Глава 2
6 сентября 2022 г., 00:00
В свете позднего утра Гиб задумчиво, как произведением искусства, любовался светозарнейшим: безмятежным и идеально совершенным, как фарфоровая кукла с шёлковыми волосами по пояс, изящным и хрупким в своей белоснежной мантии, да ещё и на фоне подошедшего к нему Варга. Уж насколько молодым выглядел Пух, но Таоли так вообще смотрелся юнцом. Хотя это как раз было понятно: коренные долинцы говорили, что их священные Дэйвэны стареют вдвое медленней обычных людей. Император что-то шепнул склонившемуся к нему Варгу, но тот отрицательно качнул головой и едва заметно пожал плечами. Выпрямившись, он обвёл глазами окрестности и, заметив двоих соклановцев на крытой галерее, жестом запросил подкрепления. Гиб в ответ кивнул и направился к лестнице, почувствовав, что Пух последовал за ним.
— Ты не обязан, — спускаясь по ступенькам, негромко напомнил Гиб на всякий случай, хотя он и рад был обществу любовника. — Варгу, наверное, нужно что-то уточнить у кигги из местных, а у меня с ним хорошие отношения ещё с Тюленьего. Он так-то мой кровный двоюродный дед.
— Рад буду помочь — тебе и ему, — хмыкнул позади Пух. — Я могу знать и побольше местных.
Быстро пробравшись сквозь толпу мелких долинцев, Гиб подошёл к помосту и уважительно склонил голову перед императором, старательно скрывая невольную радость от искренней улыбки Таоли. Когда он поднял взгляд, на лицо светозарнейшего уже вернулось прежнее спокойное выражение — лишь яркие серые глаза смотрели тепло и понимающе.
— Здорово. Гиб, местный молодняк где-то вне крепости разминается боями? — без лишних церемоний спросил Варг — но по-долински, демонстрируя неизменное уважение к императору.
— У нас вообще-то есть площадки для корда и тренировок, — тоже на долинском ответил Гиб, вежливо и чуть озадаченно. — На тренировочную Холт даже заманил одного из местных аристократов: натаскивать молодь на ножевой бой. По вечерам он нам так задницы надирает, что ребятки со злости орут, как морские быки в гоне, — он даже усмехнулся. — А когда площадка свободна, в другое время, он занимается с нами… с теми, кто не совсем безнадёжен. Но в последнее время… — в голову постепенно закрадывались подозрительные мысли, — там как-то слишком свободно. А молодняк стабильно свежими фингалами светит…
Гиб умолк, осознавая. Его догадку тихо подтвердил тощий старикашка, согнувшийся перед императором в какую-то невозможную загогулину:
— Светозарнейший, они приходят из крепости и дерутся на нашем поле. По всему полю. Почти всю пшеницу потоптали. А в наделе нашей семьи это единственное поле, которое можно пахать, — после схода селя…
— Сель? — прозвенел ангельски мелодичный голос Таоли. — Когда? Мне не докладывали.
— Давно, семь лет назад. Ещё в Чёрные годы, — мелко затряс подбородком старик. — С тех пор наши поля завалены, расчищаем их потихоньку. Сыновья и зять с войны не вернулись, в семье из мужчин остался я один, а там такие глыбы — мы с женой, дочкой и невестками впятером с места сдвинуть не можем. Засеиваем их клочками, но большое поле — наша основная возможность оплатить налоги и выжить самим.
Во время стариковского рассказа Пух едва заметно толкнул Гиба локтем и указал глазами в сторону. Через толпу долинцев к ним направлялись Стальной и Холт. Гиб при виде отца не смог сдержать улыбки, как, впрочем, и Пух.
— Я ничего не говорил, когда они бегали за невестками — обе сейчас на сносях. Я всё понимаю, — горестно выдохнул старик. Краем глаза он наблюдал за подошедшими кигги, которые начали традиционно приветствовать друг друга, и надежды в его просящем тоне оставалось всё меньше. Совсем упавшим голосом он выдохнул: — На поле они вытоптали всё, над чем трудились беременные женщины. И нам, и родившимся детям будет нечего есть зимой. Те, из крепости, ещё цепляют мою внучку, хотя моя дочь просила их не приставать ни к ней, ни к внучке…
— Дедусь, они трогали их? — к старикану подошёл самый высокий и плечистый из кигги и легко поднял его под мышки, пытаясь как-то выпрямить беднягу, дышащего ему в ляжки.
Несчастный аж крякнул от напряжения и испуга, но до конца не разровнялся и согбённо замер, с ужасом глядя на бесцеремонного амбала.
— Фрей! — тихо предостерёг светозарнейший, и кигги, понимающе хмыкнув, поставил старика на землю, а сам присел перед ним на край императорского помоста, чтобы смотреть глаза в глаза.
Под внимательным и требовательным взглядом согбенный бедняга вспомнил, что до экзекуции ему задали вопрос.
— Руками не трогали, но словами можно задеть сильнее…
— Так, дедусь, заденься внимательно. В следующий раз ты сам или внучка твоя скажете этим охламонам, что я лично… Ты ж знаешь, кто я?
— Фрей Путеводный? — покосившись на императора, проскрипел старичок.
— Угу. Вот лично Фрей Путеводный сломает им руки, если они хоть пальцем коснутся долинки против её воли. И уши пообрывает тем, на кого пожалуется именно твоя внучка. Если меня не будет поблизости, достаточно прийти сюда, в Западную крепость и попросить любого бойца провести тебя к Холту или Гибу, — Стальной кивнул на соклановцев. — Расскажешь им, они всё разрулят. А твои беременные невестки пусть покажутся врачам крепости — детишки будут крупные, лучше подстраховаться. Да и сам покажись — кривой ты какой-то. Холт, распорядись… и ежедневный паёк им до весны определи: молока, творогу, яиц и прочего. Понял, дедусь? Зиму переживёте. Если совсем тяжко будет, можно детишек в общинный дом отдать на время. А вот с топтунами полей… — повернулся он к остальным кигги.
— Я выясню, — вызвался Гиб. — Видел ребят с синяками, заработанными явно не в крепости.
— Надо будет организовать ещё одну тренировочную площадку, — задумчиво проворчал Холт, — и поставить за ней следить кого-нибудь понадёжней из молодняка, если они так от Гуйгэна бегают…
Бойцы, переглянувшись, понимающе усмехнулись.
— Ты организуешь тем, кого найдёт Гиб, ещё и тренировки по переноске тяжестей, — величественно сообщил Холту император. — Для начала пусть потренируются в наделе нашего достойного подданного: уберут с полей камни и сложат из них изгороди вокруг. Потом поможете с расчисткой полей всем остальным, пострадавшим от селей.
Таоли властно кивнул молодому долинцу, почтительно стоявшему поодаль с карандашом наготове, и тот мигом подбежал к нему, открывая висевшую на поясе книжечку.
— Выплатить из казны нашему достойному подданному компенсацию в цену пшеницы с вытоптанного поля. Ответственному за взаимодействие наместных служб с гарнизоном Западной крепости, который отказал в помощи нашему подданному, сообщить о моём разочаровании.
Стальной негромко хмыкнул по-киггски:
— Хорошо хоть светозарнейший не придумал на наших топтунах поля пахать.
Император сверкнул суровым взором, стерев ответные ухмылки стоявших рядом бойцов, и ледяным тоном заметил — тоже на киггском:
— Прекрасная идея. Холт, обдумай её.
Старичка, вновь согнувшегося каралькой и беспрестанно бормочущего благодарности, вежливо увели долинцы из императорской свиты, а сам Таоли, убедившись, что просители справедливости наконец закончились, величественно поднялся с кресла:
— Холт, ты обещал обед.
— Ага, Тао, для тебя наверняка уже готова вторая порция. О первой мы с Фредом уже позаботились, чтоб не остыло, — широко улыбнулся Холт. Он отработанным движением опытного задиральщика юбок стянул белоснежный чехол и вручил подбежавшему эконому, а затем взвалил любимое кресло на плечо. — Давайте все в мой кабинет. Надо кое-что обсудить.
— Что ж ты так неуважительно с нашим светочем? — ехидно промурлыкал Пух. — Командуешь им как юнцом, который неспособен сам принять разумное решение. Навязываешь своё грубое наёмничье общество нашему чувствительному, тонкой душевной организации правителю…
— Холту позволено называть меня по имени как одному из моих друзей… немногочисленных, — бесстрастно-вежливым тоном проронил император. — Потому его обращение ко мне соответствует нормам приличия больше, чем чьё-то другое.
— Ох, простите, светозарнейший, чернь неприличную, без серебряной ложки во рту рождённую и должным воспитанием обделённую, — низко склонился перед повелителем Пухнявый. — Тяжёлое детство на Островах учит дела делать, а не болтать о них. Да и не с нашим косноязычием радовать божественного Дэйвэна сладкими речами…
— Пух, — тихо позвал Стальной.
Но Таоли, не обратив ни малейшего внимания на столь показное самоуничижение, властно коснулся плеча Фредерика и величественно направился за Холтом. Трое его телохранителей закружили вокруг, ненавязчиво раздвигая толпу верноподданных. Стальной поднялся и, обняв за плечи Гиба и Пуха, повлёк их вслед за повелителем. Холт с любимым креслом на плече чуть притормозил и пристроился рядом с императором, виновато ворча:
— Светле… светозарнейший, я ж и правда могу что-нибудь не то на людях ляпнуть. Ты меня поправляй, если как-то оскорблю тебя. Можешь пнуть, если что, и я заткнусь… Кстати, а могу я вашим индюк… гордым аристократам сказать, что сам великий ты меня другом назвал?
— Конечно, — милостиво кивнул Таоли. — Боги предсказали мне неожиданную дружбу с тобой ещё до нашей встречи.
— Да ладно?! Круть! — Холт от восторга аж подкинул на плече тяжеленное кресло. — А до какой встречи? Когда мы за тобой с собаками гонялись или когда ты меня с Алчем на корде в пузо бил?
— Считай, что я тебя пнул, — сдержанно сообщил император — и Холт тут же захлопнул рот. А Таоли невозмутимо добавил, поясняя: — Перед кордом.
Пух с любопытством прислушивался к их разговору, запоминая интересные факты и явно намереваясь позже вызнать о них побольше. Стальной с улыбкой выслушивал от Гиба краткий отчёт на вопрос «как дела». Холт вместе с креслом сунулся в дверь перед посторонившимся на всякий случай Таоли. Но всё, в том числе и кресло, прошло благополучно: дверные проёмы в крепостях сделали выше и шире, когда боевой клан назвал Долину родной хранимой землёй, а император признал бойцов и их семьи своими подданными — после официальной присяги. Их дружная компания свернула в короткий коридорчик, ведущий в облюбованный Холтом кабинет, и тут Стальной, всё расспрашивавший сына, поинтересовался:
— Как Моэми поживает?
Гиб заметил, как при этом вопросе чуть дрогнула фарфорово-невозмутимая маска Таоли. Даже Пух рядом дёрнулся и прищурился, глядя на императора: наверняка тоже засёк реакцию светозарного. То, как Таоли ревновал отца к его бывшим женщинам и даже к некоторым старым приятелям, казалось Гибу всё же милым. Причём видно было — Гибу так точно, — что император такой своей реакции стеснялся и пытался её сдержать, но не справлялся. А вот Пух, наоборот, никогда не упускал возможности проехаться по непомерному светозарнейшему эгоизму, недоверию к Стальному и желанию загнать его под каблук. Скорее всего, причина была в том, что как раз Пух и был в числе тех приятелей отца, к которым Таоли ревновал.
Гиб не собирался обижать Пуха критикой его отношения к императору: в конце концов, люди взрослые — сами разберутся. Да и не знал Пух многого. Того, например, каким загнанным выглядел Стальной, когда в начале войны приезжал на Тюлений и забивался в свою комнату, не желая никого видеть. Тогда он, непривычно подавленный и усталый, подпускал к себе только Хони и Гиба, позволяя молча сидеть рядом и возиться с рыболовными снастями. Сыновья единственные видели, как напряжённо и отчаянно он размышлял, а потом вновь натягивал хорошо всем знакомую маску абсолютной уверенности в себе и уходил к соклановцам. Наверняка Пух его только таким и знал. А вот Гиб с Хони сразу заметили перемены в отце, когда он неожиданно явился на Тюлений вместе с Таоли… Жаль только, они поначалу перепутали хорошие изменения с плохими.
Пуха, конечно, инстинктивно подбешивала бесплодность его выверенных колкостей и совершеннейшая невозмутимость светозарнейшего. Пух снова и снова пытался хоть как-то задеть Таоли — не выходя при этом за рамки приличий. Гиб, глядя на отца, так же в это не вмешивался. Благо, их небесно-идеального повелителя абсолютно не беспокоили какие-то земные каверзы. Серебряный император общался с богами и думал о своём народе — что ему какой-то ехидный кигги? Волноваться из-за возможного наказания для Пуха тоже не стоило, если Стальной не видел в этих пикировках ничего страшного. Отца они вроде даже забавляли.
— Мама чувствует себя хорошо, — отрапортовался Гиб. — Говорит, что гораздо приятнее рожать от воспитанного человека: дочки рождались гораздо добропорядочнее и проще, чем я. Теперь у неё две мелких козявочки: одна только лапками шевелит, а вторая вовсю ползает и даже немного ходит. Над ними квохчет куча бабок и прабабок со стороны их папани — я сам уже запутался, откуда столько взялось. Но мама вроде всем довольна.
— Хорошо, — улыбнулся отец. — Мы встретили муженька её у наместника, но ты ж понимаешь, какое там общение: с Тао — с придыханием и поклонами, со мной — официально и односложно. Даже в гости не пригласил — ревнует, калека. Но ты навещай мать почаще. Сам понимаешь: ей с мелкими сложнее сюда выбраться. Моэми всегда будет рада тебе, а сестрёнок, когда подрастут, с шеи не снимешь, уж поверь.
Гиб кивнул, ощущая в душе облегчение: отец всегда чувствовал его тревоги и помогал найти способы их разрешения. И если Стальной прямо сказал, что сын не будет помехой новой семье матери, значит, зря у Гиба вообще возникли такие сомнения. Он как можно незаметнее для других, но с искренней признательностью стиснул отцовскую ладонь, а тот крепче прижал его к себе за плечи, шепнув:
— Ещё какие-то сложности?
— Не… не совсем… — тихо пробормотал Гиб, но всё же решился заговорить об одной мысли, которую обдумывал уже давно. Хотя и начал издалека: — А как бы ты отнёсся, если бы два бойца решили жить вместе — ну вдвоём, без жён?
Пух неожиданно споткнулся, но Фредерик машинально поймал его за руку, не дав сильно пошатнуться, и внимательно посмотрел на сына:
— Если бойцы выполнили долг перед кланом, если у обоих есть сыновья и дочери и они достойно их растят, пусть живут себе на здоровье. Я точно не буду против. А кто?
Гиб чуть замялся с ответом, и Пух его опередил:
— Горлаш и Остряк, но пока сомневаются. Они уже давно живут двумя семьями в одном большом доме, а сейчас думают отпустить жен и наложниц, если те захотят замуж.
— Гор и Свен ребята надёжные. Думаю, лишних хлопот клану не доставят, — пожал плечами Стальной.
Гиб сглотнул неожиданно горькую слюну и остановился, придерживая дверь и пропуская всех в кабинет Холта. Он не думал, что его так сильно и остро — до обжигающе колючих иголочек обиды в солнечном сплетении — сможет задеть такой явный перевод темы Пухом. Аккуратно прикрывая за собой створку, Гиб постарался не обращать внимания на разливающийся от живота по всему телу липкий жар и успокоить зачастившее вдруг сердцебиение. Он поразмыслит над этим позже, один. Может, Пух не понял, что Гиб прощупывает почву ради их пары? Или Горлаш с Остряком его попросили узнать — и он не мог упустить такой случай? Или боялся, что Стальной будет против? Но Гиб точно знал: отец никогда бы не запретил ему даже таких отношений… Нет, нужно сегодня же прижать Пуха к стенке и серьёзно поговорить.
Пока Холт пристраивал кресло на законное место за письменным столом, Таоли величественно прошествовал к большому окну с видом на главную крепостную площадь. Освещённый солнечными лучами столик был уже накрыт. Император скромно расположился в уголке, под самой портьерой, и начал стягивать перчатки с тонких пальцев. Пух что-то замялся, а Стальной, вновь обхватив плечи сына, пристроился на соседнем с Таоли стуле, усадив Гиба с другой стороны от себя. Пух наконец перестал канителиться и сел напротив Стального, даже потолкавшись с ним в шутку ногами под столом.
— Гиб, тебе сегодня отчёт от разведчиков не приносили? — поинтересовался Холт, присаживаясь напротив, рядом с Пухом.
— Не видел вроде, — задумался тот. — После разговора пойду точно проверю.
— Ты скинул на Гиба свои отчёты? — удивился Стальной, даже замерев на миг с императорской тарелкой в руках. — Теперь он официально не секретарь, а твой заместитель?
— Не, всё по-прежнему. Это над нашим птичником подшутили… он с верхотуры грохнулся и ноги сломал, — вздохнул Холт. — Его сейчас помощник заменяет, который ещё не допёр, что не все письма, прилетевшие с птицами предназначены для Гиба. Вчера он понёс Гибу отчёт разведчиков, посланных в Проклятые земли, а Гиб в город свалил. И пока все мои помощники искали отчёт и малолетнего барана, он в поисках Гиба бегал с этим отчётом по всему городку. Если сегодня это повторилось, надо будет подобрать вместо барана кого посмышлённей.
Стальной понимающе кивнул и поставил перед Таоли тарелку, которую до того придирчиво наполнил избранными кусочками. Среди ломтиков овощей там были даже крохотные лоскутки мяса: хирургически точно вырезанные кусочки чистых мышц — без капли жира, хрящиков, жилок или румяной корочки. Император величественно кивнул и принялся за трапезу. Холт с жалостью погладил уже набитый живот и грустно взялся за овощи, вроде как следуя примеру светозарнейшего.
Таоли, заметив это, кивнул ему с одобрительной улыбкой. Холт на это вздохнул:
— Пока наша молодёжь на Испытания не заявилась, я хотел поговорить насчёт воды. Мы тут узнали, что дети бегают купаться к старому руслу…
— Но это же вредно! — заволновался император.
— Угу. Мы сами недавно узнали. Это для мелк… коренных долинцев твои слова — закон. И для взрослых кигги. А нашей молодёжи это показалось вызовом. Последствий-то сразу не видно. Как-то упустили мы со старейшинами этот момент.
— Мы с Фреем тоже, — искренне опечалился светозарнейший.
Стальной, слегка склонив голову, задумчиво воззрился на императора. Гиб знал этот взгляд: отец смотрел так на сыновей, прежде чем хорошенько им всыпать. Но сейчас было непонятно, кому именно всыпать: купающейся в отравленной воде молодёжи, недогадливым старейшинам и Холту или самому Таоли, самовольно признавшему вину за них обоих. Хотя, скорее, всем скопом.
Гиб помнил, как злился отец, когда внезапно выяснилось, что проклятием Готрона и в десятилетнюю войну с Долиной, и после смерти Айялы Снежной была река, что текла из рудников. А всего-то стоило заинтересоваться сухим руслом, проходившим через Западную крепость в Проклятые земли. Мутно-ржавые воды Тра́вицы по «новому» руслу — явно рукотворному прямому каналу — направлялись в Ахерон. Мощные шлюзы перекрывали старое ложе реки: на удивление пустынное и совсем не заросшее, что было очень необычным для плодородных земель Долины.
Дядя Аль — вместе с набранной им командой таких же прибабахнутых умников — загорелся изучением этого феномена. Они обнаружили, что почва, покрытая куцей травкой, была когда-то сильно чем-то отравлена: Гиб помнил их невнятные стоны про тяжёлые металлы и какие-то соединения. А при изучении воды рудничной реки эти бесноватые вообще перестали употреблять понятные слова и перешли на вопли и визги. Тут светозарнейший император и догадался о сути проклятья — сам. Боги отказывались откровенничать на эту тему, как понял Гиб из случайно подслушанного и, признаться честно, очень громкого разговора отца с Таоли. Они оба до того искренне полагали — как и большинство долинцев, что проклятие тогда не было направлено на Готрон.
Было ли это действительно сделано по приказу Айялы Снежной, во что отказывался верить Таоли, или самовольным решением кого-то из её сановников — выяснить так и не удалось. Все причастные погибли при чистках Энрико Безумного или на войне с Итиланом. Но факт оставался фактом: мутный поток из рудников уже лет десять нёс беды и болезни несчастным землям бывшей империи Готрон. Сейчас, конечно, шлюзы были открыты и речка Тра́вица несла свои рыжие воды в Проклятые земли, но последствия были уже видны. Не было ничего удивительного в том, что архины, выросшие за это время без текущей к ним отравы, ныне поражали размерами и живучестью даже старых долинцев, которые обороняли Западную крепость от бурых чудовищ уже десятки лет.
— Я тут подумал: сегодня же Дик проходит Испытания, — скромно потупился Холт. — Он не мог не знать об этих купаниях. И об императорском указе он тоже знал.
— Хочешь повесить на него разруливание вашего косяка? — язвительно поинтересовался Стальной у любимого друга, на что тот всё так же смиренно ответствовал:
— Угу. Ещё на тебя с Таоли. Дика мальчишки уважают. А все вместе вы сможете основательно пропарить им мозги.
— Фрей, я сам поговорю с мальчиками. Очень аккуратно. — Светозарнейший успокаивающе погладил своего хранителя по руке.
— В тебе проснулся коварный интриган? — с неожиданно задорной улыбкой посмотрел на него Стальной.
«Утибоземой, какие мы теперь взрослые!» — машинально договорил в голове Гиба голос отца. Эти фразы он выдавал всякий раз, когда подросший ребятёнок впервые пытался ему соврать. Детей в доме отца было достаточно, чтобы Гиб понял, что это неизбежный этап мелкой жизни — своевременно опознаваемый и пресекаемый взрослыми кигги. У долинцев, очевидно, воспитание отличалось, и Стальной в этот раз явно предвкушал исправительные мероприятия. Но Гиб даже не мог представить, как их возвышенного императора можно было в наказание, например, по заднице отшлёпать? Хотя сам Гиб, по зрелом размышлении, не отказался бы хорошенько выпороть Пуха за некоторые его поступки…
— Кстати, есть тут у нас один фрукт, — заметил Холт. — Он интересную идею предложил: чтобы вода не пропитывала землю, сразу из шлюзов упихать её в трубы и таким манером вывести за нашу крепость.
— Какие трубы? — скептично хмыкнул Стальной. — Эта водичка даже сталь подъедает — трубы протекут через пару лет. Да и нет у нас столько стали.
— Глиняные трубы. Фруктик местных гончаров так заколебал, что они вылепили вместе с ним батарею ведёрок, обожгли и что там ещё с этими горшками делают… В общем, половина вёдер в речке купалась, вторая половина — с водой, закрытая крышками на солнце стояла. Раз в месяц мы их местами меняли — и за лето вроде ни одно не протекло. Разбили, правда, несколько…
— Керамика, — задумчиво протянул император.
— Угу. Фруктик на местную черепицу насмотрелся и предлагает трубы делать по схожему принципу: чтобы одна в другую вставлялась. Если треснет один сегмент, перекрываем нужный шлюз и быстренько меняем треснувший кусок трубы на новый.
— Как бусы… — с задумчивым интересом протянул Стальной. — А если наладим производство таких труб, мы ж эти бусы далеко за крепость сможем вывести… И в столице каменные водоводы обновить. И в сточных канавах применить… А глины подходящей у нас хватит?
— Весной Фруктик напросился в Проклятые земли с разведчиками. Ниже в долине, где Звонкая река сливается с Тра́вицей, наковырял глины и приволок вместе с ребятами в крепость. Из неё-то с гончарами вёдра и лепил. Фруктик говорит, там этой глины — огромные пласты.
Всё-таки не зря Холта так уважал и ценил отец: пусть он не был силён в интригах, но голова у него очень даже соображала. Сумел же он вычленить из бесконечных фруктиковых фантазий реальные и полезные идеи. Сам Гиб уже отказался от мысли применить себе на пользу смекалистые мозги шиложопого парнишки, а Холт, смотри ж ты, смог. И даже припряг Фруктика к воплощению в жизнь этой задумки так, что тот не остыл за несколько месяцев и не бросил всё на полпути. Ум юного Фредерика, конечно, поражал остротой и смелостью идей, но образом мышления был непривычен не только кигги, но даже местным долинцам-старожилам.
Гиб ещё год назад приметил смышлёного парнишку, который сбежал из клана «каланов» и прибился к долинскому каравану, чтобы пройти Испытания на глазах у кровного отца — уже легендарного среди кигги Стального Фолга. Фрукт из «каланов», как и многие его братья названный в честь отца, очень походил лицом на младшего тёзку — Дика из «тюленей». Даже глаза у обоих были одинакового янтарно-жёлтого цвета с карей каёмкой. Только Дик рос гораздо более крупным. Но когда прошлой осенью мелкий Фруктик вышел против архина с необычной, явно самодельной рогатиной и как-то очень быстро его завалил, Гиб даже не удивился. Хотя характер у парня был тот ещё, и Гиб достаточно быстро оставил попытки завлечь его в Тайную службу под своё начало и ограничился лишь углублёнными уроками долинского языка.
Сейчас кровные братья общались гораздо реже: их лингвокультурные занятия Гиб завершил ещё весной и посоветовал ученику заняться практикой с носителями языка. Фруктик теперь мог свободно болтать с местными — и достал уже почти всех умельцев в округе попытками ученичества и внезапными безумными идеями. Западная крепость стала явно тесной для широкого полёта мысли мелкого Фредерика, и Гиб собирался поговорить о кровном брате с отцом, чтобы сплавить беспокойного умника в Лунный дворец. Да и в крепости без его шуточек стало бы явно безопаснее. Но Холт оказался прозорливей.
— Фруктик — это Фредерик из «каланов»? — словно невзначай уточнил Таоли, отвлекаясь на миг от трапезы.
Затаив невольную улыбку, Гиб старательно удерживал на лице невозмутимое выражение. Похоже, до сих пор никто, кроме него, не был в курсе, что светозарнейший осведомлён о кровных детях Стального лучше всех в Долине. Столько не знали даже отец с Пухом. При каждом визите в Западную крепость, когда Таоли оставлял своего хранителя наедине с Гибом — «дабы не мешать общению отца и сына», — он всё свободное время посвящал беседам с кровными детьми Стального. У него это ещё и настолько удачно получалось — Гиб поначалу сам верил в «случайность» таких встреч. Но после десятка совпадений он сопоставил рассказы своих собеседников и таки сделал выводы.
Дело было наверняка всё в той же ревности. Гиб точно знал, что в разговорах со светозарнейшим все его кровные братья как-то неожиданно для себя сворачивали на обсуждение семей. Польщённые искренним вниманием самого императора парни выбалтывали всю подноготную, особо подробно — про матерей, которых многие хотели выкупить и привезти в Долину. Самое интересное, что все появившиеся таким образом одинокие женщины вскоре выходили замуж. Их избранники — приличные неженатые или вдовые мужчины — совершенно случайно то ошибались адресами, то оказывались недавно переехавшими соседями, то удачно, просто по велению души помогали милым женщинам, попавшим в затруднительное положение.
Незаметно и ненавязчиво Гиб наблюдал за удивительно искусными операциями по выдаче замуж любовниц отца и с восхищением признавал, что и внешне, и для самих участников это выглядело исключительно стечением обстоятельств. Не прослеживалось никакого явного влияния императора, но у отца не оставалось ни малейшего шанса встретить хотя бы одну из бывших любовниц свободной и готовой к интрижке. А ведь с каждым годом в Долине появлялось всё больше кровинок Стального — чего только стоило появление целого десятка молодых «волков» на позапрошлых Испытаниях! В своё время отец хорошенько порезвился на Островах… Но Таоли не отчаивался и терпеливо продолжал сплетать нити судьбы самым выгодным для себя образом.
Зато все кровные братцы, впечатлённые близким общением со светозарнейшим, проникались великой ролью Стального Фолга в жизни Долины и его сильной занятостью, и старались общаться с отцом только по делу, не особо отвлекая его по пустякам. Чего, видимо, Таоли и добивался. По рассказам Пуха создавалось впечатление, что император и в Лунном дворце ведёт себя так же эгоцентрично и собственнически по отношению к отцу. Но Гиб точно знал, что Хони и Дика это не напрягало: они обожали Таоли и относились к нему откровенно покровительственно — даже не как к императору, а как к младшему приятелю. И в случавшихся размолвках между Таоли и Фредериком его сыновья всегда были на стороне светозарнейшего.
Гиб тоже, несмотря на подколки Пуха, не видел в любовнике отца «заботливую мамочку» или «коварную разлучницу», но делиться этими мыслями он ни с кем не собирался, предпочитая отмалчиваться. Пух воспринимал молчание как поддержку, и Гиб не хотел его разочаровывать или огорчать. Но в душе императорское собственничество не осуждал, видя в этом лишь подсознательный страх потерять любовника. И Гиб его вполне понимал.
