Девушка с татуировкой демона они

      Чертовски уставшая я ни в какую не хотела оставаться на ещё одну игру. При всём моём уважении к Кисе, у меня просто нет сил на то, чтобы посмотреть очередной матч. Вымотанной длительным перелётом, всплеском адреналина, а также долгожданной встречей, мне хочется принять горячий душ и завалиться спать. Часиков на тридцать бы так…       Шинтаро и Казу остались в Дворце спорта, а я поехала домой. К тому же, нужно было переодеться — я по-прежнему ходила в рубашке Данилы, которая велика мне на пару размеров так точно. Поэтому, врубив музыку погромче, чтобы не уснуть в метро, я утыкаюсь лбом в поручень и думаю о своём.       Я вернулась в Токио. Шинтаро не пострадал. Казунари улыбается во все тридцать два, потому что всё вокруг прекрасно. Завтра у них матч за третье место, а я приеду посмотреть — что ещё нужно для счастья? А после церемонии мы договорились поехать ко мне уплетать сладости и смотреть фильмы. К удивлению, Шинтаро согласился без особых препираний.       Зайдя в холл своего дома, я толкаю дверь, ведущую на лестницу. Никогда не понимала людей, которые ездят на лифте. Даже я, сломавшая ногу, постоянно тянулась к лестницам. И дело не в клаустрофобии. Просто я обожаю на каждый счёт напевать песню.       Преодолев первый пролёт, я поворачиваю и тут же сбиваюсь со считалочки — на площадке второго этажа стоит Акаши Сейджуро собственной персоной. Одет парень в пальто и тёмные брюки. Готова поспорить — это очень дорогие вещи.       Я не знаю, что ему нужно, но по моей спине мурашки пробегают двойной марш. Я знаю, что мой отец связан с его отцом через Мидориму-старшего. Только почему отцовские связи теперь сказываются на мне? Усталость как рукой сняло — мой мозг автоматически начинает оценивать пути к отступлению. Я даже радуюсь, что между нами целый пролёт.       Первая мысль — позвонить папе и попросить его спуститься за мной. Вторая — рассказать ему всё и попросить сделать так, чтобы этот ребёнок больше никогда меня не донимал.       Время замирает. Мы молча смеряем друг друга взглядом. Он сверху вниз, я наоборот. И каждый из нас ждёт, что предпримет другой.       Я понимаю, что парень просто так от меня не отстанет. У него противная чёрно-бордовая аура. И это крайне нехороший признак. Дети-манипуляторы — нечто новенькое.       Мне приходится снять наушники и запрятать их в карман, прежде чем начать подыматься по лестнице. Каждый шаг отдаётся лёгкой болью — и подвёрнутая сегодня стопа болит, и остаточные неприятные ощущения после носки штифтов.       Акаши стоит на самом краю площадки, но строго по центру. Я останавливаюсь на несколько ступеней ниже. И отходить, судя по всему, он не собирается.       — И зачем ты пришёл? — устало вздыхаю я.       — Теперь мы будем часто видеться.       Он сводит всё к сотрудничеству троицы наших отцов? Прикольно. Только вот мне вот как-то до лампочки.       — Мне всё равно. Акаши-кун, мне нечего тебе сказать. Не преследуй меня. Я не могу понять, что ты от меня хочешь, но прошу тебя как человек человека — отстань, а? И так дел невпроворот, а ещё и ты.       Я подымаюсь на пару ступеней, намереваясь обойти его сбоку, но он делает шаг в ту же сторону. Отрезает мне путь наверх, засранец.       — Интересная из вас двоих парочка получилась бы, — говорит Акаши невпопад.       — А? Ты о чём?       — О тебе и Шинтаро.       Почему я чувствую себя виновной теперь в этом? Что это за способность такая у него — делать вокруг всех виновными?       Я вздыхаю и сажусь на ступеньки, протягивая больную ногу вперёд. Несколько секунд смотрю на висящую на стене картину, а после, стянув очки и спрятав их в нагрудный карман, вздыхаю ещё раз:       — Ой, звиздюк разноглазый, что тебе от меня надо-то, а? — озвучивается это таким тоном, словно я спрашиваю ответы на нужные вопросы у вселенной: спокойно и без повышенных интонаций, причём по-русски. — Ну почему я не бабочка? Пожил один день и сдох…       — Что ты сказала? Говори по-японски, — он хмурится. Это я вижу, задрав голову и смотря на него.       — А если нет, то что? Усадишь меня на задницу, как ты это делал на площадке и в коридоре? Боюсь тебя огорчить, я уже весьма комфортно уселась на пол. Присоединяйся, Акаши-кун.       Он холодно смотрит сверху вниз и, похоже, борется с желанием пнуть меня. Мне же абсолютно всё равно.       — У тебя нет никаких манер.       — А? Прикинь, да, я не настолько pedantic man, как Шинтаро, и не настолько влюблена в себя, чтобы превозносить своё великое «Я» над другими, как ты. И вообще, не тебе это говорить. Глупо слышать это от того, кто отказался пожать руку человека, с которым играл несколько лет в одной команде.       — Чтобы побеждать, нужно быть безжалостным. Мне нечего сказать проигравшему и незачем жать ему руку.       Чел, ты… Ладно, спокойствие, Мира, только спокойствие. Но нервы не стальные, тем более у меня — я лениво подымаюсь и разворачиваюсь, намереваясь пройти, но он расставляет руки. Я юркаю под ней и останавливаюсь.       — Дружище, тебе бы место у хорошего психотерапевта, а не пост капитана. Кажется, у моего отца был номерок одного специалиста, могу вечером смс-кой отправить, надо?       Стоит мне сделать шаг назад, как я почти сразу же начинаю заваливаться — чудом успеваю ухватиться одной рукой за Акаши, а второй за перила. И если я отпущу правую, то мы с этим парнем поваляемся хоть и на чистой, но всё же лестничной площадке.       — Не, давай не надо, а? Ты не смотри, что я такая маленькая и хрупкая, я конечности ломаю на раз-два. И не только себе, хе-хе. Акаши-кун, дам тебе простой совет — не связывайся со мной. Знаешь, говорят, что во время вспышек гнева нами завладевают наши внутренние демоны. Так вот, мой демон — конченный психопат, который не побоится схватиться за нож, как мне кажется.       — Угрожаешь?       Я выкручиваюсь и оказываюсь выше, чем Акаши. Правда, пришлось встать на ступеньку выше. Экая встреча на Эльбе. Ну или дуэль на Диком Западе. Сценарист этой жизни, дай мне срочно шляпу, пончо и пожёванную сигарету в зубы! Для антуража я упираюсь плечом в стену и пафосно подгибаю одну ногу в колене.       Меня пробирает на дикий смех.       — Я?! Угрожаю? Ни в коем разе, разве дозволено ли мне, такой фамильярной русской девице, переходить дорогу самому Акаши Сейджуро? Кстати, а ты вообще кто?       Его лицо… Господа, сектор «Приз» на барабане! Я выкрутила джекпот из человеческих эмоций! Он сводит брови к центру, и смотрит так хищно, что у меня желудок сводит, словно туда залили металл, и теперь всё это застывает. Мертвенно-холодно.       — Рано или поздно ты сдашься.       — Так, а на кой чёрт ты приходил ко мне? Поиграть в вестерн «Хороший, плохой, злой»? Прости, но на Клинта Иствуда ты не тянешь, как бы ни старался. Для начала, у него рост метр девяносто три. А в тебе метр семьдесят с трудом набирается. Наверное, молока в детстве мало пил? И как ты только пост капитана занял, а?       Мне просто смешон этот парень. Посмотреть на его манию величия, на то, как он строит из себя великую принцессу — это стоит этих жалких пятнадцати минут.       — Я побеждаю всегда и во всём. И всё, что я говорю и делаю — правильно.       Я устало качаю головой:       — Но не со мной. Увы, если ты надеешься подчинить меня себе для каких-то целей, то вынуждена тебя огорчить — не сможешь. Как не гни меня — я не сломаюсь. И не позволю тебе сломать тех, кто мне дорог. Надеюсь, объяснять не стоит, про кого именно я говорю?       Он подходит ближе и кладёт руки мне на плечи, слегка надавливая:       — Твоя голова слишком высоко.       Я начинаю медленно соскальзывать вниз. Акаши перестаёт давить лишь тогда, когда я буквально сажусь на воображаемый стульчик. А после я намеренно ударяю его сводом стопы в район щиколотки, стараясь сбить его с ног.       Он не сдвигается ни на миллиметр.       — Чего ты добиваешься этим? Устроила тут цирк, а теперь стараешься выкарабкаться из этой же ямы?       — Ой, Шекспир говорил, что жизнь — театр, но это самый настоящий цирк. А чего добиваюсь? Да ничего, япона мать, это ты пришёл ко мне в дом, а не я к тебе. Я просто валяю дурака, потому что мне весело.       — А месяц назад тебе было невесело.       Его тон не предвещает ничего хорошего.       — Не лезь не в своё дело, little red riding hood .       Я чувствую, как к глотке подымается ком. Внутри меня всё сжимается от неприятного чувства. Ноги подкашиваются, руки дрожат. Мне в миг хочется не то просить его отстать от меня, не то сломать ему челюсть.       Но страх отступает, едва успев прийти. Остаётся только безграничное спокойствие. Я постигаю дзен, сделав глубокий вдох. Встав и выпрямившись, я замечаю, что соотношение сил резко меняется — Акаши делает мелкий шажок назад.       В губы взрезается самопроизвольная ухмылка. Я негромко говорю:       — Не понимаю, чего ты так ко мне прицепился? Не твоя, вот ты и бесишься? А ещё все никак не могу понять, о каких победах ты говоришь? Понимаешь, в жизни не всегда можно победить. Например, когда мы умираем, мы же проигрываем? И что ты будешь делать, а? Представляешь, когда ты делаешь какой-то выбор, то в чём-то ты всё равно проигрываешь.       По нему видно, что он не ожидал от меня такой речи.       Ужасно удивляет то, что настолько простая вещь никогда не приходила в голову Акаши. Хотя Мура-кун мне рассказывал о том, что Сейджуро способен видеть будущее. Видимо, он видит только то, что желает видеть.       — Жизнь имеет всех, никто девственником от неё не уходит. И что ты будешь делать, когда вселенная поставит тебя раком? Кричать о своей непобедимости? — я уже который раз за эту встречу вздыхаю. — Слушай сюда, Джинчурики Ичиби но Шукаку ты недоделанный. Думаешь, что ты такой страшный? Думаешь, можешь играть человеческими судьбами так, как твоей чертовой психопатической натуре угодно? Так вот, мой тебе совет — не зли меня. У меня козырей в рукаве куда больше, чем ты думаешь. Если не хочешь, чтобы в один прекрасный день твоя шикарная репутация была испорчена, прекрати вмешиваться в мою жизнь. И жизнь близких мне людей тоже.       Его глаза недобро сужаются:       — Я убью любого, кто встанет у меня на пути.       Я опираюсь руками в перила и, сильно оттолкнувшись одной ногой, перелетаю через них, оказавшись за его спиной. Лестница ведёт наверх.       Пожав плечами, я добавляю:       — У русских есть такая поговорка: «Не копай другому яму, сам в неё и упадёшь». К чему я это — делай, что хочешь. Твое объявление войны меня не колышет.       На его лице вновь мелькает странная и нездоровая ухмылка. Доставай ножницы уже, психопат. Ну или что там у тебя припрятано? Может, у него танто за пазухой имеется?       Наконец, он говорит:       — Я заканчиваю этот разговор. Похоже, Шинтаро не знает, какая ты на самом деле. Думаю, он будет неприятно удивлён.       — Тебе всё равно никто не поверит. Нету тела — нету дела, — я подмигиваю и, вернув очки, улыбаюсь.       Акаши уходит, даже ничего не ответив.       Вот же психопат! Да ему не то, что к психотерапевту, ему к психиатру надо! В дурке его уже заждались. Он уже давно перешёл все границы самовлюблённого нарцисса, такое лечить нужно. Никогда не переносила на дух таких людей! Бесит, бесит, бесит! Аж зубы стираются в мелкую крошку.       Действие гормона проходит — адреналин выветривается. Я чувствую резкий упадок сил. Мне становится плохо и тошно.       Зайдя в дом на негнущихся ногах, я застаю тренера с отцом, сидящих за столом.       — Мира? Ты белее белого, что стряслось? — в голове тренера явно проскакивают нотки беспокойства.       — Я просто страдаю альбинизмом, думала, вы уже привыкли, — вяло парирую я.       — Очень смешно. А если серьёзно? — папа подходит ко мне. Я утыкаюсь лбом ему в предплечье и буквально валюсь с ног. — Ты такая горячая! У тебя температура, Мира. Иди в постель, я сейчас принесу лекарства.       — Я просто устала. У меня организм слегка офигел от таких эскапад в виде перелётов, соревнований и психопатов на пути.       — Что?       — Ничего, Константин Евгеньевич. Я слегка в ауте сегодня.       Видимо, измученная последними сутками, я вырубилась, даже не выпив лекарства.       Наутро я подымаюсь так, словно вчера отпахала шесть боёв на каком-нибудь крупном турнире — вся разбитая и обессиленная. В комбинации с акклиматизацией я и вовсе похожу на рыбу-каплю.       И, твою мать, я проспала игру Шутоку с… С кем там они играли? Я же не посмотрела вчерашний полуфинал! Вот тюхля.       При подъёме с кровати голова неистово раскалывается. Наспех накинув на себя футболку и джинсы, я вылетаю на кухню. Папа сидит за столом и что-то чертит в своей огромной папке. Сколько помню — каждые выходные начинаются с того, что он чертит рабочие задания.       — Мира, ты как себя чувствуешь? Я не стал тебя будить, тебе нужно было отоспаться.       Я усаживаюсь напротив с кружкой свежесваренного кофе. Кофемашина — это лучшая трата моих восьми с половиной тысяч рублей.       — Уже лучше. Пап…       — Что такое? — он подымает взгляд. В карих глазах плещется тепло, я вижу, как переливаются блики от лампы в бездонной радужке. — Что-то случилось?       — Опасность ведь миновала, да?       Спрятав карандаш за ухо, он убирает все принадлежности на край стола и переплетает пальцы — длинные и все в мозолях, с мелкими шрамами и царапинками.       — Да, Мирослава, теперь всё хорошо. Можешь больше не бояться. Ни за себя, ни за Шинтаро.       От упоминания о Шине я слегка краснею и улыбаюсь.       — Да, это точно… Я думала, что поседею. А может, я уже поседела — у меня то этого не видно, — я в шутку пытаюсь пропустить волосы сквозь пальцы, но они настолько короткие, что ничего не выходит. — Когда я бежала, то мне казалось, что у меня сердце остановится. Но ничего, живая.       — А парень этот хорош, не струхнул. Хотя я думал, что будет по-иному.       — Чего? Ты с ним разговаривал? — я подымаю бровь в вопросе.       — Ну, он пришёл почти сразу же, как я прилетел обратно. Мы долго с ним разговаривали. А после ещё пересекались в бюро — он приходил к Изао. Знаешь, могу тебе сказать, что он — копия своего отца.       — Тоже зеленоволосый?       Папа смотрит на меня и старательно сдерживает улыбку. А после кивает головой.       — Как думаешь, если у него будут дети, то каков шанс, что волосы будут зелёными? А если его жена будет красноволосой, то дети будут шатенами? А если желтоволосая? Салатовыми? А если белобрысая? Нежно-зелёные?       Эти мысли бороздят мой разум. А ведь действительно — какого цвета? И вообще, это же ненормально, что я о таком думаю? С другой стороны, после пережитого стресса я всё чаще и чаще ловлю себя на том, что думаю о максимально абсурдных вещах.       — Это всё, конечно, хорошо, но мне нужно ехать. Там финал Зимнего Кубка. Конечно, смысла смотреть его я не вижу, потому что Шина там не будет, но там может быть Рёта!       — Тот блондинчик из Канагавы, с которым ты гуляла?       — Ага.       Стоя в ванной и наблюдая за тем, как я старательно крашу ресницы, папа вновь начинает разговор.       — Слушай, я не прошу тебя давать ответ сразу же, но подумай на досуге над тем предложением, которое я тебе озвучивал, ладно?..       — Ты про остаться или вернуться в Россию? Думаю, я уже приняла решение.       — Мечта или любовь… Да, кажется, я понимаю, о чём ты говоришь.       — Ладно, я умчалась, буду вечером!       Прилетев в зал, я встречаюсь с Такао — уже переодетым в спортивный костюм нашей школы.       — Казу-кун! Я проспала, божечки, как игра? — дыхание сбивчивое, кислорода катастрофически не хватает.       — Ты дыши, Мира-чан, только дыши. Мы выиграли, теперь у нас третье место на Зимнем кубке!       — А против кого играли?       — Кайджо, — отвечает он просто.       — Рёта! Ты не знаешь, где он сейчас? — от упоминания о проигрыше этого лучезарного парня мне делается тоскливо. Чёрт, сложно переживать и за свою команду, и за команду оппонентов.       — Не знаю, но там сейчас начнётся самое интересное — финал. Наш матч, как бы то грустно ни звучало, был лишь на подогрев публики. Сейрин против Ракузан — вот это будет настоящее зрелище.       Теппей… Я вспоминаю Теппея и то, как он, лёжа на больничной койке в пижаме, потому что я прокралась сквозь пост медсестры к нему после отбоя, рассказывал мне о своей цели. Это была не мечта, нет. Он чётко поставил эту точку на горизонте и шёл к ней через боль. Не зря в спорте гуляет фраза: «Через тернии к звёздам». Он заслуживает этой победы, как и вся его команда в целом.       Мы выходим на трибуны. Знакомая красная макушка! Интересно, что испытает он, когда проиграет? Может, он наконец-то отрезвеет от вечных побед.       — Перед началом игры позвольте представить команды! — доносится голос из динамиков. — В чёрной форме — Старшая Школа Сейрин, директор — Такеда Кенджи, тренер — Айда Рико. Представляем игроков основного состава: номер одиннадцать — Куроко Тецуя; номер десять — Кагами Тайга; номер семь — Киёши Теппей, — он проходит и хлопает игроков по ладоням. Сделай это, Теппей! — Номер пять — Изуки Шун; номер четыре, капитан — Хьюга Джунпей.       Хьюга — вот как звали того парня, с которым мы пересекались в больнице. Он приходил к Киёши в палату несколько раз, и заставал там меня. Иногда с ним была девушка — как оказывается, их тренер. Поддерживать своего игрока в такое время — вот он, истинный командный дух.       — Далее, в белой форме: Старшая Школа Ракузан! Тренер — Широгане Эйджи. Представляем игроков основного состава: номер восемь — Небуя Эйкичи.       Вот это горилла на стероидах. Интересно, сколько же он ест, чтобы прокормить такую тушу? Поменьше, чем Мурасакибара, но всё же. Блин, а размер ноги у него какой? Пятьдесят пятый?       — Номер семь — Хаяма Котаро; номер шесть — Мибучи Рео.       О, а вот и патлатый мальчик выходит. И имя у него какое-то женское!       — Номер пять — Маюзуми Чихиро.       Такао чуть ударяет меня локтем, чтобы привлечь внимание.       — Представляешь, это единственный третьегодка в их команде.       Диктор продолжает:       — Номер четыре, капитан — Акаши Сейджуро. Мы начинаем финальную игру Зимнего кубка командами Старшей Школы Сейрин и Старшей Школы Ракузан. Поклон!       Вчерашняя встреча с Акаши отзывается тошнотой в животе. Он опять выглядит устрашающим и чрезмерно самоуверенным.       Да начнётся финал! Первая же атака Кагами приводит к тому, что он входит в так называемый поток. Мидорима на досуге объяснил мне, что это такое. Знакомое чувство! И это так будоражит сознание, что ты мечтаешь вновь испытать эту максимальную сосредоточенность. Мой тренер как-то рассказывал мне про книгу «Поток: психология оптимального переживания». И Михая Чиксентмихайи называет потоком состояние, в котором человек полностью включён в то, чем занимается, что характеризуется полным вовлечением в процесс деятельности. А другой психолог называл поток состоянием пикового переживания.       Подошедший к нам Мидорима пугает меня своим уставшим и даже огорчённым видом.       — Шинтаро! Поздравляю вас с третьим местом! Вы большие молодцы, — я обнимаю его, а сама слышу, как Казу тихо посмеивается. — Хочешь объятий? Присоединяйся, у меня ручки широкие, сердце горячее, любви на всех хватит.       Засмущавшийся до красных щёк Шин выпутывается и смотрит на игру.       Акаши применяет к Кагами свой именитый «Глаз императора». И выглядит это жутко. Вчерашние выходки в адрес Шутоку казались мне более мягкими, нежели это. Мысль о том, что он хоть раз в жизни должен проиграть уже не кажется мне такой дикой.       Выход Кагами из состояния потока не шибко портит картину окончания первой четверти — они заканчивают с равным счётом. Только вот невидимость Куроко, как объясняет мне Мидорима, перестала действовать — он научился бросать, а заодно и превратился в обычного среднестатистического баскетболиста.       Потому-то он и сел греть место на скамье запасных во второй четверти. Что ж, видимо, он выполняет немаловажную роль — Сейрин к концу стали отставать почти на двадцать очков. Сложно, когда ты смотришь на то, как твоя команда проигрывает, а ты совершенно беспомощен.       И я прекрасно понимаю этого парня. Года два назад были у нас «соревнования» — собрались команды с соседних городов. Так вот, в первом раунде ТК-5 мне разбили нос, тренер дальше мне запретил участвовать. И я смотрела, как ребята дерутся с заменой, а сама бесилась на саму себя, потому что моя пятёрка стала резко отставать в очках. Держись, дружище, с таким надёжным центром у вас все шансы на победу!       Такао отходит в туалет, а Шинтаро, видимо, воспользовавшись ситуацией, вздыхает:       — Акаши совершенно не изменился.       — А? О чём ты? — я поворачиваюсь к нему.       — Когда пробудился «Глаз императора», я и Куроко сразу заметили это. Позже я пришел к заключению, что другой Акаши соседствует с прежним Акаши. А он сам же подтвердил эту теорию.       — Что? Ты хочешь сказать, что это — ненастоящий Акаши? — удивляюсь я. — Как это так?       Шинтаро качает головой.       — В нём уживаются две личности.       — А-а-а-а, понятно, так он это, с биполяркой что ли?.. Ну ничего, знаешь, в психиатрии это сейчас лечится, причём весьма успешно…       Я говорю тихо, ощущая на себе сверлящий и слегка недовольный взгляд зелёнки. Ну что поделать? И тогда я повествую ему о своих снах. В основном, конечно, про тот, который я видела после аварии. И мельком о том, что я видела у него дома.       — Внутренние демоны… Вот про что говорил Безымянный, когда предупреждал меня о встрече с тем, кто находится во власти своего. Ты же в курсе, что у каждого из нас есть свой личный чёрт в душе? — спрашиваю я после всего.       — Не у каждого.       — У каждого. Просто не все знакомы с ними. Когда человек ломается, то демон вырывается из своеобразной клетки и захватывает разум. Йо-хо-о-о-о, — тяну я с усмешкой, — Акаши-то у нас, оказывается, заложник обстоятельств. Мне его даже жалко, если честно — быть в узах своего черта сложно, потому что это означает, что ему просто не хватило выдержки и сил ему противостоять. Я не хочу знать, что произошло, но ёкай в людском облике выглядит забавно.       — Это не смешно, вот что.       — Да ну? А мне смешно. Знал бы ты, какую феерию он вчера устроил. Я еле как сдержалась, чтобы ему челюсть с ноги не вынести. Теперь-то мне всё ясно стало.       — Вчера?       Я складываю руки на груди и ёжусь от холода — когда я собиралась в зал, то никак не ожидала, что так замёрзну здесь. К тому же, у меня по-прежнему держится температура, хоть она чуть и спала со вчерашнего вечера.       — Заявился вчера, пургу какую-то нёс про свою непогрешимость и про то, что он всегда прав. Серьёзно, будь это не то, что в Челябинске, а в России, ему бы давно морду начистили. Серьёзно, быстро бы дурь выбили.       — Россия — такая страшная страна?       Пожав плечами, я дёргаюсь — из коридора дует, да и бошка гудит.       — Нет, она безумно красивая. Но мы не настолько миролюбивы — это правда.       Мы молчим. Я пододвигаюсь к нему ближе и возвращаюсь к полю.       Вторая половина игры начинается достаточно бодро для Сейрин — с трёшки их капитана. Но затем он получает два фола подряд, увеличив их количество до четырёх. Его заменяют. А кто теперь будет вывозить всю команду? Но неожиданно для всех появляется Куроко. Никто уже и не думал, что он вновь выйдет на площадку.       И он даёт жару! Это воодушевляет команду на столько, на сколько это вообще возможно — Кагами снова входит в поток. Это как феникс восстаёт из пепла — точно так же восстаёт Сейрин против этого непоколебимого Императора Ракузан. Однако к концу третьей четверти особо ничего и не меняется — всё те же двадцать очков разрыв.       Появление Хьюги ломает игру — он бросает шикарную трёшку, мешает сделать ответный бросок своему оппоненту. И вскоре разрыв начинает сокращаться, но… Акаши резко меняется, становится каким-то странным и слишком сосредоточенным. Тренер Сейрин берёт тайм-аут. Я бы тоже так поступила — с этим чокнутым просто так не получится сыграть, нужно придумывать схемы.       Я потягиваю сок через трубочку, будучи накрытой кофтой Такао. Он разговаривает с Шинтаро о состоянии потока и возможном исходе финала.       Игра превращается в галимое месиво из противостояния двух красных голов. Акаши и Кагами носятся по площадке, как черти, как два пятилетних мальчика за одним футбольным мячиком на поле. И на помощь Кагами приходит Куроко, останавливая атаку Акаши, а после всаживая мяч в корзину поверх врага.       — Метеоритный данк! — восторженно выпаливает Такао.       Два поражения смели Акаши. Я вижу это даже с такого расстояния. Ох, хрустальный замок его мечты разбился о прибрежные скалы взрослой жизни. И это лишь вопрос времени, когда Сейджуро окончательно падёт.       Как я и говорила: жизнь — суровая штука, и имеет она всех. И даже такие «несокрушимые и непогрешимые» личности, как Акаши.       И игра превращается в череду его ошибок.       — Всё, трындец, — выдыхаю я и упираюсь лбом в перила.       Самопровозглашённый император, пади уже под натиском, приди в себя. Мне даже его жалко в глубине души, но он должен выхлебать эту чашу горя до дна. Пусть он почувствует то, что чувствуют все спортсмены. Мы падаем в пропасть проигрыша, мы стираем зубы в мелкую крошу от отчаяния. А после подымаемся и идём вперёд, потому что мы такие, какие есть.       Тренер Ракузан берёт тайм-аут. И я вижу, как игроки высказываются Акаши. А тот сидит, опустив голову, и о чём-то, судя по всему, думают. Интересно, насколько же эти некоронованные короли смелые? Хватит ли у них духа высказать всё Акаши? Или они будут молчать, засунув и свою гордость, и свои языки себе в задницу?       С выходом игра вновь переменяется — пас Акаши оказывается верхом совершенства. Аура вокруг него меняется, и я это слишком хорошо чувствую.       Мидорима открывает рот от удивления — подошедший Киёши смотрит на него, выжидая ответа.       — Это похоже на те пасы, которые получали мы… — лепечет он так тихо, что я скорее понимаю его по одним губам, — это значит лишь одно… Акаши снова стал прежним…       Видимо, он видит в бывшем товарище то, что понятно только тем, кто знал его раньше.       И Сейрин опять начала отставать по очкам. Да уж, финал — типичное перетягивание каната, и до последнего не будет ясно, кто выиграет. У ребят совсем нет сил — они отдали всех себя, не оставив ничего про запас. Зал замирает в тревожном ожидании.       С трибун, словно разрезая мертвенную тишину, прорезается чей-то голос:       — Давай, Куроко! Не сдавайся!       Куроко замирает, глядя в сторону источника голоса. В этот же момент доносится ещё один крик:       — Слышь, Тецу, Кагами! Вы же выиграли у нас! Если не сможете выиграть у Ракузан, я вам головы откручу!       В этом голосе столько духа было, что я не смогла удержаться и начала глазами искать того смельчака.       — И ещё кое-что от нас! — вдали доносится голос Кисе. — Вперёд за победой, Сейрин!       И даже Мидорима — сдержанный и гордый, — вдруг как закричит:       — Вперёд! Победите Акаши! И Ракузан!       Я с любовью понимаю, что Шинтаро — прекрасный человек. Несмотря на то, что они противники, он поддерживает их. И Кисе тоже!       А дальше крики доносятся со всех сторон. И я тоже кричу с толпой:       — Не сдавайтесь, Сейрин! Сейрин, Сейрин, Сейрин!       Они воспряли духом на глазах. Посоветовавшись в кругу команды, они приходят к какому-то решению. В первом после паузы розыгрыше они действуют до странности слаженно, словно читают мысли друг друга.       А потом они выиграли. И это самая невероятная победа, которую я только видела. Я плачу вместе с Сейрин, вместе с Теппеем, для которого это был последний шанс. Он его реализовал. Он сдержал обещание, данное не только капитану и команде, но и самому себе. Это потрясающе.       — Мира-чан? — беспокоится Такао, заглядывая в моё лицо. — Мира-чан, почему ты плачешь?       Я обнимаю его, а после привлекаю и Шинтаро. Он явно опешил.       — Я просто очень счастлива. А теперь… Награждение и домой?       Так оно и было. Мы вернулись домой, а после ели сладости, смотрели фильмы и обсуждали спорт.       Через полторы недели наступает день моего рождения. Мне семнадцать.       Мы договорились поехать к другу отца в деревушку на два дня. Школа кончилась, мы с Шинтаро окончили семестр на «отлично», Казу на «хорошо». А что ещё нам нужно? Мы приехали двадцать пятого декабря, за день до праздника.       На рассвете я выхожу на улицу, пока все спят. Красота маленькой японской деревни в горах Сираками-Санти просто неописуемая — тонкий слой снега, высокие деревья, гирлянды на домах. Я потягиваюсь и тяну:       — Лучший день рождение в моей жизни.       Позади меня стоит Шинтаро. Он пугает меня неожиданным появлением, но его улыбка заставляет меня буквально расплавиться от счастья.       — С праздником, — мягко говорит он, а я прижимаюсь к нему всем телом и не хочу отпускать. От него исходит тепло, и я даже зарываюсь носом в его пальто.       Через пару минут пошёл снежок. И я, не сумев удержаться, беру Шинтаро за руку со словами:       — Пойдём погуляем?       Четыре часа утра. Я гуляю с Мидоримой Шинтаро в горах под лёгким снегопадом. Переплетя пальцы, мы держимся за руки. Это точно правда?       Ещё две недели назад я была в состоянии депрессии, пила таблетки и смотрела каждую ночь в потолок, боясь узнать, что с ним что-то случилось.       Мы молчим до тех пор, пока деревушка не скрывается за перевалом. Я подымаю тему, давно мучавшую меня — его состояние после проигрыша Акаши.       — Я попрошу тебя об одной вещи, Шинтаро — не лги мне. Выскажись. Я так же, как и ты, проигрывала. И прекрасно понимаю тебя, как это сложно — ощущать подобное впервые. Доверься мне.       Он смотрит на меня с тоской, и я, сняв перчатку, тянусь к его лицу, чтобы убрать упавшую на глаза прядь. Сон ещё не совсем прошёл, и это заметно — едва прикрытые веки, растрёпанная копна волос, выглядывающая из-под расстёгнутого ворота пижама.       — Хорошо, — убедившись, что вокруг нас нет ни души, я отхожу от него и развожу руки, — тогда кричи.       — Что? — удивляется Мидорима.       — Кричи, Шинтаро. Я хочу, чтобы ты не только понял, но и почувствовал это. В жизни всё растёт не только благодаря одному солнцу. Нужен и дождь. Но только дождь учит нас любить солнце.       На японском моя речь звучит странно, как и на русском, говорить откровенно. Но мне всё равно.       — Давай, Шинтаро, кричи: «Я люблю солнце!».       Он качает головой:       — Я не буду этого делать, вот что.       — Шинтаро.       — Мирослава-сан.       Из его уст это звучит странно. Впервые за девять месяцев он назвал моё полное имя. Я ошарашенно смотрю на него, я после смеюсь:       — Шинтаро! Если ты решил меня повергнуть в шок, то это у тебя получилось. Но всё же — я не отстану от тебя, пока ты не отпустишь то, что тебя мучает.       — Я не буду это делать.       И тогда я беру снежок и кидаю в него. Он молчит.       — Ну, давай, Шин, я… люблю… солнце… ну? — подмываю его я.       Шинтаро закатывает глаза.       — Я люблю солнце, — говорит он просто.       — Громче.       — Я люблю солнце, — это всего лишь на тон выше, чем прошлый.       — Ещё громче.       — Я люблю солнце!       — Ещё громче!       — Я люблю солнце! — кричит он, подымая голову к небу. Сквозь ночные тучи только-только пробиваются первые лучи, озаряющие его лицо. — Я люблю солнце!       — И никогда, слышишь, никогда не прекращай стремиться к своей мечте! Don’t stop running toward your dream! Don’t stop! — отвечаю ему я. Сделав голос тише, добавляю: — Чтобы не случилось — никогда не переставай идти к своей цели! Как бы тебя ни ломали обстоятельства, как бы тебе ни хотелось сдаться — иди вперёд до тех пор, пока не увидишь рассвет! Пообещай мне, Шинтаро!       Он подходит ко мне и наклоняется.       Поцелуй выходит по-детски неопытным и смущённым. Его губы чуть потрескавшиеся и сухие, и я даже чувствую, как сталкиваются наши очки, издавая забавный звук.       Мы отстраняемся друг от друга и неловко улыбаемся. И тогда Шинтаро снимает свои очки, потом мои, а после наши губы вновь встречаются. В этот раз всё получается более уверенно, но всё равно скованно, будто бы нам что-то мешает.       Но ничего, у нас впереди целая жизнь. Будут ещё взлёты и падения, победы и поражения. Но чтобы не ждало нас впереди — мы справимся.       — Обещаю.       Не зря ведь говорят, что взаимоотношения между козерогами и раками обычно достаточно натянутые и непростые, но интересные.