неловкость, солнце и печаль

ветер порывисто рванул за куртку. шигараки еле удержался на ногах, сразу же упираясь локтями в стену и оседая на бетонный пол. вид с крыши холодный и печальный. настолько, что ничего печальнее уже и не придумаешь. в голове каша, центрифуга — всё как будто затянувшийся сон и сверху ещё безуспешные убеждения о том, что ничего в этом нет страшного, и что не нужно себя ни за что винить. небо такое серое и безжизненное, как будто злобное и расстроенное, как его взгляд, когда шигараки посмел открыть рот в сторону своих чувств. так глупо, смешно, безнадежно! нет, это не ошибка, это не стыдо, — шигараки старательно затыкает антимонии негативных мыслей, как учила тога. но если бы не это, всё было бы хорошо! — негативные мысли убедительнее, потому что их авторитет явно больше хлипенькой самооценки шигараки. на глаза наворачиваются слёзы. шигараки усиленно втягивает их обратно, говоря себе, что расстраиваться не из-за чего, что это глупо — ну отвергли и отвергли, что дальше? мир не разрушился, из дома не выгнали, одноклассники не узнали и не узнают, небо как было зимним и молчаливым, так и осталось. ничего не поменялось. и от этого, наверное, обидно. он вывернул целую человеческую подростковую душу, а всё осталось прежним. хотя нет, отношение даби к нему, кажется, поменялось с юга на север. ну, подумаешь, какая разница! как будто на нём земля заканчивается, что за глупость?! не заканчивается, конечно же нет. но для шигараки почему-то закончилась. на душе пускай и легко, но пусто. лучше бы там была тяжесть влюбленности, а не «ты мне нравишься» сроком два часа назад. и не потупленный взгляд, и не поджатые губы, и не грубый тон, и не насмешливая улыбка, и не даби, и не он. почему он так отреагировал? неужели он действительно ничего не чувствовал к шигараки? а как же все те взгляды? шигараки бессознательно смотрит вперёд, на леденеющий черный горизонт за городом, на верхушки голых деревьев, на железные крыши домов. смотрит и думает, что в этом пейзаже свободы больше, чем во всех его чувствах. но гораздо меньше, чем в его воображении. напридумывать себе — плевое дело, чем он и занимался последние полтора месяца, пока готовился к признанию. собственно, это легко, доставайте блокнотики на спиралях и ручки с котятами: первое: ни в коем случае не задумываться о том, что мурчащее развязное общение может оказаться для него обыденным и применяемым ко всем. второе: любое, даже малейшее соприкосновение, считывать, как порывы искренней любви и желания касаться. третье: глаза — зеркало души. если он смотрит больше трёх секунд, то это однозначно крепкая, страстная любовь до гроба. шигараки уткнул голову в подогнутые колени и тихо застонал от отчаяния. влюбленность очевидно застелила его глаза розовыми стёклами, совсем этого не скрывая, потому что была уверена, что мальчишка будет думать больше, чем ничего. но шигараки, наслушавшись тогу и её «сердце всегда подскажет», упрямо верил в то, что всё взаимно. это был перерыв перед английским. в тот день удивительно ярко светило солнце, украшая иний на окнах. в классе никого не было, только солнечные лучи ломаными линиями ложились на одиночные парты. шигараки склонился над учебником, переводя текст и отвечая на вопросы после него, потому что вчера вместо домашки переписывался с химико насчёт ситуации с даби. — а-а, бездельник, домашку не сделал? — чужие руки, вылезшие откуда-то сзади, уперлись в края парты. даби нагнулся вперёд, ощутимо нависая над шигараки. — помочь? — ты ни бэ, ни мэ в английском. соу гоу фак йорселф! — шигараки закинул голову, снаружи выглядя безэмоционально, а внутри уже представляя себя аркой фейерверков в романтическом аниме. даби — искусство! — сказал голос в голове, и шигараки невольно кивнул ему, утопая в глубине морских вод напротив, смотря на чёрные, жёсткие волосы, и скурпулезно всматриваясь в каждый точёный изгиб лица, созданного явно линейке. — какой же ты злой, — даби положил руку ему на голову, вернул в исходное положение, вниз к учебнику, и ребром ладони легонько ударил между лопаток. — станешь горбатым — гроб тяжело подобрать будет. шигараки усмехнулся, но спину ровной держал до конца дня. сейчас этот момент кажется таким фрэндли, что сердце щемит, но тогда шигараки принял его за искреннюю, чистую любовь и заботу о чужом здоровье со стороны человека, который у врача был последний раз в пять лет. небо серое-серое, даже неприятно как-то, выпуклое облаками и завернутое на горизонте. шигараки протягивает руку, подставляя её весеннему прохладному ветру. точно, до весны всего ничего, уже и талым снегом пахнет. обидно, что этот переходный загадочный момент теперь будет плотно ассоциироваться с подростковой неудачей. шигараки смотрит на носки ботинок и невольно думает. начало зимы. ещё не холодное, но уже и не тёплое: шапку можно не надевать, но отсутствие шарфа начинает напрягать. день был тоже солнечным. и солнце снова игралось, только не на партах, а на низких, хрустящих сугробах. даби присел в один из таких, только повыше, откинулся назад и смотрел в испещренное размытыми облаками небо. шигараки стоял рядом, боясь отморозить задницу и просто намочить одежду. а ещё чтобы смотреть на даби во всей красе. тот лениво перевернулся со спины на живот, согнул ноги в коленях и деловито покачал ими, хлопая покрасневшей от холода ладонью рядом с собой. — устраивайся, зайчик. — че сказал? — говорю, ложись рядышком. расскажи, как день на работе, как спина? шигараки уверен, в тот момент его лицо разделилось на два: одна часть сияла улыбкой умиления, а вторая со скрипом пыталась оставаться безэмоциональной и даже немного брезгливой. немножко потоптавшись на месте ради приличия, как будто его приглашают в постель сексом трахаться, шигараки лёг рядом и сразу же упёрся взглядом в лазурит; у даби зимой глаза всегда темнели почему-то. эта супружеская сценка чисто мужской дружбы выглядела сейчас, на холодной ледяной крыше, совершенно безобидно. шигараки от осознания откинул голову, ударяясь затылком об стену и тихо шипя сам на себя. вечером того же дня, нагулявшись вдовль по узким белым улочкам и навалявшись в снегу на десять лет вперёд, даби упрямо шёл с шигараки до его дома. шигараки, сдерживая внутри всеми силами рвущееся наружу сердце, что-то невнятно тараторил о значимости песчанок в природе. даби заинтересованно слушал и соглашался, даже пытался в оппозиционные аргументы, но каждый раз проигрывал ходячему справочнику зоологии. — зачем тебе эти зверушки… — они интересные! — это был риторический вопрос, — даби усмехнулся, останавливаясь рядом с домом шигараки. последний же искал любые способы оттянуть момент расставания. повисло молчание. вроде бы уже пора прощаться, но почему-то никто первым говорить не начинал. шигараки внутри ликовал предположительному желанию даби побыть вместе ещё немного, но снаружи, опять же, оставался непоколебимой стеной. разве что смущенной лекцией о песчанках. — а у тебя какая любимая зверушка? — даби поднял взгляд от своих тяжёлых ботинок, на которые молился шигараки, и бесстрашно столкнул свои ледяные воды с мрачным, заходящим солнцем. — не знаю даже, — шигараки отвел глаза в сторону. — капец, — кратко резюмировал даби и раскинул руки для чисто мужского объятия. шигараки чисто по-мужски осторожно, почти не касаясь, потрепал его по плечам, по-мужски просовывая руки под мышками. даби же, не стесняясь, сдавил его, сцепляя руки на уровне лопаток, с смешком отрывая от земли. у шигараки помутнилось в голове. он прижался щекой к чужому плечу на секунду, пытаясь убедить свой мозг, что этот момент нужно запечатлеть на всю жизнь, но пелена радости, уже окутавшая сознание, оставила это объятие очень смутным воспоминанием. шигараки снова посмотрел вперёд, на расходящиеся облака. солнце очень слабо пробивалось сквозь них, освещая оранжевым открывшуюся полоску неба. это было в спортивном зале, ближе к четырем часам дня, совсем недавно, может, неделю назад. солнце тогда уже садилось, но его лучи ещё лежали косыми линиями на потолке и стенах, выглядывая из высоких окон. тогда шигараки записали на соревнования по волейболу, предупредив его за день до них. он и его физическая подготовка оставляли желать лучшего, но в волейболе шигараки был далеко не последним, так что было ожидаемо, что если один член волейбольной команды заболеет, на его место позовут томуру. переодевшись в спортивную форму, шигараки брякнул ключами и, открыв дверь в зал, вошёл в тихое, залитое тёплым светом помещение. взяв мяч из кладовой, он кое-как натянул сетку, приложив к этому все свои несуществующие силы. подавать снизу у него получалось куда лучше, чем сверху, потому что вторым способом его рука безвольной тряпкой била по мячу, из-за чего тот вроде и перелетал сетку, но дай бог не цеплялся за неё. верхняя подача выглядит солиднее — тут не поспоришь, так что шигараки принялся старательно набивать руку, вспоминая всё, чему его учили. подкинув мяч, он занес руку для удара, напрягая. в следующую секунду мяч долетел до сетки и слабо перевалился через неё. — мощно, — неожиданно сзади раздался знакомый голос, и шигараки испуганно обернулся, надеясь не увидеть его. даби стоял, облокотившись на стену у двери в раздевалку. в белой майке и синих шортах по колено он выглядел… однозначно красиво. руки сложены на груди, вены на них напряжены нитями. плечо искусно, почти картинно упирается в оранжевую стену спортзала, пока другое дергается в своеобразном приветствии. даби отлепляется от стены и подходит чуть ли не вплотную, заставляя шигараки закраснеться до остановки сердца. — рука — макаронина, — он сказал это самым тренерским тоном, который шиагарки когда-либо слышал в жизни. тренерским, но при этом жутко обжигающим. — и кидаешь криво. направляй руку прямо, оке? шигараки уверенно кивнул, снова настраивая свой мозг на то, что даби — друг в моменты, когда они вместе. снова подкинув мяч, он ударил по нему и тот уже более уверенно перелетел за сетку, падая в полуметре от неё. но, шигараки клянется, перед ударом он почувствовал взгляд. такой, каким смотрят на любимое пирожное после тяжёлого дня. такой, каким обычно одаривают только самых близких и, может быть, желанных людей. да что там почувствовал, он видел его! глаза даби, потемневшие в сто крат, сузились, явно не с тренерской любопытностью пробегаясь от ног шигараки до головы, по напряженным мышцам рук, зацепляясь за чужой периферический взгляд. в горле моментально пересохло. шигараки почувствовал себя в опасности. он отступил на шаг, запинаясь об собственную ногу. и, о боже, сердце до сих пор горит от этого момента, бешено бьется, а в животе всё скручивает от тех секундных, но практически испепеляющих ощущений. даби схватил его за руку, спасая от падения, которому и без того не суждено было сбыться, ведь шигараки удержал равновесие еще до того, как даби решил помочь. он схватил его, оплетая длинными пальцами запястье, оставляя на коже невидимые ожоги. его глаза загорелись, но не бликом светлого озарения, а синим, пожирающим огнём, будто он хотел съесть шигараки без суда и следствия. второй рукой коснувшись локтя шигараки, даби, имея миллиметровое преимущество в росте, наклонился чуть вперед. шигараки, вместо того, чтобы думать о том, какой же, блять, невероятный момент сейчас происходит, старательно пытался понять, не пахнет ли от него по́том. иначе будет полнейший провал. по ощущениям это не длилось вечность, как в самой романтичной манге, это длилось буквально пару секунд и в жизни, и по этим самым ощущениям. шигараки даже не уверен, что не выдумал весь этот жар и пламя в чужих глазах. зато огонь на своей коже отчётливо чувствуется до сих пор. зачем даби схватил его тогда? подержать? ему нравится держать людей? шигараки, разочарованный сплошными ошибками и глупыми догадками собственного производства, театрально тяжело выдохнул, удерживаясь, чтобы не приложить руку ко лбу. телефон в кармане куртки звякнул. даби. — еб… ещё одно. тоже от даби. шигараки вдохнул, выдохнул, прикинул, хватит ли трёхэтажного здания для удачного суицида, на всякий случай ещё рза посмотрел на горизонт, на котором тоненько пробился лучик солнца, ложась жёлтой тенью на выпуклые облака. мотивирует. даби 6:34 p.m «Нам надо поговорить. Ты, наверное, всё не так понял.» даби 6:35 p.m «Я не хотел тебя напугать или обидеть. Я просто охуел немножко, честно» шигараки прикусил щеку, стараясь переварить эти два сообщения, которые теперь висели прочитанными в тишине диалога. даби тоже ничего не печатал. может, волновался, а может и просто не знал, что сказать. шигараки 6:37 p.m «мне неловко» красиво, прекрасно, идеально! а сколько конкретики! даби 6:37 p.m «Мне тоже» даби 6:38 p.m «Это не плохо, наверное. Так мы встретимся?» он писал с большой буквы, с точками, с запятыми, со всеми знаками, даже добавлял дурацкие улыбающиеся, плачущие, смеющиеся смайлики, причем делал это на полном серьёзе, разбавляя иронию шигараки своей буквальностью. соблюдал все правила грамматики, хотя никогда её не учил. удивительный. шигараки 6:39 p.m «ну го» шигараки 6:39 p.m «в семь в парке?» даби 6:40 p.m «Хорошо, забились.» даби 6:41 p.m «И да, ты мне тоже нравишься: ^)» солнце разогнало надоедливые тучи, и мир снова показался необъятно огромным.