Девушка с татуировкой демона они

      Пришедший март принёс с собой не только слякоть и грязищу, но и несколько неприятных открытий.       Первое — занятия спортом придётся оставить окончательно. Порванное ахиллово сухожилие никак не хочет восстанавливаться полностью, несмотря на проведённую полгода назад операцию. Неудачное показательное выступление на чемпионате России отправило меня на скорой в городскую больницу.       Второе — мой напарник, с которым я писала научно-исследовательскую работу по физике, женился и улетел в другую страну, оставляя меня тет-а-тет с тонной бумаг.       Третье — отцу предложил сотрудничество какой-то японский бизнесмен, из-за чего мне предстоит переехать в Токио на первый год их совместной работы.       Я всё прекрасно понимаю — высококвалифицированные авиаконструкторы нужны всегда и везде, особенно если за ними тянется большой послужной список и работа в престижных бюро. Поэтому, собрав чемоданы и договорившись со школой, чтобы окончить десятый класс дистанционно, я попрощалась с командой и тренером, а также со своим любимым шахматным клубом.       Когда мы прилетели в Токио, там уже было всё готово. Постарались отцовские партнёры — наша квартира находится на окраине престижного района, полностью подготовленная и обустроенная мебелью для максимально комфортного проживания. По японским меркам квартира достаточно большая — две спальни, а самое главное — просторная белая кухня, совмещённая с гостиной. Во многих японских домах кухня настолько мелкая, что там даже развернуться негде. И это не может не радовать — на выходных мы с отцом оба устраиваемся у плиты и занимаемся готовкой. Из-за его работы мы пересекаемся только по вечерам, и то, если у меня остаются силы после изнуряющей тренировки, перебрасываемся простыми фразами и расходимся спать. А вот когда у него отпуск, то мы ездим загород, а иногда к бабушке в Воркуту. И даже эту дорогу на машине мы проводили в разговорах и безустанных беседах. Поэтому я была абсолютно спокойна, когда улетала из Челябинска в Токио.       Учиться мне предстоит в старшей школе Шутоку. Говорить откровенно, меня не особо волнует статус этого учебного заведения — школу подобрал какой-то папин старый знакомый. Но есть и другие интересные части — например, мне пришлось идти в первый класс. Хоть он и соответствует десятому классу, который я почти что окончила в России, никакие связи не смогли меня устроить на год выше. А ещё эта школа характеризуется строгой системой управления. Впрочем, меня это не особо расстраивает — я рассматриваю грядущий год как возможность для расширения своего кругозора. Хотя моё внутреннее я подсказывает мне, что будут проблемы — разница культур, слишком отличный менталитет. Если с этим ещё хоть как-то можно смириться, как и со строгим дресс-кодом в школе, то вот я никак не могу заставить себя называть одноклассников по фамилии. И поэтому я трачу месяц перед поездкой, чтобы заставить себя привыкнуть к этому.       В классе все относятся к моему появлению удивлённо, но настороженно. Из-за долгой изоляции японцы своеобразно относятся к иностранцам. И лишь благодаря хорошему знанию языка и основ этикета, я с горем пополам не выгляжу белой вороной.       Мой класс представляет собой сборище обычных школьников, которые с отрешенными лицами смотрят на учителей и на своих сверстников. Единственные два парня, привлекшие моё внимание, так это выделяющиеся баскетболисты — один из них под два метра ростом, с зелёными волосами и в очках, таскающий каждый день с собой какие-то хаотичные предметы, будь то фигурка жабки, то кукла-перчатка; а второй куда ниже его, но совершенно заряженный позитивной энергией и неугомонный, вечно крутящийся вокруг и зовущий первого несколько фамильярно для обычного общения «Шин-чан».       В любом случае, эти мысли задерживаются в моей голове совсем ненадолго. А потом я и вовсе о них забываю. В моих планах нет схождения с кем-то из этих непримечательных ребят до близкого знакомства, поэтому я ограничиваюсь вежливыми фразами. Единственная вещь, которую я доношу до них сразу, так это то, что не нужно меня звать по фамилии. Мира. Я настаиваю, чтобы они звали меня именно так. Просто в моей голове сложилось осознание того, что моя фамилия, вроде бы, и не самая сложная — Графф, но с её произношением всё равно будут проблемы. И лишь только учителя упорно продолжают звать меня Графф-сан. Звучит неловко.       Так проходит почти две недели, за которые я достаточно быстро адаптируюсь к окружению. Неожиданно для самой себя, меня захватывают эти поездки на переполненных поездах — я пользуюсь этим моментом и изучаю местных, рассматриваю красоты апрельского Токио и всячески наслаждаюсь тем, куда меня занесла на этот раз жизнь. Отец предлагал, чтобы он завозил меня каждое утро в школу, хоть ему это и не по пути, но я отказалась — не хочу привлекать лишнее внимание. От такси тоже отказываюсь, хотя мы можем себе это позволить. К тому же, папа научил меня относиться к нашему достатку уважительно: не тратить деньги впустую, покупать только действительно нужные вещи, а ещё откладывать каждый раз, когда появляется возможность.       Ещё я привыкаю к тому, что нужно брать с собой еду; к тому, что столовых, как таковых нет — приходится есть в классе; к тому, что каждый день выбираются дежурные ученики и они выполняют какие-то поручения учителей; к тому, что все уроки проходят в одном кабинете и все школьники сами убираются в нём; к тому, что учиться приходится с восьми утра до шести вечера; к тому, что вокруг меня постоянно спрашивает о чём-то один из тех двух парней. И сегодня мне выпала участь дежурить с ним.       — Мира-чан, а ты ведь так и не вступила ни в какой клуб?       — Такао-кун, я никуда не вступала. Почему ты этим интересуешься?       Мы стоим вдвоём в кабинете, я вытираю доску, при этом постоянно поглядывая в окно. Ханами уже прошло, но листья сакуры до сих пор лежат под деревьями розовым покрывалом.       — А почему?       — Просто у вас тут нет клуба тхэквондо, — чуть усмехнувшись, отвечаю я, — вот никуда меня и не тянет...       Меня всегда привлекают такие люди, как Такао — он открытый и общительный, вечно весёлый и энергичный. Даже его фамильярность совсем не отталкивает. К тому же, я уверена в том, что он, как и я, не зацикливается на плохих моментах и на своих ошибках. И это завораживает.       — Ты занималась тхэквондо? Так ты опасная девчонка, получается?       Я не хочу посвящать его во все подробности жизни в Курчатовском районе Челябинска, поэтому улыбаюсь и поворачиваюсь к нему:       — Да-да, я очень опасная. Всегда ношу с собой язвительность и смелость в рюкзаке. А если говорить серьёзно, то у меня просто травма, из-за которой пришлось бросить спорт. Вот я никуда и не вступаю.       — Ну, у нас есть литературный клуб, например.       — Сомневаюсь, что там читают то, что мне придётся по душе, — пожав плечами, я возвращаюсь к ведру и полощу тряпочку.       — А что ты читаешь? — с ноткой интереса спрашивает он.       — Всякие ужастики и детективы. А ещё люблю немецкие нуары семидесятых годов.       — Да, ты права… Хорошо, у нас есть комитет здравоохранения в школе! Я вот состою именно в нём, — он улыбается, оперевшись полностью на веник.       — Я умру от скуки в нём, — флегматично подмечаю я.       — Комитет по физической культуре? В нём Шин-чан состоит, кстати.       — Шин-чан? — переспрашиваю я, стараясь вспомнить, о ком он говорит.       — Высокий парень с зелёными волосами. Типичный цундере такой.       — А-а-а, — я киваю головой, — вспомнила. В любом случае, не думаю, что я там приживусь.       Мы заканчиваем с уборкой в тот момент, когда за окном грохочет гром и вовсю идёт ливень. Зонта я с собой не брала, а потому мне предстоит долгий путь до станции в школьном пиджаке и юбке.       Стоя на крыльце, я раздумываю над тем, насколько здесь холодные дожди и какова их частота. Вообще, сезоном дождей считается июнь–июль, но апрель тоже не скуп на пасмурную погоду. Радует то, что температура уже установилась в районе двадцати градусов, поэтому можно идти домой, при этом не опасаясь последующей болезни. С моим-то иммунитетом!       — Такао-кун, — обращаюсь я, — тебе разве не нужно идти на баскетбол сегодня?       — А ты наблюдательна, — он чуть поворачивается ко мне. Я всматриваюсь в его лицо: добрые серо-голубые глаза, мягкая улыбка, едва заметные ямочки на щеках. На высокий лоб падают несколько чёрных прядок, выбившихся из ровного пробора. — До тренировки ещё есть время, поэтому я здесь. Как ты пойдешь домой?       Я внимательно осматриваюсь — вокруг никого нет, окна классов закрыты и зашторены, — а потом снимаю заколку и выбегаю из-под навеса, разводя руки в стороны. С поступлением в японскую школу мне приходится скрывать окрашенные в красный цвет кончики волос. Говорить честно, вообще белый цвет выглядят весьма неординарно для строго воспитания японских детей.       — А вот так и пойду! — смеюсь я, подставляя лицо чуть тёплым каплям.       — Мира-чан, ты просто сумасшедшая! — немного перепугано выкрикивает Такао.       — Я знаю! — мой ответ заставляет его улыбнуться.       — И мне это нравится!       Он скидывает чёрный школьный пиджак и, оставшись в одной рубашке, присоединяется ко мне. Мы наслаждаемся апрельским дождём и смеёмся, кружимся, наступая в маленькие лужицы, которые ещё совсем не успели превратиться в быстробегущие реки. Я всегда чувствовала себя счастливой в такую погоду, а нынешний момент не является исключением. Рубашка стремительно намокает, а завившиеся в лёгкие локоны волосы прилипают к груди и спине, в туфли попадает вода.       Переезд в Японию заставил меня улыбнуться и посмотреть по-другому на то, что я делала раньше. Прошло всего две недели от начала учебного года, а я уже начинаю радоваться тому, что я оказалась здесь. Пусть привыкнуть к новому городу сложно, как и к стране в целом, но это не имеет значения. Это же такая возможность для саморазвития! Можно ведь столько всего нового узнать, завести интересные знакомства!       — Эй, вы что творите! — кричит нам кто-то с крыльца.       Мы с Такао резко прекращаем смеяться и смотрим на того, кто подал голос. Это оказывается какой-то высокий широкоплечий парень. Сначала я подумала, что это один из учителей, но одет он в школьную форму, как и мы.       — Ой-ой, — шепчет Такао.       Мы возвращаемся к крыльцу — мокрые насквозь, но улыбающиеся и совершенно довольные, словно только что выиграли в какую-то крупную лотерею, а не плясали под дождём на заднем дворе школы.       — Такао, совсем с ума сошёл?! — нахмурив густые брови, этот парень складывает руки на груди.       — Оцубо-семпай, — голос Такао сразу становится тише и спокойней, его резвость куда-то в миг исчезает.       — Ваше счастье, что вас двоих никто не видел из учителей, иначе вы вылетели бы из школы скорее, чем успели бы зайти в класс.       — Оцубо-семпай, — вновь повторяет Такао.       Я стою рядом и убираю волосы назад, при этом внимательно рассматривая собеседника. У него очень сильное строение тела и исключительно высокий рост. Тёмные волосы уложены наверх, образуя какой-то лёгкий небрежный ёжик.       — Такао, ты… — Оцубо сжимает переносицу пальцами и качает головой, устало выдыхая, — шёл бы ты в раздевалку, а то заболеешь. Поговорим после тренировки.       Ещё раз мазнув по мне взглядом, этот верзила удаляется, при этом придержав за собой хлопающую и несколько скрипучую входную дверь. Насколько мне известно, Шутоку считается одной из старейших старших школ, поэтому и здание здесь соответствующее — слегка изношенное и немного старомодное. Скруглённые кверху высоченные окна, кладка из тёмного камня и готические мрачные шторы.       Чуть высунув кончик языка и передразнив этого парня, я поворачиваюсь к Такао.       — Прости, Такао-кун, из-за меня теперь у тебя будут проблемы, — виновато говорю я, подымая свою сумку с пола.       Он отмахивается и вновь улыбается:       — А, не обращай внимания! Это Оцубо-семпай, капитан нашей баскетбольной команды. Он только кажется таким хмурым и грозным, а на деле он хороший.       — И что теперь с тобой будет?       — Ну, побегаю кругов двадцать по залу, а потом он перестанет злиться. Главное, чтобы он не рассказал об этом Каято-сенсею, иначе нам попадёт.       От мысли о том, что об этом наваждении, нашедшем на нас двоих, может узнать наш куратор, становится не по себе. Вот только проблем мне не хватает ещё тут — перспектива вылететь из школы не самая приятная. На меня и так косо смотрели из-за приметной внешности.       — Нас могут выгнать? — уточняю я, смотря на то, как Такао оттягивает полы рубашки и выжимает их, а после начинает прыгать на одной ноге, наклонив голову. Вода затекла в уши, видимо.       — Не думаю, мы же не сделали ничего такого. А вот неделю дежурить в классе — запросто, — он умолкает, а после внимательно смотрит на меня, старательно сдерживая улыбку.       — Что такое? — я выгибаю одну бровь в вопросе.       — Мира-чан, ты просто сумасшедшая.       — Ты уже это говорил пятнадцать минут назад, — я цыкаю. — Тц, это только начало. Знал бы ты, что я творила в своём лицее в России — удивился бы.       — Расскажешь?       — В другой раз, Такао-кун. Тебе пора на тренировку, а мне нужно возвращаться домой.       — Ловлю тебя на слове!       Мы прощаемся — Такао накидывает чёрный пиджак и застёгивает его под горло, бормоча о том, как холодная рубашка прилипает к спине, а я выхожу за кованые ворота и бреду в сторону станции.       Людей на улице совсем нет — все прячутся от дождя, и лишь только я одна всецело наслаждаюсь этим моментом. Полная свобода и желание выплеснуть саму себя в танце переполняют меня, отчего я кружусь на шаг через два, представляя себя на сцене, выступающей под классику Фабрицио Патерлини. В глазах редких прохожих, коих я встречаю на подходе к станции, я выгляжу ополоумевшей дурочкой, но мне абсолютно всё равно. Хорошее настроение лучится из моего сердца, и я не могу ему сопротивляться.       Когда я возвращаюсь домой, отец, к моему удивлению, колдует на кухне, готовя что-то настолько ароматное, что желудок сводит от голода.       — О, Мира, ты как всегда вовремя. Мой руки и переодевайся, сейчас будем ужинать.       Развесив свою школьную форму в ванной, я выхожу оттуда в совершенно домашнем виде — в огромной мужской футболке и в тёплых штанах, не забыв при этом нашарить в ящике махровые носочки. Разболеться мне ещё не хватает в начале учебного года! Иммунитет иммунитетом, но согреться всё же стоит.       Отломив кусочек рыбы, приготовленной в сырном соусе, отец начинает расспрашивать меня о том, как прошла очередная неделя в школе. Сегодня четверг, впереди пятница и два выходных. Мне повезло, и Шутоку учится пять дней в неделю, а не шесть.       — Мне сегодня звонил твой классный руководитель, — начинает папа через пару минут молчания, — и жаловался на тебя.       Первая мысль — Оцубо всё-таки донёс на меня и Такао, что я там устроила танцы под дождём после уроков. Но он тут же, сам того не осознавая, рассеивает мои опасения, делая при этом театрально хмурое лицо:       — Мирослава Александровна, почему Вы не вступаете ни в какой комитет? И даже не горите при этом желанием!       Я смеюсь. А после отвечаю, встав при этом из-за стойки и начиная наливать чай:       — Ну не в кружок сёги же мне идти! Папа, ну хватит с меня спортивной карьеры на мои шестнадцать с небольшим, хватит. Я вон и так еле как бегать могу, — подняв при этом левую ногу и поболтав ею в воздухе, я напоминаю ему о неудачной травме.       — Мира, у них это обязательно. Вступи хотя бы для вида в какой-нибудь клуб.       — Литературный отметается, комитет здравоохранения тоже, комитет физической культуры туда же. И куда мне прикажешь идти?       Я мягко улыбаюсь, и отец, завидя это, тоже мне улыбнулся, потрепав по волосам:       — Ой, Мира, что ж делать-то с тобой? Тебе же нужно куда-то выплёскивать все свои эмоции, Энерджайзер Максимум ты мой.       — А ничего со мной делать и не надо, меня надо просто любить и принимать такой, какая я есть.       На следующий день, во время большой перемены, я застаю Такао в классе в измученном виде. Усмехнувшись, но сделав максимально сочувствующее выражение лица, разворачиваюсь назад:       — Такао-кун, неужели двадцать кругов по залу оказались изнуряющим делом для такого спортсмена, как ты?       Он подымает на меня глаза и отвечает устало, при этом продолжая лежать грудью на парте:       — Их было тридцать.       — Ты же говорил двадцать, — непонимающе переспрашиваю я.       — А просто Шин-чан вчера появился на тренировке с упаковкой сахара, я не мог удержаться и рассмеялся.       — Зачем он её взял?       Такао отмахивается и подымается:       — Мира-чан, а Шин-чан просто верит, что этот кубик сахара принесёт ему удачу в этот день. Если познакомишься с ним поближе, то поймёшь, что он повёрнут на этих псевдонаучных гороскопах и талисманах дня.       — А, — понимающе киваю я, — то есть, позавчерашняя гирлянда была не запоздалым празднованием Рождества, а талисманом дня? Смех какой.       — А я о чём! — Такао смеётся следом, но тут же прекращает, когда в кабинет заходит парень-зелёнка. — Привет, Шин-чааан!       — Заткнись, Такао. Я уже просил тебя не звать меня так — это чересчур фамильярно. И ты создаёшь непозволительно много шума.       — Шин-чан, это Мира-чан, — он переплетает пальцы и ставит локти на стол, укладывая голову на свои руки. — Мира-чан, это Мидорима Шинтаро.       Я выкидываю знак мира, приветливо улыбнувшись Шин-чану, как называет его Такао. Но ответная реакция меня не особо согревает — он пробегается по мне оценивающим взглядом и спрашивает:       — Кто ты по знаку зодиака?       — Чего? — я с непониманием смотрю на еле как сдерживающего смех Такао. — Э… Козерог? Вроде бы, двадцать шестое декабря — это козероги.       — Взаимоотношения между козерогами и раками обычно достаточно натянутые и непростые, но интересные. Вот что.       Это всё, что он мне говорит, перед тем, как сесть на парту впереди меня. Так получилось, что меня посадили между Мидоримой и Такао. И если последний хотел поменяться со мной местами, то другой всячески этому противодействовал. Говорит, ему этого жужжащего над ухом Такао хватает на тренировках за глаза.       Мы вдвоём выходим в коридор. Я сразу же начинаю посмеиваться:       — Что у него с акцентом? А то, как он строит предложения?       Такао хватается за живот и звонко смеётся:       — А я говорил! Когда я услышал в первый раз, думал, что со смеху умру там.       Да уж, у каждого свои тараканы в голове, как говорит папа. Я вот, например, на голову пришибленная запасливая белка, которая в сумке носит всё, начиная от аптечки, заканчивая двадцатиметровым мотком верёвки. Ощущение, что на этой небольшой сумке наложено заклятье незримого расширения.       — Мира-чан, ты уже решила, куда вступать будешь?       — К сожалению, мне придётся заставить себя пойти в очень нудный клуб и обсуждать историю Японии, потому что другого я не вынесу.       — А может… Станешь менеджером баскетбольной команды, а?       — Думаешь, меня возьмут? — обреченно вздыхаю я.       — А почему нет? Судя по тому, как ты учишься, ты очень даже ответственная, хоть и весёлая.       — Как я полагаю, ты от меня не отстанешь, да? — с усмешкой спрашиваю я, пялясь куда-то вдаль.       Школа находится рядом со сквером, по которому каждый раз я прогуливаюсь по пути домой. До станции пятнадцать минут ходьбы по живописному парку с каналами, перекинутыми через них коваными мостиками и — как же без них, — разросшимися деревьями уже отцветшей сакуры. Их изящные ветви так красиво отражаются в воде, блестящей под солнечными лучами. Здесь, в отличии от парка рядом с моим домом, обычно много людей, в основном семейных пар с детьми, пришедших, чтобы полюбоваться прекрасным видом.       — Мира-чан, ты угадала, — соглашается Такао.       — Тц, было бы тут что угадывать. Сомневаюсь, что ваш капитан одобрит мою кандидатуру после вчерашней стычки. К тому же, нужна ли я вообще вам там?       — Не переживай, Оцубо-семпай сам хочет найти менеджера, но его побаиваются все — ты же видела, какой он грозный, да? К тому же, кто хочет заниматься бумажной волокитой и постоянным общением с командой?       — Я хочу.       Такао на миг замирает, удивлённо смотря на меня, а после опять заливается смехом. Ну и шумный же Такао!       — У тебя такое лицо было сейчас!       — Какое?       — Да как у Шин-чана! У него обычно кирпич вместо выражения эмоций — такой серьёзный, что аж бесит.       Мы возвращаемся в кабинет, потому что начинаются уроки. На математике меня всё время подпинывает в лодыжку Такао, спрашивая ответ на каждое задание в тесте. На истории Японии я борюсь с маревом, потому что она оказывается максимально скучным предметом, который способен вызывать только отвращение. На уроке биологии я прячусь за широченной спиной Мидоримы и рисую в блокноте спящего позади меня Такао — видать, этот парень далеко не глуп, потому следует моему примеру. Нас никто особо и не тревожит — ответы на все заданные сенсеем вопросы находятся у этой заучки-зелёнки, которая сегодня поставила на столе трёхлитровую стеклянную банку. Мы с Такао с трудом сдерживаемся, чтобы не спросить её назначение.       После уроков и длинного монолога Мидоримы-куна о том, что я — копия Такао, которая почему-то фамильярничает и посмеивается с его «по-настоящему важных вещей», а ещё как мы надоели ему вдвоём и он не выдержит, если я стану менеджером, мы приходим в зал.       В лице их тренера я узнаю никого другого, как нашего учителя английского языка! Я неподдельно удивляюсь, но Масааки Накатани тут же развеивает мой страх, приветливо махнув рукой и пригласив присесть за стол. Мы беседуем втроём — через какое-то время к нам присоединяется Оцубо, который умалчивает про вчерашнюю выходку, но от укоризненного взгляда в мою сторону он не воздерживается. И под ним говорить становится нелегко.       Когда я училась в лицее в России, я входила в спортивный комитет. Моей задачей была поддержка и осуществление взаимодействия команды с общественностью: написание статей, интервью, создание каких-то информационных вырезок и всё такое. Это не отягощало меня, но создавало лишнюю нагрузку. Тем не менее, я считаю, что сейчас это будет единственным верным решением.       Выйдя в зал, я застаю Такао с приподнятыми ободком прядями, выглядящими то ли как антенны, то ли как рога, который опять донимает несчастного Мидориму, разматывающего бинты с пальцев левой руки. Я не интересовалась, на кой чёрт они ему нужны в учебное время, потому что мы всегда мотали именно перед тренировками, чтобы было меньше шансов остаться без суставов. Хотя, с другой стороны, я и по сей день таскаю белый налокотник, заходящий на плечо. И дело не только в татуировке, которую ни в коем разе нельзя показывать в школе — просто так локоть болит меньше. Быть может, Мидорима страдает ревматоидным артритом? Кто его знает...       Не успевает Такао и слова сказать, как Оцубо появляется позади меня и громко вскрикивает:       — Команда, построиться!       Я вздрагиваю от неожиданности и низкого тембра, который проникает в самое сердце, заставляя ритм сбиться.       — Это — наш менеджер. Она находится на испытательном двухнедельном сроке.       В формальности входит знакомство с основным составом: второкурсник Юя Мияджи, его старший брат-третьекурсник Киёши Мияджи, вице-капитан Шинске Кимура, капитан Тайске Оцубо и, собственно, Шинтаро Мидорима с Казунари Такао. На их фоне они выглядят как-то несуразно, слишком ярко. Особенно Мидорима с его копной зелёных волос.       После достаточно скучной тренировки и сверхурочной, на которой, почему-то, я тоже осталась, как и два моих одноклассника, я бреду в сторону станции в их компании.       Мидорима держится от нас отстранённо, не желая отвечать на провокационные вопросы Такао о завтрашнем гороскопе:       — Шин-чан! Шин-чан, а какой на завтра талисман дня у раков?       — Ради Бога, Такао, заткнись.       — Ну какой? — настойчиво повторяет он.       — Пучок крапивы, — стискивая зубы, отвечает Мидорима.       Такао смеётся, но получает в ответ сердитый взгляд:       — Будешь смеяться, отлуплю этим веником. Вот что.       — Слушай, Такао-кун, а от Мидоримы-куна это действительно звучит как угроза… — поджав губы и сделав максимально серьёзное лицо, я одёргиваю юбку вниз и отряхиваю плечи, потом поправляю тёмно-бордовый галстук, входящий в обязательную женскую форму. Создание иллюзии того, что я действительно увлечена чем-то, можно по праву назвать одним из моих лучших качеств. На самом же деле, я прячу лицо от Мидоримы, чтобы он не увидел, как я сдерживаю улыбку. Всё-таки, он достаточно примечательная личность.       — Та ну нет, — машет рукой Такао.       Мидорима вздыхает и, приподняв очки, сжимает переносицу пальцами. Я не могу понять одного — такие люди, как мы с Такао, его раздражаем, но почему он продолжает ходить с нами до станции? Пожалуй, занесу его мазохизм в воображаемый список странностей моего окружения.       На следующем перекрёстке Мидорима молча кивает и поворачивает в правую сторону, а мы продолжаем идти с Такао дальше. Токио оказывается слишком шумным и живым городом. Я знаю, что Токио — крупнейшая городская агломерация мира, и она насчитывает в себе чуть больше тридцати восьми миллионов жителей. Но почему-то всё равно к вечеру у меня немного гудит голова и пестрит в глазах от постоянной ряби и изобилия цветных вывесок.       Такао, заметив это, пододвигается ближе и чуть наклоняется:       — Мира-чан, ты как восторженный ребёнок в Диснейленде.       — У меня просто город в четыре раза меньше по площади, а по населению в десятки раз. Конечно же я буду в восторге.       — Это не самое клёвое, что ты можешь тут увидеть. Я предлагаю тебе на выходных скататься на остров Одайба.       — Что это?       — Секрет. Я уверен, что тебе понравится, — мягко улыбается Такао и кладёт руку мне на голову, — Мира-чан.       Это его ласковое, бархатистое, но несколько фамильярное и забавное «Мира-чан» приживается ко мне сразу же, как только я знакомлюсь с Такао. С первых минут и первых фраз, я понимаю, что он не умеет соблюдать тишину и постоянно нуждается в том, чтобы с кем-то контактировать, шутить и заряжать своё окружение позитивной энергией.