Мужество

Моя история не похожа на тысячи других. Хотя бы потому, что каждая судьба уникальна по своему. Вот только в моей жизни гораздо больше боли, нежели счастливых отблесков. Жизнь? Такое емкое слово, не правда ли? Сейчас я чувствую умиротворение, но лишь одним Богам известно, через что мне пришлось пройти, чтобы, наконец, ощутить эту долгожданную негу. Путь оказался длинным, а чем дальше я заходила, тем труднее мне давался каждый шаг. И если Вы все же решили выслушать мой утомительный рассказ, то присаживайтесь поудобнее. Времени это займет немало. С чего бы начать? Наверное, с самого первого дня? А какой день я считаю точкой отсчета? Мне кажется, я не смогу точно ответить на данный вопрос, потому что каждое новое утро моей жизни одинаковое. Похожее на предыдущее. К моему несчастью, я забыла свое имя. Впрочем, это и неважно. Ведь суть человека — его поступки, а не набор букв, верно? Моя кожа пахнет стерильностью и терпкими нотками дезинфицирующих растворов. Моя одежда нудная и непривлекательная, хотя почему-то именно она вызывает у разных людей абсолютно полярные чувства: от священного трепета до злости и ненависти. Я привыкла. Даже со стыдом могу признаться самой себе, что моё сердце выжжено до шкварок, а душа цинична и хладнокровна. И нет, я не серийный убийца-маньяк, как Вы бы могли подумать. Просто я — врач. Да-да, тот самый мифический персонаж человеческой обыденности, и да простят меня мои слушатели за излишний пафос. Могу себе позволить напоследок. Моя обитель — старая районная больница где-то в глухой Сибири. И если бескрайние леса богаты и щедры, то единственный храм врачевания — нищая и иссохшая старуха. Она бедна до безобразия. Уродлива и неприглядна. И пусть на моей дороге всегда вставало море трудностей, я перешагивала их и с гордо поднятым подбородком двигалась дальше. Нас двое: я и давно уже пенсионер с теплым прозвищем Михалыч. Мы единственные оперирующие хирурги на добрые три сотни километров вокруг. Тяжелые будни, наполненные противным писком устаревшей аппаратуры, стали привычными. Пациент за пациентом, случай за случаем, а я в очередной раз превращалась в подобие вершительницы судеб: именно моя худая ладонь определяла жизнь или смерть. Мои близкие погибли уже давно. Порой мне чудится, что их и вовсе никогда не существовало. Я пыталась построить счастье, как обычная русская женщина, но каждый раз терпела больное поражение. Благо работа спасала лучше рюмки водки, которую так обожают местные жители. У меня нет ничего, кроме профессии. Хотя жаловаться я не привыкла. Никогда этого не делала. Только молча шла по длинному коридору, ведущему в операционную, и спасала очередную жизнь. В этот раз мне пришлось особенно тяжко: смехотворный дефицит зеленки сочетался с серьезным дефицитом кадров, а на мои плечи рухнуло одно дежурство за другим. Тело не знало отдыха уже третий день. Мужественно послав к черту головную боль, что докучала последнюю неделю, я решительно зашагала в родную операционную, где меня ждал молодой парень с флегмонозным аппендицитом. Да, такой уж наш русский народ: терпит до последнего, пока фатальный конец не подкрадется слишком близко. А мне, значит, расхлебывать. Я провозилась особенно долго. Никак не могла сконцентрироваться из-за странной пульсации где-то в районе правого виска. И слишком поздно заметила, что один глаз видит как-то не так… как-то размыто. Иногда приборы пищали, предупреждая о критическом состоянии пациента. Этот звук раздражал меня до одури, и я гнала мерзкое чувство страха вглубь подсознания. Нет! Только не в мою смену, приятель! Я справилась. Как и всегда. На ватных ногах вышла из операционной, все сильнее ощущая надрывно-распирающую боль в голове. Уже не понимая, что именно творится вокруг, осторожно сползла по стеночке и плюхнулась на ледяной пол. Жарко. Мне очень жарко. Я стараюсь вдохнуть поглубже, а когда ничего не выходит, растерянно облизываю пересохшие губы. А потом яркая вспышка в голове и секундная агония. Я даже испугаться не успела. Все именно так. Можно ли этот день считать стартом? Или же его следует назвать концом? Через четыре месяца мне должно было стукнуть двадцать девять лет. Видимо, не суждено. Говорят, врачи умирают стоя, как обычные деревья. Светя другим, сгораю сам. Я не давала отчет тому, что прожила свой несчастный огрызок жизни по этому высокопарному выражению. Геморрагический инсульт — это как пуля в лоб. Выживаемость ничтожная. И, разумеется, для меня не сделали исключение. Пустота вокруг меня. Непроглядная тьма. Никаких ангелов и демонов, здесь нет судей и их подопечных. Здесь вообще ничего нет. Но неожиданно мой слух улавливает шелест, который складывается в слова. Напрягаюсь, чтобы понять смысл, но тщетно. Кажется, кто-то зовет меня и уговаривает…? Нет, это не просьба. Это — констатация факта. Приказ, ослушаться которого я не посмею. Безликий голос велит верить и надеяться. Быть сильной до самого конца. Конца? Разве это не предел? Незнакомец ухмыльнулся — я почувствовала это, а не увидела. А потом он позволил себе дотронуться до моей горячей щеки. Прошептал на ухо странную вещь. Я… должна? Это мое предназначение? Он не начнет свой путь без моей помощи? Я пытаюсь ухватиться за чужую руку и неистово кричу: — Кто же «он»?! Опять в ответ надо мной лишь усмехаются. А потом волна прохладного ветра по спине и бархатный голос у самого уха: — Прости, что придется воспользоваться тобой еще раз. Теперь мои щеки не горят. Они обледенели, как покинутые скалы Эльбруса. Я плачу первый раз за последние шесть лет, а уже в скором будущем Вы не дождетесь от меня такой слабости. Сейчас — можно. Ведь я только что осознала, что моя война за жизнь незнакомых мне людей — всего лишь промысел высших сил. Я спасала, потому что мне позволяли это делать. Я — инструмент. А хороший инструмент выполняет работу гладко, позволяя собой пользоваться. Что ж… раз это — моя суть, тогда я не против. Мне все равно нечего терять.