Когда молчавшие кричат

— Я ухожу с тобой из Облачных Глубин, — Лань Сичень выравнивает стопы книг и свитков на столе, бросает прощальный взгляд на свой кабинет. — Ты глава клана, — медленно с паузами, сильно напрягая лицо, отвечает Сун Лань. Ему еще тяжело говорить, но он старается. — Господин Лань Цижень против твоего ухода. До Воскрешенного всего пара шагов, пара ударов сердца. Кончики пальцев касаются лица. Сун Лань слегка наклоняет голову, прижимается. — Мое место займет Ванцзы. Он давно хотел место Главного Заклинателя, — громче шепота не получается, не тогда, когда он смотрит глазами полными мягкой обволакивающей темноты. — Я с тобой. Всегда буду с тобой. Вечно холодные губы теплеют от прикосновения губ, приоткрываются. Цзычэнь целует сам настойчиво и мягко, убеждая, упрашивая благодаря. Даже не нужно было слов, не нужно действий и заклинаний. «Не бросай все ради меня», — даже не просьба, мольба черных глаз. «Я хочу быть с тобой» — Сичень целует, захлебываясь воздухом, прижимаясь так, что самому больно. — «Я пойду с тобой». Тонкие холодные губы полны благодарности, доверия. Рот приоткрывается, наконец-то пуская, разрешая. «Я сделаю все, что ты скажешь». Сичень скользит губами по лицу, собирая тонкий запах холода, будто лед так до конца и не стаял, а истончился до тонкого морозного инея. Сильные пальцы Воскрешенного погладили затылок, прошлись по плечам, стягивая одежду. Сам. Без подсказок и требований. Впервые. «Он сам», — ликующая радость окатывает кипятком — «сам». Лань Сичень смотрит в черную полыхающую черноту глаз, где бьется запертый в клетке огонь. Тянет Воскрешенного в покои, сжимая пальцы так сильно, будто боится, что Цзычэнь растает как воспоминание, как дым на ветру. Ханьфу черной лужей валится на циновку. Клановое белоснежное кроет его, скрывая от посторонних глаз, оберегая, лаская. Как и Сичень на постели прижимает исчерченного страшными шрамами своего ПрОклятого. Черные волосы кляксами растекаются по валикам на кровати. Сичень зарывается в них лицом, вдыхая запах ледяного ветра, утреннего мороза. Шелковые пряди скользят между пальцев, когда Цычень выдыхает, ласкает спину, бедра, пробирается между их телами. Лань Сичень мешает. Все сильнее прижимается, трется членом о впалый живот, об точно такой же возбужденный член. Тихий выдох похожий на стон запускает волну мурашек. Терпеть становится невыносимо. Сичень садится, закидывает худые ноги себе на плечи, наклоняется, широко лижет языком красноватую головку. Спускается ниже, где темным пятном чуть подрагивает анус. Цзычэнь коротко вздрагивает, почти кричит. Его пальцы безжалостно сминают, рвут шелк простыни. Острый мускус на языке мешается с солью. Сичень не останавливается, помогает себе пальцами. Неподатливые мышцы медленно расступаются. — Хватит, — почти невнятно произносит Сун Лань и отталкивает. В его глазах похоть. В его глазах ярость. И весь мир. За который стоило бы умереть. Запертая в темноте глаз невыносимая страсть рвется наружу, стекает с кончиков впившихся пальцев. Невероятная сила Лютого Мертвеца выходит из-под контроля разума. Цзеодзюнь чувствует себя песчинкой, легким листом вишни, который кружится в потоке ветра. Сун Лань наваливается, быстро скользит губами, кончиком носа по телу туда, где тянет и ноет от нетерпения. -Ты… — Сичень не заканчивает фразу, забыв, что хотел сказать. Он летит вниз, в пропасть от холодных губ на члене, от жаркой пустоты рта. Губы зажимают туго, плотно, головка проталкивается в невыносимую тесноту горла. Можно уже кончить только от этого. От яркого понимания, что Цзычэнь наконец поверил. За миг до конца все заканчивается. Исчезают тесные губы. Холодный воздух обдает мокрый от слюны член. Сичень со стоном тянет на себя ПрОклятого, целует, лижет куда придется. Тело полыхает нетерпением, отзывается зудом и жаждой. Цзычэнь нависает сверху. Смотрит дико. И опускается. Часто дышит. Член идет в горячее легко, словно по хорошей смазке. Цзычень выламывается в пояснице. Его член мажет мокрым по животу. Его смазка на вкус как подтаявший лед. Сичень собирает ее пальцами, ловит тягучие капли. Жалеет, что ему не дотянуться губами. Сун Лань не замечает. Его глаза закрыты. Он занят своими ощущениями. Опускается, поднимается. Ловит кайф. Черные вены на шее и груди перестают выпирать, теряются в контрасте покрасневшей кожи. Зато бледные нити шрамов становятся отчетливей, виднее. Сичень приподнимается, слизывает пот, что на плече. Цзычень останавливается, замирает. Распахивает безъязыкий провал рта. Сичень ловит его, целует бесчувственного, занятого только собственным оргазмом. По животу растекается мокрым. «Ты никуда не пойдешь без меня» — мелькает бессвязная мысль. Сиченя накрывает, отключает способность видеть и слышать. Только сжимающаяся теснота тянет, выламывает, скручивает судорогой. Перед глазами чернота. Свободная и обжигающая. Чернота его глаз. Сичень бьется пойманный в мертвый капкан этой тьмы, этих холодных губ, хриплого задыхающегося стона и немого молчания. Захлебывается. Тонет. Потихоньку его отпускает. Он выныривает в эту теплую реальность, сотканную из сильных рук в волосах, мокрого горячего тела. Туда, где остро пахнет мускусом, миндалем и морозом. Отдышавшись, Сун Лань валится рядом, пристраивает голову на грудь, закрывает глаза. Прячет сытого черного зверя в глубине. На время. В щель между занавесями просачивается алый отблеск заходящего солнца. На рассвете они уйдут. Покинут Столетний Рай, спустятся в жестокий мир полный боли и крови. Вместе.