Make believe

Лампочка неприятно мигает в небольшом помещении кабинета психиатра уже приблизительно девятый по счёту раз. Стены здесь не белые и не светло-голубые, как в типичных палатах и коридорах больницы, здесь поклеены старые, но приятные глазу обои лилового цвета в мелкую фиолетовую полоску, от которых не рябило в глазах. Кабинет врача обставлен просто и со вкусом. Простой деревянный стол, на котором в аккуратные стопки сложены документы, папки, в которых хранятся истории болезней, чёрный ноутбук, наверняка древний и купленный на копейки, чисто для работы. Даже никаких наклеек на нём нет. На наружной стене ближе к углу висят две полки: одна полностью заставлена книгами, на второй стоит цветок в горшке, маленькая иконка, маленькая фигурка собачка и семейное фото доктора с женой и дочерью в рамке. На стенах висят какие-то, видимо, дипломы и грамоты — плохое зрение не позволяет различить, что там написано, — несколько детских рисунков и часы. У левой внутренней стены стоит кушетка. У правой в углу стоит шкаф. Напротив него стоит напольная вешалка, на которой висит тёмно-коричневое пальто доктора и чёрная кожаная куртка, принадлежащая пациенту. В кабинет через открытые жалюзи проникают лучи заходящего солнца. Юнги сидит в кресле напротив доктора и слушает тиканье настенных часов. Тик-так. Тик-так. Шесть часов вечера. С каждым днём начинает темнеть всё раньше. Октябрь особенно дождливый и холодный. Юнги откидывает голову на спинку кресла и прикрывает глаза, его мокрые чёрные волосы рассыпаются по ней. Голова болит. Все звуки — тиканье часов, щёлканье ручки в руке психиатра, чьи-то разговоры за стеной — отдаются пульсацией в висках. Зачем он вообще пришёл сюда? Потому что уговорили друзья. Юнги, наверное, и правда совсем двинулся умом. Так считают все вокруг, кроме него самого. Да, за последние полгода он пережил столько боли, сколько не переживал за всю свою жизнь. И да, пожалуй, это его сломало. Но был тот, кто его починил. Спас от сумасшествия, которое действительно могло упасть на него новым грузом, но которое не упало. Только кажется он один в этом уверен. — Юнги? — зовёт его мистер Ли, и Мин слышит его так, будто находится под водой на умеренной глубине. Полный усталости взгляд его чёрных глаз перемещается на мужчину средних лет. Сколько раз он его позвал? Юнги не считал, потому что не слышал всё это время, но почему-то он уверен, что не один. Тем не менее, говорил тот всё также спокойно, и даже глаза не выдавали хоть капли раздражённости. Привык за годы работы. — Простите, — тихо говорит Юн, сложив руки на груди. Он мёрзнет даже в тёплой серой толстовке. И, может, даже куртку бы сейчас сверху надел. — Повторите вопрос, доктор. — Всё равно Вы сбились, толком не начав рассказ, — со снисходительной улыбкой говорит психиатр и убирает в сторону блокнот с ручкой, в котором так ничего и не записал, наклоняется вперёд, опускает на стол локти и сцепляет кисти в замок. — Начните сначала. Только не выпадайте из реальности снова, хорошо? Иначе мы так и не поговорим, не найдём проблему и её решение. — Да. Вы правы, — кивает Юнги, поджав губы. — Тогда я начну с самого начала.

***

С чего следует начать? С большого удара для моего ментального здоровья, случившегося полгода назад. Как я уже говорил — я по мужчинам. У меня был молодой человек тогда. Его звали Шин Хансэ. Мы встречались почти четыре года. Он был немногим старше меня — наша разница в возрасте составляла полтора года; он был так молод, только тридцать лет исполнилось. Конченый апрель той весны подарил мне удар под дых — у Хансэ обнаружили острый миелоидный лейкоз. Последние пару месяцев своей жизни он провёл в больнице. Мы никогда не были богатыми, поэтому последние месяцы его жизни я работал на износ, чтобы заработать на химиотерапию, и когда я их заработал — было уже слишком поздно. Но я заработал, я всё равно заплатил, хоть шансы и были малы. Последние слова, которые он мне сказал в своей жизни: «Помни, что моя любовь к тебе — это единственное в моей короткой жизни, о чём я не жалею». Я расплакался тогда, обещал, что это не последние его слова, что мы ещё поговорим, когда его вылечат. Но вместе с ним тогда умерла часть моей души. Казалось, в тот самый момент я потерял всё, что было важно и нужно. Несмотря на потерю, я пытался жить дальше. Я брал больше смен на работе, чтобы реже бывать дома, где всё, каждый угол, каждая вещь напоминали о нём. Друзья пытались вытащить меня из дома куда-нибудь за город на отдых, в бар или просто в гости. Я делал вид, что со мной всё в порядке, но они всё замечали — мою замученную, выдавленную улыбку; то, как я выпадал из реальности временами; то, что я пил больше обычного. Я благодарен жизни и за то, что обзавёлся хорошими друзьями — которые не видели моих масок, а видели моё истинное состояние, но не доканывали меня с ним, а помогали справиться не упоминая о нём. Но со временем я отдалялся. Отмазывался, когда куда-то звали, пил один дома или в баре, чтобы забыться хотя бы ненадолго. Каюсь, один раз чуть было не решил побаловаться наркотиками, но так к ним и не притронулся, потому что представил, как осуждающе посмотрел бы на меня Хансэ. «У тебя нет денег на нормальное существование, но есть деньги на эту дрянь?» — вот, что он бы спросил, и я выбросил шприцы, а ту дрянь вылил в раковину. Но моё сознание всё равно помутнилось. Не от наркоты, так от горя. Я продолжал играть роль человека, который справляется, но нихуя я на самом деле не справлялся. Могу сказать, что я молодец — смог играть эту роль, меняя фальшивые маски как одноразовые перчатки, где-то полтора или два месяца. Следующий этап моей жизни, который я считал её концом, пришёлся на семнадцатое июля. Я точно запомнил дату, потому что именно этот день чётко врезался мне в память — я потерял свою жизнь и обрёл её заново. Но всё по порядку. В этот день было дождливо. Лило как из ведра. Мне тогда пришла зарплата. Я хотел напиться в очередной раз, но, посмотрев в зеркало, увидел, в кого я превратился. Огромные чёрные круги под глазами, полопавшиеся капилляры, худой и бледный как сама смерть. Я криво улыбнулся сам себе, но моя улыбка больше была похожа на гримасу боли. Она быстро стёрлась с моего лица и я снова заплакал, что за эти месяцы моейго жизни существования я делал часто. Когда я уходил с работы, мне вдруг захотелось дойти до дома пешком. Остановился тогда на мосту, посмотрел на реку Хан. Дождь разбивался о мою голову и плечи, а я смотрел вниз, на непрерывное течение реки и думал о том, что это — всё, конец, финишная черта. Я понял, что больше не вывожу всё то, что со мной происходит. Говорят, что время лечит, но время шло, и в эту байку я переставал верить. Что вообще может излечить, когда умирает тот, кто был нужнее в этой жизни больше всего, что было и есть? Так я думал тогда. В тот момент я не думал, что что-то способно меня спасти. Но спасение пришло. Я не просил, чтобы оно приходило, считал, что спасение мне не нужно, потому что мою искалеченную душу уже ничто не спасёт. Я уже сидел на краю, свесив ноги вниз, и, признаюсь, мне было страшно, но я был готов к прыжку. А потом ко мне подъехал он. На велосипеде, с такими же мокрыми, как у меня самого, тёмными волосами, прилипшей к телу мокрой, тоже как у меня, одеждой и лучезарной улыбкой, озарявшей этот пасмурный день. Я не заметил, как он остановился возле меня, пока он не обратился ко мне: — Эй? Простите, уделите мне пару минут? Я понял, что обращаются ко мне, и обернулся, было подумал, что он собирается остановить меня, хотел закричать, что ничего не выйдет — я всё равно прыгну, вот прямо сейчас, в эту минуту, но не успел даже слова сказать, когда он продолжил: — Простите, Вы не хотите купить велосипед? Я впал в ступор. Долго всматривался в его чёрные глаза, косился на улыбку, и хотел спросить только: «Ты серьёзно сейчас?» Не понимал, к чему он это спросил. Вы тоже, когда видите человека, который вот-вот сорвётся с моста, предлагаете ему купить велосипед? Однако стоит отдать ему должное — это сработало. На самом деле, сейчас я знаю, что он сделал это, чтобы я не прыгал. Думаю, он понимал, что иначе меня не остановить. — Велосипед? — зачем-то переспросил я, глядя на него, наверное, как на идиота, хотя скорее я просто выглядел изумлённым его странным предложением. — Велосипед, — кивнул он, не стирая улыбки с лица. — Двухколёсный, Merida Speeder 900, чёрный, с удобной сидушкой. В конце концов, красивый! Что ж... Не знаю, чем я думал тогда, но я купил у него велосипед. Просто в один момент я уже не был одним шагом в пропасти, а ровно стоял на ногах, держа в руках руль велосипеда, чтобы тот не упал — а парень ушёл с деньгами. Я знаю, что это дорогая модель, но он взял с меня лишь сто пятьдесят три тысячи семьсот вон. Я просто стоял как обезьяна с телефоном в лапах и смотрел, как парень уходит. Обезьяна не умеет пользоваться телефоном, а я не умею кататься на велосипеде. Меня пытались научить в детстве, но я так и не научился. Я как идиот шёл и катил с собой этот чёртов велосипед. Мне он был нужен как собаке пятая нога. На работу я всегда езжу на автобусе, в крайнем случае, если сильно опаздываю — на такси. В итоге на следующий день я заболел. Я тогда похвалил себя саркастически — молодец, Юнги, просто браво, пришлось взять больничный (начальница, ведьма, потом дополнительных часов за это накинет, просто потому что потому), лежишь теперь с температурой, полным носом соплей и чихами через каждые полминуты. Зато, блять, с велосипедом! Браво. К слову, тот парень не продал мне велосипедный замок к нему, только сам велосипед, а потому я допёр его до третьего этажа и оставил в прихожей своей квартиры. Пол теперь там грязный, потому что и колёса велосипеда, естественно, не чистые — после дождя много грязи. Но вчера, после того, как я пришёл, я не нашёл в себе сил помыть велосипед — что и не дома, как бы, делается — и пол, просто сбросил с себя мокрую одежду и лёг спать, хоть и было около восьми вечера, напрочь забыв о том, что открывал утром окно на проветривание. Вот и продуло старенького меня. К вечеру температура спала. А даже если бы и не спала — разница была бы не велика, ведь была пятница, следующий день — суббота, выходной, мог бы ещё полечиться, что я и намеревался сделать — насморк никуда не ушёл и мне то закладывало нос, то сопли текли ручьём. Я позвонил маме и поговорил с ней немного, потом отвязался от друзей, которые звали в бар — нет смысла больному по барам шастать. Я хотел побыть один, пересмотреть «Лекарство от здоровья», попивая чай с остатками печенья, которое мне дала мама, когда я был у неё в гостях последний раз. Мама у меня консервативных взглядов, и потому не принимала мою ориентацию и отношения с парнем, но когда Хансэ умер, даже она плакала. Мы перестали ссориться, начали общаться также тепло, как до того, как я рассказал ей о своей ориентации. Она поддерживала меня, и её поддержка мне, наверное, была важнее, чем поддержка всех остальных. Я даже позволял себе плакать у неё на плече, как когда-то в детстве. Когда близкие не согласны с нашими взглядами на жизнь, предпочтениями, увлечениями, планами и той же ориентацией — мы ощетиниваемся, отдаляемся, спорим с ними. Когда происходит разлад, думаем — и ладно, мне никто не нужен, я сам себе хозяин и сам волен решать, что мне делать, куда смотреть и кого любить. Несомненно — это так и есть, и ссориться, если вам это нужно, можете сколько угодно, но вы не можете скрыть тот факт, что поддержка близких людей всё равно вам важна. Также была важна и для меня поддержка мамы в тот момент. Думаю, она даже приняла меня. Прискорбно, конечно, что для её принятия тот, кого я любил, должен был умереть, но, думаю, рано или поздно она и без этого бы пришла к принятию, так что неважно, в какой момент — важно, что это произошло. В прочем, я немного отклонился от своего рассказа. Даже если и так, не отвлекайте меня, доктор Ли — всё по порядку. В общем, тот парень, который днём ранее продал мне велосипед, приехал в тот вечер прямо к моей квартире, хоть я и не помню того, что он спрашивал мой адрес. Он приехал на мотоцикле. Это был красивый чёрно-красный Suzuki V-Strom DL 650. В прочем, об этом я узнал позже. Примерно в десять часов вечера, когда я собирался принять ванну и лечь спать (спать читай как: сесть смотреть какой-то фильм, или шоу, или передачу по телевизору и уснуть на диване), в мою дверь позвонили. Я думал, что кто-то из моих друзей мог прийти без предупреждения — иногда они так делают — или, может, бабуля соседка пришла жаловаться, что я слишком громко смотрю телевизор, но я оцепенел, когда открыл дверь и увидел его. Этого странного паренька с велосипедом. — Ты поставил его дома? — раньше, чем я успел что-то сказать, спросил он, удивлённо глядя мне за спину. Я ненадолго оглянулся на велосипед, а после снова посмотрел на него. — Ты как, блять, узнал, где я живу? — спросил я, скептически оглядывая его. Его каштановые волосы были слегка взъерошены, в ушах висели и торчали множество серёжек, одет он был, вроде, в однотонную чёрную футболку, чёрную кожанку и синие рваные джинсы. Этакий образ плохого парня, хотя, честно, он больше был похож на Бэмби. Наверное, если бы не этот его невинный взгляд с удивлённым личиком, а более дерзкое выражение, его бы можно было принять за бэд боя — проколотые уши и татуировки на руках, виднеющиеся из-под ткани кожаной куртки. — О, я знал, что тебя заинтересует этот вопрос, — с умным видом закивал он. — Позволь сначала представиться. Меня зовут Чон Чонгук. Как ты уже понял, я тот парень, который вчера продал тебе велосипед. Когда я вернулся домой, я, балда, понял, что забыл отдать тебе велосипедный замок! А узнать, где ты живёшь, труда особого не составило, у меня есть некоторые связи. — Ты даже не знаешь, как меня зовут, — недоверчиво покосился на него я. Этот парень казался мне всё более странным. — О! Я знаю! — возразил он, наморщив лоб. — Ты Мин Юнги. Это я тоже узнал благодаря своим связям. — Что у тебя за связи такие? — нервно усмехнулся я, сканируя этого человека взглядом. То ли с ебанцой этот Чонгук, то ли просто... Своеобразный. Таким было моё впечатление о нём в тот момент. — Я, знаешь, очень важный человек, — гордо потыкал себя кулаком в грудь он и улыбнулся широко. — Ты же всё равно не успокоишься, пока я не скажу, да? Ладно. У нас с тобой есть общий знакомый. Ну, ещё точнее, он мой старший брат. Чон Хосок. — Хосок? Ты его обо мне расспрашивал? — хмурился в ответ я. — Он никогда не рассказывал мне, что у него есть брат. Да и не похожи вы. — Просто я двоюродный, да и мы с ним не часто, но тем не менее довольно тесно общаемся. Ну, и я не совсем расспрашивал его о тебе. Просто когда мы с ним видимся, то общаемся о разном. Он рассказывает мне о своих крутых друзьях — в частности о тебе. Увидев тебя на том мосту, я узнал тебя по его описаниям, да и ваши общие фотографии он мне показывал. Знаешь, ты выглядел таким грустным... Нет, даже не так! Ты выглядел так, будто готов был броситься в реку. — Не будто. Я был готов броситься в реку, — зачем-то ответил я, отведя взгляд. Наверное, мне нужно было всё-таки выговориться кому-то о наболевшем. Друзьям и маме не хотелось, потому что те и так слишком много обо мне беспокоятся — а Чонгук совершенно случайный знакомый, который оказался родственником моего друга. С другой стороны, он мог рассказать всё Хосоку, но мне почему-то в тот момент было на это плевать. Ну или я просто об этом не думал. — Оу. — Его плечи опустились и он сам стал выглядеть как-то грустно. Так будто он сожалеет. Мне жалость ничья не нужна, но было поздно — я сказал то, что сказал, а значит жалости было не избежать. — Знаешь, я не буду расспрашивать об этом. Если захочешь — расскажешь сам. В любом случае, я приехал, чтобы отдать тебе велосипедный замок. Мне велосипед без надобности, я недавно купил себе байк. Сам, между прочим, заработал, — довольно улыбнулся тогда он и протянул мне велосипедный замок, а я, забрав его, уж было хотел поблагодарить его, пожелать спокойной ночи и благоприятно добраться до дома и закрыть дверь, но он вдруг продолжил: — Слушай, не хочешь прокатиться? С ветерком. — Тебе хоть двадцать то есть? — не сдержал усмешки я, ведь Чонгук действительно выглядел очень молодо. На двадцать, конечно, и, может, немного больше двадцати, но мне почему-то хотелось его подразнить. — Мне двадцать шесть, — спокойно ответил он, а я тогда впал в ступор. — Пьёшь кровь девственниц? — пошутил я, а он шутку оценил усмешкой. — Ага. И ем маленьких детишек на завтрак. — Чонгук клацнул зубами перед моим носом, а я лишь хмыкнул. И он в тот вечер определённо победил, раз я пошёл за ним. Я даже не стал переодеваться — пошёл в своих домашних спортивных штанах и растянутой футболке, разве что тапки на кроссовки поменял. Мы спустились на парковку к его мотоциклу, тому самому Suzuki V-Strom DL 650. Я присвистнул, оглядывая японского красавца. Я ведь тоже ценитель. — Неплох японец. Ты точно заработал сам, а не угнал его? — спросил его тогда я, подходя к мотоциклу и оглядывая его со всех сторон. — Всё сам! У моего отца свой автосалон. Я у него работаю, помогаю почти во всём, вот и заработал на свой первый мотык, — гордый собой, он широко улыбнулся, сел на байк и надел шлем. — Садись, хён. И держись крепче. Какие бесы мной двигали в тот момент — я не знал. Может, мне действительно нужно было сменить обстановку, чтобы отвлечься, или попробовать что-то экстремальное. Вот, например, прокатиться на мотоцикле с человеком, которого я знаю со вчерашнего дня, который является двоюродным братом моего лучшего друга и который продал мне велосипед. Сначала я обхватил его как-то неуверенно, но всё же мне пришлось сильнее прижаться к нему, буквально вплотную, крепко обхватив его торс руками. И вот я, совсем выживший из ума, в домашней одежде, без шлема, прижавшись к едва знакомому парню еду с ним... Куда? Да я даже не знал, куда мы едем. И знаете, доктор? Мне было плевать. Я полностью отдался эмоциям и чувствам, захлестнувшим меня в этот самый момент. По моим венам вместо крови бежала скорость. Скорость, с которой мы ехали. Скорость, с которой от страха и адреналина билось моё сердце. Скорость, с которой я хотел слиться. Стать с ней одним целым. Мы остановились у маленького магазинчика почти на окраине города. Он попросил подождать немного, и я ждал. Он вернулся вскоре с двумя баночками газировки и двумя... Большими помидорами. Мытыми, судя по капелькам воды на них. — Спрайт с помидорами, — уточняю я, скептически глянув на его странный выбор. — Теперь я чувствую твоё родство с Хосоком. — Да, всё верно. Спрайт с помидорами, — утвердительно кивнул он, отдав мне одну баночку газировки и помидор. — Просто попробуй, это пушка. Окей, раз странности на сегодня не заканчиваются, то почему бы их и не продолжить? Я откусил кусочек от помидора и запил его спрайтом. На вкус это... Сильно специфически, но гурманам, наверное, зайдёт. Я же, пожалуй, предпочёл сначала съесть помидор, а после выпить спрайт. — Алкоголь я не стал брать, потому что за рулём, — всё же объяснял мне свой выбор Чонгук, — а помидоры... Чисто случайный выбор, на самом деле. Но мы с Хосоком действительно как-то ели помидоры, запивая их спрайтом, только это очень давно было. — Я не осуждаю, у всех свои вкусы... Но вы просто извращенцы, — покачал головой я, а Чонгук засмеялся. — Не извращенцы, а гурманы, — поднимает вверх указательный палец Чонгук и делает глоток спрайта, который ещё не допил. — Вот ты, например, любишь что-то, хм, странное? Ну, что другие считают странным. Пицца с ананасами, макать картофель фри в мороженое, сало в шоколаде... — Пиццу с ананасами люблю, — отвечаю, пожав плечами. — И не понимаю, почему люди считают это странным. — Видишь? Ты тоже гурман. То, что вкусно для нас, странно для других. В любом случае, главное, чтобы нам самим нравилось, так? — Да... Пожалуй, так, — неопределёно жму плечами и отхожу к мусорному баку у магазина, чтобы выбросить пустую баночку спрайта. — Знаешь... Я думаю, что люди не должны осуждать друг друга за вкусы. Не понимаешь — постарайся понять или не понимай молча. Все мы такие разные. Мы отличаемся друг от друга вкусами в еде, музыке, стиле одежды, предпочтениями, увлечениями. Отличаемся причёсками, цветом волос и глаз, оттенком кожи, ростом, массой тела и, конечно же, характером, темпераментом и типом личности. Мы все такие разные — и это здорово. Всё было бы куда проще, если бы люди действительно друг друга понимали. — Мира, в котором люди понимают друг друга, не существует, и вряд ли когда-то он будет существовать, — без эмоций отвечаю я, переведя взгляд с Чонгука на магазин перед нами. — Это утопия. Но, знаешь, твоя и моя утопия. У всех и понятие утопии разное. Всегда будут те, кто тычет в лицо навязанными обществом стандартами, и будут такие добрячки, как ты, желающие мира во всём мире и чтобы люди друг друга любили, понимали и ценили. Но у тебя своя правда, у них — своя. Ты говоришь о мире со свободой выбора, а у них понятие о свободе другое. Пропагандируя своё, ты урезаешь это понятие у них. Соответственно, и абсолютной свободы не существует, как и абсолютного понимания между людьми. — Я перевожу на него взгляд и сталкиваюсь с его. Смотрел на меня всё это время? Что ж, то, что он внимательно слушал каждое сказанное мною слово, даже льстит. Вот его отличие от Хосока — Чонгук не перебивает и слушает до конца. Он не отвечает мне сразу. Смотрит на меня, видит, что я подрагиваю от холодного ветра, и накидывает свою куртку на мои плечи. Я благодарно кивнул и просунул руки в рукава. Не стал начинать заезженную пластинку из сериалов, а-ля «о нет, ты же замёрзнешь!», он сам предложил — мог и не предлагать. Я наблюдаю, как он отходит к мусорному баку и тоже выбрасывает свою банку. Вскоре возвращается ко мне. — В твоих словах есть истина. Твоя истина. Но и истина, получается, у всех разная. Хотя, твоя, я считаю, правильная. Абсолютного понимания миру не добиться. И, знаешь, я подумал, что абсолютное понимание лично мне и не нужно. Пусть те люди, которые живут «стандартами» общества, дальше ими и живут и понимают то, что хотят. В любом случае, мы, те, кто из этого самого общества как-то выделяется, никогда не исчезнем, так? И с годами нас становится всё больше. — Ладно, хватит философии. — Я сажусь на байк и протягиваю Гуку шлем. — Куда дальше повезёшь меня, байкер? — А куда ты хочешь? — спросил он меня, садясь на байк и взяв в руки шлем. — Да куда угодно, — не долго думаю, когда отвечаю. Я вновь обхватил руками его торс и прижался вплотную, чтобы не свалиться где-нибудь по дороге. И мы едем... Куда? В это абстрактное куда угодно. Мне правда плевать, куда. Есть я, есть Чонгук, которому почему-то хочется доверять, пусть и знакомы мы столь не долгое время, есть его суперский байк, есть скорость и ветер. Я понимаю, что, наверное, именно этого мне и не хватало. Как мне хорошо именно в этот момент, как ко мне снова возвращается желание жить! У меня не было страха смерти, разве что чуть-чуть, тогда, на мосту, но в тот момент, когда ехал на мотоцикле с Чонгуком, я думал о том, что на такой скорости легко влететь хоть в следующий автомобиль, или столб, или вылететь на встречную полосу — и мне одновременно и страшно было, и адреналин бил ключом! Мы проезжаем улицу за улицей, мост над рекой Хан, центральную улицу, район, где по ночам любят гулять подростки, район, где живёт мой второй лучший друг — Намджун. Мне казалось, будто время в тот момент остановилось, будто мы скоростью разрезали пространство-время, или попали во временную петлю, или вовсе это мы сами его, время, остановили! И мне плевать, реально это или нет, в тот момент я был чётко уверен, что если время и остановилось — оно сделало это для нас. Но, к сожалению, рано или поздно время вновь начинает течь неумолимо быстро. Мы приехали к моему дому к часу ночи. Я и не заметил, что мы катались два с половиной часа! И, знаете, я бы, наверное, мог покататься ещё дольше, но по Чонгуку было видно, что он устал. Он сидит неподвижно, когда мы приезжаем, а мне становится неловко. Он молчал, а я не знал, что именно должен сказать. Наверное, поблагодарить? Сказать, что было здорово? Он сидел в шлеме и не смотрел на меня. Я же слез с байка, остановился рядом с ним и снял с него шлем. Он дышал как-то тяжело, хотя и у меня дыхание было сбито, выглядел как-то устало и изнемождённо. Он посмотрел на меня, а я поправил его взмокшие от пота волосы. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил его я, глядя в глаза. В темноте ночи и тусклом свете фонарей было трудно сказать, что он ощущал в этот момент, но почему-то мне стало как-то невыносимо тяжело на душе, будто я сделал что-то плохое. — Да, всё пучком. Просто нужно немного отдышаться, — ответил он и улыбнулся мне. И почему-то я не смог не улыбнуться в ответ. Это была моя первая искренняя улыбка за всё то время, которое я провёл в страданиях. — Я скажу тебе кое-что, Юнги, — снова начал он, взяв из моих рук свой шлем. — Не трать время на страдания. Я... Знаю о твоей потере. Да, это тяжело, и я не могу представить как, потому что, тьфу-тьфу, ещё никого вот так, прям совсем, навсегда, безвозвратно, не терял. Но... Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страдания. У тебя есть друзья, которые тебя поддержат, цени их и береги. И себя, своё здоровье тоже береги. Если ты не справляешься, не вывозишь — не надо притворяться, что у тебя всё окей, потому что нихуя у тебя не окей. Обратись к друзьям, которые у тебя есть. Если ты не можешь поговорить об этом с ними — обратись к врачу специалисту, психологу, психотерапевту, психиатру. Но не надо тянуть всё в одиночку. Ты сломаешься. Ты почти сломался. Не останови я тогда тебя, ты бы уже... — Чонгук замолкает и поджимает губы. Я поддался порыву, протянул к нему руки и обнял. Не слишком крепко, но и не слабо. Он повесил шлем на ручку руля и ответно сжал меня в объятиях. И мне второй раз за этот вечер так хорошо в моральном плане, что я мысленно в сотый раз благодарю Чонгука. Если нужно — я столько же раз поблагодарю и вслух. — Спасибо, — тихо сказал я, отстранившись и посмотрев ему в глаза. Он также смотрел в мои, улыбаясь еле заметно. — Спасибо, Чонгук. За сегодняшний вечер. За то, какой ты классный и какой у тебя классный байк. Я ещё миллион раз скажу тебе спасибо, если понадобится. Потому что ты спас мою жалкую жизнь, которая, как мне казалось, потеряла ценность... — Юнги, — прервал меня он, положив руки на моё лицо и нахмурившись. — Любая жизнь имеет ценность. Каким бы ни был человек или как бы тяжело ему не было. Не забывай об этом. Цени себя и свою жизнь, хорошо? Я молчу какое-то время, а он всё также серьёзно на меня смотрит. И с чего вдруг все эти морали? Но его серьёзность не даёт мне всё перевести в шутку. Он хочет, чтобы я дал однозначный ответ. — Хорошо, — отвечаю я, и он снова улыбается. Чёрт, как же красиво он улыбается. Чонгук ещё раз меня обнял. Мы постояли так где-то полминуты, а после он отстранился и надел шлем. Я понял, что сейчас он уедет. Уедет — и всё закончится. И почему-то я так испугался, что больше не покатаюсь с ним по ночному городу, что не обниму его (с ним так уютно обниматься, Вы бы знали, доктор), что не запью помидор спрайтом — и схватился за его руку прежде, чем он успел снова завести мотоцикл. — Подожди, — сказал я, бегая взглядом по его шлему, по байку, по его рукам. Я почувствовал его взгляд через стекло шлема. — Ты дашь мне свой номер? Я не хочу, чтобы всё... Закончилось прямо сейчас. — Ох... — я услышал его вздох, когда он отвернулся, а после снова посмотрел на меня. — Слушай, дай лучше мне ты свой. — Если ты пообещаешь, что позвонишь. — Да, может, я наглый, но мне было нужно, чтобы он согласился. Он был мне нужен. Но ненадолго я тогда подумал, что ему самому это не нужно, и я навязываюсь. Тогда мне стало стыдно. — Обещаю, — развеял мои опасения он и снял шлем. Только тут я понимаю, что оставил телефон дома. Так беспечно с моей стороны. — У тебя нет там, ну... Листочка и ручки? Я просто телефон оставил дома, — неловко улыбаюсь, отведя взгляд. — Ох... И куда бы я, по-твоему, засунул листочек и ручку? — посмеялся он, покачав головой. Я почувствовал, как мои щёки загорелись. Вот ведь глупость сказал. — Проблема в том, что я тоже оставил телефон дома. Давай в следующий раз, окей? Я приеду к тебе на следующих выходных. Я почувствовал, как уголки моих губ сами потянулись вверх. Он приедет. Он снова приедет и мы снова будем кататься по городу без цели, просто так, чтобы забыть о своих проблемах и тягостях, которые преследуют нас каждый день. — Я запомнил, Чон. Надеюсь, ты не из тех, кто нарушает обещания, — ответил я, положив руку на плечо Чонгука, а после отошёл в сторону. — Спокойной ночи, Чонгук. — Добрых снов, Юнги. И я вернулся домой. И даже уснул с улыбкой на губах. Впервые за долгое время мой сон был таким спокойным и долгим. Только на следующий день я понял, что забыл отдать Чонгуку куртку — а он сам мне об этом не напомнил. Но в следующие выходные Чонгук не приехал. Так странно, но все будни до выходных следующей недели я ждал с нетерпением встречи с ним: мне так хотелось снова увидеть моего нового странного знакомого, снова познать с ним значение скорости для меня и моей потрёпанной души, съесть какое-то странное сочетание, обнять его. Я не знаю, что конкретно я ощущал. Точнее, ощущал я многое: от лёгкой грусти до разочарования. Я подумал, что нашёл в нём своё спасение, но спасение ушло от меня так же быстро, как и появилось. Потом я подумал, что Чонгук, в общем-то, не обязан играть роль моего рыцаря на чёрно-красном мотоцикле, и я как-то быстро забил на то, что он не приехал. Но всё же обида осталась, ведь он обещал. Потом я подумал, что, может, он приедет на следующей неделе. Мне было уже неважно, в выходные или в будние дни: я просто хотел его увидеть. Я понял, что скучаю. И старался отгородить себя от этих мыслей. Я понял, что моя привязанность к едва знакомому человеку не совсем нездорова. С другой стороны, мы быстро привыкаем к тому, что нам нравится? Тогда я не хотел принимать то, что Чонгук мне действительно нравился. Это не было любовью с первого взгляда, вовсе нет, не было даже влюблённостью — разве что, призрачной. Это было что-то типа... Симпатии? Наверное, я могу назвать это так. В следующие выходные, получается, третьей недели, когда я не видел Чонгука, мне вдруг стало интересно, есть ли он в соцсетях. Через подписки Хосока в инстаграме я нашёл страницу Чонгука. У него было не слишком много фотографий. На одной он был с Хо, на другой в компании парней, которых я не знаю — вероятно, его друзья или знакомые, — следующая была селфи в зеркале: он приподнимал футболку, под которой был довольно крепкий с виду пресс, да и руки его выглядели куда накаченнее. Фотографии почти год. Странно так. Чонгук сильно похудел с того времени. Когда я обнимал его, когда мы ехали и я держался за него, я чувствовал его не здоровую худобу, — я и сам худой, как смерть, и он меня не лучше, такой же, ну, может, немного побольше, чем я. Я в последние дни питался буквально на словах. Кроме этих у него было ещё четыре фотографии в профиле. Последняя была сделана, кстати, на прошлой неделе, когда он не приехал. На нём нет его самого. Белая стена, грязный линолеум и стул, на котором лежит цветок хиганбаны Я знаю одно из значений этого цветка в Японии. Красная паучья лилия, ядовитая лилия, цветок мертвеца — у него несколько названий. Можно сказать, что он символизирует смерть. В тот момент моё сердце рухнуло куда-то вниз. Потом я почувствовал, как оно пульсирует где-то в висках. И в тот момент, когда я хотел позвонить Хосоку, чтобы спросить, что случилось с Чонгуком, в мою дверь позвонили. Я рванул в прихожую сразу же, чуть не навернулся, когда сорвался с места, а по дороге чуть не сшиб собой тумбочку (хотя тут скорее тумбочка сшибла бы меня). Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кто стоял за дверью. Это был Чонгук. Я не обматерил его, не накричал, хотя моя обычная реакция была бы именно такой. Я обнял его, уткнувшись носом в его шею. Он был такой же взъерошенный, как в нашу последнюю встречу, но на этот раз был в сером худи и чёрных джинсах без дырок и каких-то принтов. От него пахло машинным маслом, зелёным чаем и чем-то смутно напоминающим медикаменты. Я отпрянул от него и посмотрел в глаза, не зная точно, что хочу сказать. — Ты забыл свою куртку в прошлый раз, — тихо сказал я, чётко не осознавая, что говорю. Я столько всего хочу сказать, но сказал почему-то именно это. В любом случае, я не выпущу его из своей квартиры, пока не узнаю всё, что хочу узнать. — Знаю. Можешь оставить себе. Я купил новую, — легко улыбнулся он и зачесал пальцами волосы назад. Я схватил его за ворот кофты и затащил в квартиру, закрывая за ним дверь. Чётко не осознавая, что делаю, я прижал его к стене. Благо, ничем его о неё не ударил — во мне не было сил, чтобы как-то сильно приложить Чонгука о стену. Его телосложение действительно не лучше моего, но всё же он выше, а то и немного сильнее. Я смотрел на него, наверное, как побитый щенок. Мне хотелось плакать и от счастья, и от горя. От счастья, что мои опасения насчёт цветка не подтвердились и Чонгук жив, что я просто себе надумал; от горя, что Чонгук — идиот. Идиот, который всё же чертовски меня напугал. — Ты обещал приехать ещё неделей назад, — хрипло и тихо сказал я, глядя ему в глаза. — Прости. Я хотел приехать на той неделе. И на прошлой. Но смог только сегодня. Не расспрашивай, ладно? Просто стечение обстоятельств, — также тихо ответил он, поджав губы и отведя взгляд. Я нахмурился и подхватил пальцами его подбородок, поворачивая его лицо к себе, чтобы смотрел мне в глаза. Не давил и не требовал, но всё же хотел, чтобы он был честен со мной. — Я не буду расспрашивать об этом, ладно, — ответил я, опустив руки на его плечи. — И ещё... Я заходил в твой инстаграм. Последняя фотография сделана на прошлой неделе. Цветок хиганбаны. Он означает смерть. И к тому же его листья содержат растительный яд. Я испугался, Чонгук, я думал... — Много ли значат фотографии в инстаграме? — лишь покачал головой он и поднял руку, слегка ероша мои волосы. — Это просто фото, Юнги. Мне нравятся эти цветы, они красивые. И... У меня есть поклонник, он иногда дарит мне цветы. В последнем букете, который он мне подарил, был этот цветок. Конечно же, он был подвержен тщательной обработке. Я решил его сфотографировать и выложить. Вот и всё. — Ты правда напугал меня, — не сдержав порыв, обнимаю его снова, уткнувшись лицом в его плечо. Шмыгаю носом, но не потому что плачу, а потому что насморк. Я, конечно, уже выздоровел за эти недели, но проклятый насморк иногда пристаёт. — Больше не пропадай так. И дай мне свой номер прямо сейчас! — требовательно смотрю на него, а ему ничего не остаётся, кроме как подчиниться, ведь я уже не прошу, а требую. Я отхожу за телефоном в свою спальню, а после возвращаюсь к нему и протягиваю мобильник. Он забивает свой номер в контакты, а я подписываю его, как «Байкер». Чонгук замечает это и издаёт тихий смешок. — Прокатимся? — спросил он, подбросив ключ от мотоцикла в руке. — Если прокатишь, байкер, — усмехнулся я и, как и в прошлый раз, не переодеваясь, а лишь накинув на плечи кожанку, сменил тапки на джинсовые кеды. Я вышел из квартиры, и следом вышел Чонгук. И мы снова катались по ночному городу. Снова был я, был Чонгук, был его сузуки ви-стром, были скорость, ощущения, ветер и адреналин. Именно в это время я забывал о своих проблемах, о своей боли, обо всём. Скорость и Чонгук, Чонгук и скорость — две составляющие, которые были мне необходимы для того, чтобы продолжать функционировать, дышать, жить. Я не знаю, доктор, в какой момент Чонгук стал в моей жизни константой, ключом зажигания, сердцем. Нет, не в момент, когда мы встретились впервые, тогда, на мосту, но именно оттуда всё и началось. Мы почти нигде не останавливались, да и покатались чуть меньше часа. Этого было мало, но я не требовал больше. Когда мы остановились у моего дома, Чонгук слез с байка и снял шлем. Мне казалось, что мы бесконечность стояли молча и смотрели друг на друга, но на самом деле прошло от силы минуты две. Нам нужно было попрощаться и разойтись, но никто из нас не хотел уходить. — Спокойной ночи? — неуверенно начал он, бегая по моему лицу глазами. — Да. Спокойной ночи, — киваю я, вернувшись в реальность из мо́рока своих мыслей. Но Чонгук не садится обратно на байк и не надевает шлем, а я не ухожу в сторону своего подъезда. Мы всё ещё стоим и смотрим друг на друга, как собака на луну. Я не помню, кто из нас сорвался первым. Помню только, как мы, похожие больше на оголодавших псов, столкнулись губами. Он прижал меня к себе так сильно, и в то же время бережно, будто боялся сломать. Я вцепился одной рукой в его плечо, а пальцы второй спутал в его волосах. Наш поцелуй... Даже не знаю, как его описать. Он был будто жадным, отчаянным. Когда мы наконец отстранились друг от друга, его губы были такими красными и влажными. Уверен, мои выглядели не лучше. Простите, конечно, за такие подробности, доктор, но Вы сами просили меня рассказывать всё, а я помню всё в деталях. Даже тех, на которых другие обычно не заостряют внимание. Нам обоим вдруг стало неловко. Наверное, кончики моих ушей были чертовски красными, как и моё лицо, и я просто смотрел вниз, на носки своих кед и асфальт. Я не знал, что сказать об этом внезапном порыве. Ненадолго я подумал, что предаю Хансэ. Но после этого в мою голову врезалась мысль, что он бы всё-таки хотел, чтобы я продолжал жить дальше и обрёл счастье с другим человеком. Наверное, если бы умер я, а не он, я перед смертью и на небесах желал бы ему того же самого. Кажется, прошло короткое мгновение после того, как я подумал об этом — и Чонгук снова поцеловал меня, а я не стал сопротивляться и ответил. В этот момент на душе почему-то было так легко. Будто с моих плеч упал огромный груз, который я нёс слишком долго, так, что плечи отекли. Я не думал... Нет, я не знал тогда, что скоро на мои костлявые плечи упадёт новый груз. Я отстранился первым. От всех этих ощущений мне было нечем дышать. Я затуманенным взглядом смотрел на его губы, моя грудь поднималась и опускалась часто-часто, как и грудь Чонгука, будто мы не целовались, а пробежали, может, не десять, но пять кругов. — Останься сегодня со мной, — я просто просил, но тон голоса был такой будто умолял, — пожалуйста. Останься сегодня у меня на ночь, Чонгук. Я не имел в виду ничего такого. Я просто хотел, чтобы он лежал рядом со мной. Хотел бы увидеть его, когда он заснёт, а утром, как проснётся, а ещё приготовить ему кофе и омлет. Я не очень хорошо умею готовить, но для него бы постарался. — Прости, я не могу, — тихо и грустно ответил тогда он, глядя мне в глаза. Я хотел спросить — почему, но не стал. Только обнял и прислонился щекой к груди, выуживая из кармана джинс его телефон. — В таком случае, напиши мне, как доберёшься до дома, — поставил ему условие и забил свой номер в контакты телефона. Он тихо посмеялся, но согласился. Он уехал, а я вернулся домой. Времени, что мы провели вместе в тот день, было так мало, но сделать с этим я ничего не мог. А Чонгук не забыл — он правда написал мне. Я улыбнулся, когда увидел два сообщения, пришедших от него: Байкер: «Привет, я дома» «Спокойной ночи <3» По моему лицу расползлась такая, я уверен, идиотская улыбка. Я чуть не завизжал в подушку, серьёзно. Но в итоге я лишь ответил: «Спокойной ночи, Гук-и» Не знаю, ожидаемо это или нет, но после того дня мы стали часто переписываться. В будние дни, сидя на работе, я ему и намекал, и прямым текстом предлагал встретиться во время обеда или после того, как я уйду с работы, но Чонгук вечно был занят. Я не навязывался и не расспрашивал, правда он занят или просто отмазывается — по сути, это не моё дело, мы никто друг другу, ведь никак не обозначили свои отношения, а поцелуй — просто порыв эмоций. Но всё же червь этой непонятной обиды покусывал мои внутренности время от времени. Как бы я ни старался выглядеть так, будто всё в порядке — от себя самого не убежишь. Но Чонгуку я не показывал, что его постоянная занятость задевает меня — да и не моё это дело. Он же сам рассказывал, что работает в автосалоне своего отца. Мало ли, работы в последнее время много или ещё какие дела в жизни — и это всё ещё не моё дело. Но как бы я себе это ни старался внушить, у меня не получалось, и я сам себя за это презирал. Но на выходных той недели мы увиделись снова, и я все свои обиды позабыл — потому что действительно был рад его видеть. На этот раз он приехал не ночью, а днём, около двух-трёх часов. Стоило ему появиться на пороге моего дома, я тут же сжал его в объятиях, а он обнимал в ответ. Когда я отстранился от него и посмотрел в лицо, то увидел на щеке ссадину. Я нахмурился и посмотрел ему в глаза. — Откуда это? — спросил я, указав пальцем на повреждение, но не касаясь его. — Да забей, с другом слегка поцапались. Ему от меня тоже досталось, — отмахнулся он, и я снова не стал расспрашивать. — Мы снова поедем кататься? — воодушевился я, переведя взгляд с ссадины на глаза. — Да, поедем. Но не на мотоцикле, а на велосипедах. Я подумал, что это будет весело. И, так как свой я отдал тебе, я одолжил велик у друга. — А, так вы из-за велика подрались? — не удерживаюсь от шутки я, а Чонгук прыскает в кулак от смеха. — Нет, у другого друга. Я, знаешь, общительный малый. — Есть одна проблема, — я мнусь, прежде чем сказать, потому что мне чертовски неловко говорить об этом. — Я не умею кататься на велосипеде. — Серьёзно? Реально существуют люди, не умеющие кататься на велосипеде? — усмехается он и смотрит на меня как-то неверяще, что ли. — Не смейся. И да, такие люди существуют, это вполне нормально —не уметь делать некоторые вещи, — с покерфейсом сообщил ему я, а он лишь посмеялся. — Шучу я, Юн-и. Не принимай близко к сердцу. — Я хён для тебя, мелочь, — хмыкнул я и, как в тот раз, затащил его в квартиру и закрыл дверь. — Подожди меня немного, я переоденусь. В тот раз я действительно переоделся. Ночью гонять с ним в домашней одежде было вполне нормально, но днём людей на улице куда больше, а потому лучше выглядеть поприличнее. Я точно не помню, что надел тогда, хоть мой гардероб и довольно скуден. Думаю, это была одна из моих огромных оверсайз футболок или толстовок и какие-нибудь потрёпанные джинсы. В любом случае, это не так важно. Мы спустились вниз. У моего подъезда, если можно так её назвать, стояла типа парковка для великов. Я отцепил бывший чонгуков и нынешний свой и подошёл с ним к Чонгуку. — Что ж, хён, будем учить тебя кататься на велосипеде, — торжественно сообщил он, а вот я не слишком то был рад этой затее. Но зачем-то же я всё же купил его, так? Значит, можно попробовать. Не скажу, что у меня получилось сразу, но Чонгук мне всё подробно, а главное понятно объяснял, помогал и в начале придерживал за руль и за талию, чтобы я не свалился сразу. Могу сказать, что такое времяпровождение с ним мне тоже понравилось. Было правда весело. Конечно, несколько раз я всё же упал и все колени себе изодрал, но принцип я в итоге понял. Хотя удивительно. Чонгук удивительный. Научил меня, без пяти минут тридцатилетнего деда, кататься на велосипеде, чему я не смог научиться в детстве! Педагогический талант прям таки. После этого мы решили попробовать покататься вместе. Он на велике своего друга, я на своём. В общем-то, я научился, но всё ещё делал это немного неуверенно, поэтому катались мы неторопливо, да и уехали недалеко. Где-то к шести часам вечера я устал кататься, а потому к моему дому мы шли и катили за собой наши велосипеды. Мы разговаривали обо всём и ни о чём: от обсуждения видеоигры до теорий заговора. Хотя эти теории заговора были больше шуточными, отчего мы оба смеялись. Когда в поле зрения показалась пятиэтажка, в которой я живу, Чонгук вдруг остановился и замолчал, глядя в одну точку. Я тоже остановился и нахмурился, не понимая, что случилось. Я перевёл взгляд туда, куда смотрел Чонгук. У меня не самое лучшее зрение, но у своего подъезда я разглядел Хосока. Чонгук вдруг повернулся ко мне. — Слушай, Юнги, ты извини, но мне пора уже, — вдруг сказал он, разворачиваясь в ту сторону, откуда мы только что пришли. — Уже? Я думал, ты зайдёшь. Я бы приготовил что-нибудь на ужин, или мы могли бы приготовить что-то вместе, и вместе поесть... — Прости, Юнги. В следующий раз, —он неловко улыбается и перекидывает ногу через велосипед. — Пока. Я даже не успеваю что-то ответить — он уже уезжает. Я зачем-то сказал негромкое «пока» в ответ, пусть он уже скрылся за поворотом. Я же подошёл к велосипедной парковке, поставил туда велосипед и прицепил его замком. После я подошёл к Хосоку. — И когда ты успел купить велосипед? — спрашивает Хосок, с усмешкой подходя ко мне. — Разве Чонгук не рассказал тебе? — спрашиваю я, когда жму руку другу в знак приветствия. — Это ведь он мне его продал. — Чонгук? — Хосок хмурится, а я коротко киваю. — Кто такой Чонгук? Я его знаю? И тут я впал в ступор. Что значит, кто такой Чонгук? Что ты вообще несёшь, Хосок? — Твой двоюродный брат, Хосок, — напоминаю я, глядя на него и чуть ли не крутя пальцем у виска. — Чон Чонгук, двадцать шесть лет. Гоняет на крутом мотоцикле, а до этого гонял на велосипеде, который он мне по совершенной случайности продал, работает в автосалоне своего отца — соответственно, брата твоего отца или матери. — У моей мамы действительно есть брат, у которого есть свой автосалон, но... — всё ещё хмурится Хосок, глядя на меня, как на сумасшедшего. — Он женат, но у них нет сыновей. У меня есть единственная двоюродная сестрёнка, но ей явно не двадцать шесть — ей вот только семнадцать стукнуло. И если понадобится, я сам могу тебя с ней познакомить. — Погоди, — настала моя очередь хмуриться, — что значит, нет братьев? Я только что подошёл сюда с ним. Я был с тем великом, который купил у него, а он был с тем, который взял у друга. Мы стояли вот там, ближе к повороту в переулок. Ты должен был нас видеть. — Я видел, Юнги, но... — Хосок качает головой и указывает в ту сторону, откуда мы с Чонгуком пришли. Не знаю, с какой целью, но я смотрю туда же. — Ты был один. Всё запутаннее и запутаннее. Первой мыслью было, что Хосок, наверное, всё-таки не заметил из-за поворота Чонгука и увидел только меня. Если это объяснимо, то как объяснить то, что Хосок не знает Чонгука? Чонгук соврал мне, что он является родственником Хосока? Но зачем? Я уже ничего не понимаю. — Ладно, просто забей, — вырывает меня из мыслей Хо, положив руку мне на плечо. — Я приехал к тебе в гости. Намджуна с собой взять не удалось, он опять со своей тачкой возится, четвёртый раз за полгода сломалась. Я бы на его месте уже выбросил эту груду металла и купил себе что-то нормальное, тем более, что сейчас у него дела идут в гору и есть деньги на нормальное авто, но нет, как же он может остаться без своего корыта? Я смеюсь с того, что говорит Хосок, но странные мысли меня не покидают. Мы поднимаемся в мою квартиру и открываем пиво, которое с собой принёс Хоби. В тот промежуток времени, пока мы смотрели хоккейный матч по телевизору и пили, я старался не думать о Чонгуке. Всё это как-то слишком странно и я пока не могу понять, где ложь, а где правда, а потому всем этим стараюсь лишний раз не грузить свой мозг. Всю следующую неделю меня не покидали странные мысли. Я переписывался с Чонгуком, я заходил на его страницу в инсте, но после последнего разговора с Хосоком в моей голове поселились сомнения, избавиться от которых было слишком сложно для меня. Да и как, когда человек, которому ты доверился, в целом ваше общение начал с лжи? Но я не задевал эту тему в переписке. Я преследовал чёткую цель: спросить его об этом в лицо. На неделе я также незапланированно пересёкся с Намджуном. Он предложил пообедать вместе, а я не стал отказываться. Его я тоже попытался спросить о Чонгуке, но и Намджун сказал, что ничего не знает о нём. Хотя, в целом, это было неудивительно. Раз мы и с двоюродной сестрой Хосока не знакомы, что говорить о брате? О брате, которого нет. Предполагаемо. Почему-то я не верил Хосоку, и в то же время не верил Чонгуку. Хотя понятно, почему: потому что я не знал, кому верить. Он приехал вечером пятницы. Перед этим он написал мне, что приедет. Я понял, что наш разговор, вероятно, будет долгим, а потому немного выпил, просто для смелости. У меня стояла банка пива в холодильнике, я её всю и осушил. Так как я уже проспиртованный своими запоями после смерти Хансэ, она не сильно повлияла на моё сознание. Но это не так уж и важно. Чонгук приехал. Когда я открыл дверь, запах медикаментов от него отчего-то ощущался отчётливее. Я смотрел на него слегка расфокусированным взглядом и не понимал, чего мне хотелось в тот момент больше: ударить его или поцеловать. — Проходи, — сказал я прежде чем он успел обнять меня. А когда он попытался это сделать, я отпрянул. Чонгук хмурился, не понимая причину моего поведения, а я закрыл за ним дверь и молча прошёл в свою спальню. Он прошёл за мной. Я сел на кровать, а он спиной прислонился к стене и скрестил руки на груди, смотрел на меня выжидающе. — Ты соврал мне, да? — спрашиваю я, не глядя на него, но чувствуя его взгляд на себе. — Ты не родственник Хосоку. На прошлых выходных, когда мы катались на великах, он сказал мне, что у него нет двоюродных братьев, только сестра, и что... Тебя даже не было со мной рядом. Может, ты выдумка моего больного мозга? Может, тебя даже не существует? Может, я просто действительно сумасшедший? И ты — просто моя шизофрения? Чонгук быстро сократил между нами расстояние, схватил меня за плечи и начал трясти. — Идиот Хосок, ясно? — срывается на повышенный тон Чонгук, а я сбросил его руки со своих плеч и оттолкнул. Только он не отошёл, он обхватил ладонями моё лицо и поднял так, чтобы я смотрел на него. — Я — не выдумка, Юнги! Не выдумка, ясно? И я действительно двоюродный брат Чон Хосока. Я — не выдумка!

***

Юнги зажмуривает глаза и на время прекращает свой рассказ. Он вспоминает то, что слишком лично, чтобы рассказать об этом доктору. Чонгук поцеловал его после того, как прокричался. Юнги, сморгнув напросившиеся на глаза слёзы, ответил. Он хотел верить Чонгуку. Хотел, потому что позволил себе полюбить его — того, кто пришёл и выдернул с края пропасти, спас его своим: «Простите, Вы не хотите купить велосипед?» Юнги поддался этому порыву страсти, позволил Чонгуку снять с себя одежду. Позволил целовать до покалывания в губах, позволил сплетаться языками в каком-то бешеном танце, позволил целовать и кусать своё тело, не оставляя при этом меток — они же не подростки, которым хочется помечать «своё», они взрослые люди. Хотя Юнги был бы не против хотя бы одного засоса, подтверждающего, что происходящее — это не очередное его бредовое состояние, а реальность. Длинные пальцы Чонгука вошли в Юнги туго, потому что нормальной смазки у них не было, кроме своей же слюны. Но Юнги терпел. Он не останавливал Чонгука. Он хотел этого также, как хотел и сам Чон. А Чонгук его растягивал торопливо, почти грубо, но целовал при этом его тело, часто возвращаясь к губам. Чонгук растянул его хорошо, но член всё равно вошёл не сразу. — Хён, — позвал его Чонгук, и Юн посмотрел на него расфокусированно. — Не сжимайся. Расслабься. Я не хочу сделать тебе больно. Юнги кивнул и постарался расслабиться. Чонгук брал его сначала медленно, чтобы Мин привык к забытым ощущениям, постепенно наращивал темп, всё быстрее и резче. Юнги позволял себе тогда кричать, срывая голос от стонов и вскриков. Ему было и хорошо, и плохо, и плохорошо. Он выкрикивал имя Чонгука, снова и снова целовал до боли в губах, позволял растлевать себя, размазывать по постели в абстрактное ничто. — Чонгук... Кажется, я люблю тебя, — сказал Юнги тогда, после их бурного секса, порыва страсти, ставшего последним контрольным выстрелом в покрытое трещинами и кое-как собранное заново сердце Мина. — Кажется, я тебя тоже, — как-то надломленно ответил Чонгук, а Юнги улыбнулся слабо и прижался к нему. Они снова поцеловались. Но этот поцелуй был так похож на прощальный... Что таковым и являлся. — Так, а что дальше? — вырывает из воспоминаний голос доктора, и Юнги ему за это благодарен, иначе бы он продолжил утопать в этих воспоминаниях, делая больно себе же. — Да ничего. Вы, наверное, уже это поняли: мы с ним переспали в тот вечер. Последний вечер, когда я видел его. — Юнги говорит это уже довольно спокойно, хотя, наверное, больше безэмоционально. Он уже выплакал всю влагу, которая была у него в глазах. Кажется будто они и вовсе высохли. — Семнадцатое июля — день, когда я познакомился с Чон Чонгуком; 24 августа — последний день, когда я его видел. На утро его уже не было рядом. Возможно, он ушёл ещё ночью, когда я спал. Я был так обескуражен этим, что не знал, что и думать. Я звонил ему, но на той стороне голосом бота мне отвечали, что данный номер не существует. Я заходил в мессенджер, чтобы проверить нашу переписку, но и её не было. Я заходил в инстаграм, но и там не было его профиля, — говорит Юнги, хмурясь и качая головой. — Я не шизик, доктор. Я не на все сто процентов, но верю, что Чонгук существовал в реальности, что он — не моя больная выдумка. — Но тем не менее такого варианта Вы не исключаете, — подытоживает доктор, глядя на своего пациента. — Иначе бы Вы не обратились ко мне, мистер Мин. Вы не думали о том, что покупка велосипеда — ваша изначальная навязчивая идея? Ваше сознание, защищая себя от мысли о суициде, перенаправило Вас на что-то другое? Что Чонгук — это проекция вашего сознания, которая и подкидывала эти навязчивые идеи? — Но тогда с кем я катался по городу на мотоцикле? Ладно, с велосипедом я ещё могу согласиться. Даже могу предположить, что если бы Чонгук был моей выдумкой, я мог в тот день, когда мы катались на велосипедах, кататься один. Но мотоцикла у меня нет. И угнать я его не мог — у нас банально во дворе даже нет мотоцикла. Никто у нас их не использует, как транспортное средство. — Может быть, катания на мотоцикле по ночному городу Вам снились? И сны были настолько яркими, что казались реальностью? Ведь существуют также и осознанные сновидения, в которых Вы можете управлять своим сном и своим телом во сне. — Нет, доктор. Чтобы такое приснилось, стоит хоть раз в жизни это пережить, — качает головой Мин и обнимает себя руками. Ему всё ещё холодно. — И... Всё было слишком реально для сна. Пожалуй, всё-таки я больше склонен верить в то, что Чонгук — не выдумка. — Но вы сказали мне, что тогда, когда Вы подошли к дому, Ваш друг сказал, что у него нет родственника по имени Чонгук. Также он добавил, что рядом с Вами никого не было, когда вы, как вы полагаете, с Чонгуком подходили к дому. Вы стояли так, что Чонгук мог быть в поле зрения Хосока? — Да, но... — Юнги прерывается и поджимает губы. — Знаете, это друзья и посоветовали мне обратиться к психиатру после моего рассказа. Они считают меня поехавшим. Может, так и есть. А может, они что-то от меня скрывают. Правда я пока не понимаю, зачем. Врач замолкает на какое-то время, а после снимает очки и протирает их платочком. После этого действия он опускает очки на нос и снова смотрит на Юнги. — В любом случае, даже если Чонгук и является вашим видением, он ведь исчез и не посещает Вас уже... Получается, больше месяца? — Да, это так. — В Вашей медицинской карте не написано, что Вы ранее состояли на учёте у психиатра. Видения посещали Вас раньше? — Нет, доктор. Никогда ранее. Поэтому я и сомневаюсь в том, что Чонгук — плод моего воображения. — Что ж... Если честно, Ваш рассказ ввёл в ступор и меня. Вы действительно пережили сильное эмоциональное потрясение, но если всё так, как Вы рассказали мне, Чонгук действительно реальное лицо, а не видение, вызванное этим самым потрясением. Поэтому я не вижу смысла в Вашей госпитализации. Что ж, время нашего сеанса подходит к концу. На всякий случай я всё же выпишу Вам седативные препараты, курс которых нужно будет пропить. Желательно в это время не употреблять алкогольную продукцию. Если не поможет — вы всегда можете обратиться ко мне снова. — Хорошо. Спасибо, доктор Ли. — Юнги поднимается с кресла и кланяется мужчине. Он дожидается, когда тот выпишет рецепт, и забирает его. После он снимает с вешалки кожаную куртку, ещё одно доказательство того, что Чонгук существует (Юнги не хочет произносить это слово в прошедшем времени) в реальности, и надевает её. Выйдя из здания больницы, Юнги смотрит на припаркованный велосипед марки Merida, подходит к нему и снимает велосипедный замок. Мин вздыхает и бросает взгляд на тротуар. Там, в какой-то толпе, ему видится Чонгук, но он уже не понимает — видение это или реальность. Юнги отворачивается, садится на велосипед и уезжает, так и не заметив, что чёрные глаза одного человека из толпы смотрят на него в ответ.