II. Замыслы
31 июля 2022 г., 20:40
Убилс, будучи властителем Ада, персоной жестокой и суровой, в попытке укрепить власть или из собственного же эгоизма, недолго думая, сотворил себе семь доверенных лиц, которые включали всё, что только и мог желать правитель: личную охрану, могущественную, непобедимую, практически бессмертную армию. Существ было семь, и в народе они прослыли как семь смертных грехов, ибо олицетворяли все порочные качества человека: зависть, алчность, похоть, чревоугодие, гордыня, гнев и уныние…
Год назад до происшествия с Мартой, в последние апрельские денёчки семь смертных грехов надумали переехать обратно в Ад. До сей поры неизвестно, по какой причине им Рай не пришёлся по нраву. Сама Аирса по окончание войны встретила их с распростёртыми объятьями и не прибегала к практически никаким формальным осторожностям, которые, по-хорошему, следовало принять из здравого смысла… По той причине народ был преждевременно заверен, что нынешняя правительница глупа и неразумна, но за то время, пока грехи спокойно жили в Аду, эти настроения успели уняться, и все ангелы, вроде как, пусть и скрепя сердце, постепенно приняли грехов в безопасное общество.
Грехи, однако, сами не были жестоки или настроены враждебно. По крайней мере, все упорно закрывали глаза на тот факт, что до недавней поры они сражались под разными флагами, бесчеловечно убивали, уничтожали, вырезали друг друга, как дикари с необитаемых островов.
Долго грехам пришлось приспосабливаться к жизни после войны). С падением Убилса они попросту потеряли нужность, и чувство нужности. Властитель Третьего Мира всю жизнь учил их борьбе, искусству войны и ценностям, которые были необходимы для давно запланированной схватке и, в конечном итоге, порабощении Рая. А о каком порабощении теперь может идти речь, если всеми мирами правит один бог, а все сторонники Убилса стали резко и стремительно исчезать…
Но тогда на дворе был май. Солнце шпарило во всю, а по центру города — там грехи по приезду в Ад выбрали дом для всех, — гулял запах печёного хлеба, который пекари несли сломя голову к купцам — только б успеть занять лавочку на рынке. Рынок был насущным вопросом для грехов. И каждый день после обеда они дружно решали:
— И кто сегодня пойдёт на рынок?
Похоть, инстинктивно произнося этот вопрос из недели в неделю, тем временем убирала посуду со стола.
Долговязый Уныние, бездвижно стоявший уже невесть сколько времени у окна, внезапно оживился, многозначительно сощурив узковатые глаза, а лицо его на долю секунды засверкало злорадной ухмылкой.
— Чревоугодие.
Решил он как на автомате, почесав переносицу.
Рыжий в ответ на такое бесстыжее отношение, обиженно скрестил руки, оголяя свежие порезы на пальцах от кухонного ножа, которым пользовался до неаккуратности спешно, скривил зубы. Чудится, с брюнетом они опять что-то не поделили вчера.
— И с какой стати, скажи мне, милый?!
Чревоугодие силился выдавить фразу с сарказмом и поёжил руки, явно, в попытках принять более дерзкую стойку, впрочем, дрожащий голос весьма предельно выдавал в коротышке слёзы.
Остальные пять присутствующих удручающе повздыхали, уж очень хорошо зная, что сулит диалог.
— Ну всё…пошло-поехало.
Гнев пробубнила, разочарованно мотнув головой так, что бусины на её шее издали сердитый лязг. След обернулась к смугловатой, атлетически сложенной Гордыне и к глуповатому по лицу Алчности, который агрессивно чесал щёку с бесчисленным количеством родинок — дурная его привычка.
— Может уйдём?
Гордыня с досадой цыкнула, не убавляя громкости в голосе, ведь прекрасно знала: когда эти двое сцепились, вряд ли что-то могло бы отвлечь их от беседы.
— Нет желания слышать выяснение отношений этих…
— Да брось.
Алчность отмахнулся, ненавязчиво обведя взглядом примерно на голову выше его девушку.
— Пусть спорят, раз хочется, а мы чего? Мы ничего.
Гнев посмотрела на Зависть с надеждой, что хоть её рассудительность разрешит конфликт. Та, заметив на себе пытливый взгляд, поуже затянула пучок из русых волос и только беспомощно пожала плечами.
А температура разгоревшейся ссоры тем временем накалялась.
— А со стати таковой, что ты уж ой как давно никуда не ходил.
Уныние съязвил с обычным мёртвым выражением лица, которое менялось не чаще раза в год, и даже ходили слухи среди народа, мол, лицо ему во время войны каким-то образом парализовало. Конечно, всё это были байки и сплетни, но порой эта версия Гнев казалась не такой уж и лживой, а если и была, то она поистине могла называться самым правдивым вракой, который она когда-либо слышала. Зачастую в таких дискуссиях оказывалось совершенно непонятно — шутил ли Уныние, или говорил на полном серьёзе.
— Глядишь на сучок в глазах у брата твоего, а бревна с своём глазу не чувствуешь, так?
Чревоугодие вспомнил пословицу с лёгкой боязливостью. Как бы он не старался выглядеть уверенным, конфликты не любил, что и было отображено в голосе, написано на лице.
— Постоянно вон зовёшь, Похоть сходи, Зависть сходи… А сам-то в уголке своем время зазря прожигаешь, до обеда спишь.
— Могу эту пословицу и к тебе применить. Активностью, замечу я, ты тоже особой не отличаешься. Что ты там, на кухне ошиваешься с утра до ночи? Пальто на тебе скоро не застегнется, если продолжишь.
Гнев рассерженно потёрла повязку на правом глазу. Беседа неожиданно затягивалась и уже умоляла о завершении, демонстративно просила смерти прежде, чем двоя доведут её до жаркого разногласия. А Гнев, как-никак, мастерски справлялась с убийственными задачами. Разногласия, впрочем, случались редко, но, что говорится, метко и почти никогда не разрешалась участием только этой сладкой пары. А копаться в чужих проблемах Гнев ненавидела, как и ненавидела, когда кто-то помогал и ей. Хотя… Какие у неё проблемы?
Мысленно вышвырнув недовольство, она поднялась, важно ударив ладонями по столу, чем разом привлекла всеобщее внимание. Пару секунд прошли в тишине — трепетной для всех присутствующих, но Гнев собиралась с мыслями. Ей всегда требовалось некоторое время, чтобы нечаянно не выпалить то, о чём она впоследствии пожалеет. Привычке глубоко выдохнуть перед речью ей подсказал Чревоугодие, и она с удовольствием принимала его советы — в меру своих возможностей. В разгаре войны навык грозно крикнуть казался чрезвычайно полезным, но теперь-то в повседневной жизни приходилось отвыкать от любимой привычки, опять-таки, чтобы не жалеть о последствиях — не становиться невольно изолированной от грехов и общения ближайшие пару дней.
— А может…
Гнев набрала максимум кислорода в лёгкие.
— Все вместе пойдём?
На секунду в воздухе воцарилось такое затишье, что кажется можно было даже расслышать муху, перелетающую с цветка на цветок на другом конце гостиной. Лица ребят сразу посветлели, точно выслушав гениальную из всех возможных мыслей, а рыжий заулыбался во все зубы — как и всегда, когда Гнев отвлекалась от повышенных тонов, вероятно, из-за чувства около родительской гордости.
— Вот наконец-то разумная мысль.
Уныние тоже с удовлетворенным видом поскрёб подбородок.
— Так.
Чревоугодие обрадованно согласился.
Из-за спины послышалось протяжное посвистывание.
— Ну, значит собираемся?
Похоть развела руками, и ее кофейная длинная чёлка почти полностью закрыла большие глаза.
Все разом переглянулись, поощрительно кивнув, а Зависть с Унынием поплелись в кладовку за плетёными корзинками.
***
Пока они собирали необходимое (а из необходимого только корзинки и деньги, но не будь грехи сами собою, если б не потратили на это кучу времени), прошёл добрый час. Солнце кошмарно палило, как минимум потому, что находилось в зените, но, как ни странно, в такое время народу на рынке было больше всего, а всё по одной простой причине в виде незаурядного словосочетания обеденный перерыв. Кто бы отказался полакомиться свежевыпеченным хлебом, сочными фруктами или спелыми овощами, только-только завезёнными с ферм на окраине города? Для сытых, хотя, скорее, для богатых, здесь тоже были свои радости: сувениры со всех уголков Ада. Впрочем, за время проживания в Раю, грехи успели неплохо отвыкнуть от бурно оживлённого Ада, потому как из-за сгнивающего общества (как современники грубо отзывались о людях на Земле), на небеса со временем попадало людей все меньше и меньше, а прежние жители, пускай и защищённые от старости, но не от смерти, по каким-то причинам исчезали. Да и в Первом мире (так называли Рай) нечасто можно повстречать полицейских — преступность там на низком уровне, посему из-за малого заработка все госслужащие рано или поздно бывают вынуждены перевестись в Третий. В любом случае Гнев к полицейским, как и любым райским, относилась, по меньшей мере, с враждебной осторожностью. Чем больше грехи пробирались к центру площади, тем теснее становилось в округе. В конце концов, дивная была погода — по мнению людей. Повсюду, покуда грехи теснились меж прохожих и лавок, мелькали яркие безделушки, спелые продукты и приветливые торговцы со всех городов Ада. — Фрау и фройляйн, дамы и господа, просим вас купить кольца светлых жрецов самой Рэймии! Прямиком из столицы, из Глардского музея! Преобретайте по выгодной цене, и удача век будет на вашей стороне! Резво бубнил пухловатый молодой мужчина, толкая украшения как можно ближе к лицу, едва ли не в пасть. — Кинжал из Плоры! Бесценный сувенир! Убережёт вашу семью от болезней! Не провороните шанс судьбы! Кричал из прилавка напротив парень с ярко-огненными волосами и такими же глазами, демонстративно вертя в руках клинок с высеченной на нём надписью Плорама — это было именем восьмого Столпа. — Ананасовые кексы по-аримаски! Разбирайте, пока горячие! На, не скорее удивление, а лёгкую озадаченность, зазвучал и женский голос: — Представляю вам старинный перстень алхимика из Фоксрена! Ходят легенды, что это украшение питает силы самого Столпа Фоксренция! — Покупайте красное вино! Мы отобрали только самый качественный виноград и чётко следили за температурой! Неспешно упивайтесь этим прекраснейшим Альбским напитком! Бойко заявил юноша с не по годам седыми волосами. Гнев неосознанно засмотрелась на парня. На улице было весьма жарко, а вино, несомненно, прохладное. Но не одна брюнетка заинтересовалась напитком — остальные грехи тоже высверливали взглядом дыру в деревянной бочке. — Сколько за стакан? Гордыня дерзко полюбопытствовала, переложив большие руки на прилавок. — Девятнадцать рэй. Юноша ответил сипловатым голосом, и Гордыня, призадумавшись, оглянула грехов. — А за семь стаканов? Повторно обернулась она к парню. — Сто тридцать четыре. Похоть, недолго думая, закопошилась в кошельке, своей вечной торопливостью напоминая грызуна, нервно перебирая в когтях какое-нибудь лакомство, достала несколько купюр с изображением Рэймии на них. И с громким держите запихнула ему деньги в руку. Тот разлил вино на семь небольших деревянных стаканов. После непродолжительного диалога грехи решили насладиться напитком в стороне, недалеко от рынка, чтобы, по крайней мере, не ловить на себе укоризненные взгляды, а по большей части — не путаться у людей под ногами. Отхлебнув глоточек алой жидкости, лицо гнев просияло. Сладость, горечь, солёность — все элементы превосходно гармонировали, не заглушая друг друга. Вино неторопливо окутывало весь рот, было насыщенным и маслянистым. Алкоголь во вкусе практически не чувствовался, и это Гнев безусловно ценила в винах. Реакцию остальных можно было понять по сладкому мычанию, даже Зависть, откуда-то слишком хорошо знавшая толк в вине, хоть и звука не издала, но лицо её так преобразилось и вытянулось, что этим было всё сказано без излишеств. Тем временем бездумно таращась на рынок со стороны, глаза Гнев вдруг зацепились о подтянутого высокого господина в чёрном костюме и штанах, но что грешницу и привлекло — так это синяя карнавальная маска, выглядевшая до нелепости подозрительно и бесцельно, в таком-то месте. Может, актёр? Но театр далековато отсюда, кому бы в голову пришло тащиться так далеко? Тут мужчина начал озираться, словно выискивал кого-то. Руки, как назло, перестали подчиняться, а дыхание чуть-чуть нарушалось. Гнев хотела шепнуть о человеке друзьям, но у неё не получилось, только мысль об этом пронеслась в голове… Почему она сейчас вела себя так боязно? Вдруг господин обернулся — обнаружил взгляд грешницы на себе. Он и до этого бегло окидывал её, однако будто не видел. Быстрым шагом двинулся к грехам. Гнев моментально развернулась к человеку спиной с надеждой, что он отстанет: поймёт, что внимание было обращено ни к нему, и грехи в нём не заинтересованы. Пускай то и была ложь… Гнев долго не могла вообразить, где он, но слышала его стремительные шаги, а, немного погодя, как туфли начали шаркать по пыльному гравию, затормозив в двух-трёх футах. — День добрый! Издевательски протянул шелковистый голос сзади. — Я смотрю, вы вино пьёте? Почитателем данного напитка назвать меня сложно, однако я слышал, что рыночное вино вкуснее всех в Беке. Гнев насупилась, вжала голову в плечи, подобно дикарю, стремилась боковым зрением изучить источник звука. Нет, она знала, что то был человек в маске, но хотела рассмотреть его получше, не отваживаясь обернуться. — И вам добрый. Похоть отозвалась, замахала рукой, здороваясь. — Мы можем вам чем-то помочь? Не задаром, само собой. Отшвырнув все манеры, Алчность даже сейчас не упускал возможности сшибить монету на пне, что, по его персональному словарю значило: заработать денег лёгким образом. — Безусловно, безусловно, никто не спорит. Мужчина заробел. — Вы мне очень как раз сгодитесь. Все грехи как по команде склонили голову, бросив настороженный взгляд на господина, немо призывая объясниться. Тот довольно оскаблил зубы, чуть взлохматив тёмную, как ночь, чёлку, по всей видимости, удовлетворённый. — Знал, что вы не откажитесь. Дело, значит, такое… Он начал, поморщив лоб и пробуя пальцами любой предмет, на который можно опереться. — Вы, наверняка, знаете одинокую хижину под боком у Бека. Там, где райские продают свои лекарства втридорога. Там даже продавцы ангелы, к слову… Никакого уважения к грешникам. Господин сделал небольшую заминку, очевидно для того, чтобы все успели впитать информацию. — Оно в прозрачном флакончике, синее, обыкновенно стоит в самом дальнем уголке правой полки, но порой, очень редко, может быть полкой ниже. Никто лекарство не покупает из-за его непосильной цены, поэтому-то за год там уйму залежалось этих флакончиков. Не стесняйтесь, набивайте карманы до упора. Я буду ждать вас неподалёку рядом. — Почему я должна вам верить? И что мне будет за проделанную работу? Скептицизм и рассудительность Зависти наконец напомнили о себе сегодня. Гнев с торжествующей ухмылкой ожидала дальнейшего расклада событий, который обещает быть в её пользу: раз Зависть и спрашивает, то с безусловным с намерением закопать оппонента. Гнев её слишком хорошо знала. — Уж поверьте, я щедро вам отплачу! Заверил человек в маске. — Вернее, не совсем я. Вы передадите мне необходимые лекарства, а спустя некоторое время, может быть, месяц-два саморучно сдадите меня райским, они меня арестуют, а вы будете щедро вознаграждены. Есть ещё вопросы? Гнев с пренебрежением осмотрела синюю маску мужчины, желая заткнуть его одним своим видом. На войне это, зачастую, срабатывало, и солдаты, почти бывшие, на потому оробелые и бледные, смиренно и беспрекословно замолкали, отводили взгляд, поддельно либо истинно стыдясь. Мужчина перед ней, может, чуток и побаивался девушку, но точно не хотел сдаваться на половине пути. — Есть! Воспользовавшись своим правом, вмешался Уныние. — Вы гарантируете нашу безопасность? А Зависть снова спросила: — Вы не выглядите бедным человеком. Неужто Вы и сами не можете приобрести лекарства? Или получить их менее опасным способом? — Вашу безопасность я гарантирую на все сто процентов, своею и жизнью богини клянусь. Положа руку на сердце, уверил господин. — С моим богатством сложнее. Они измеряются только в безделушках, к примеру, вазах, статуэтках и картинах. Бек сейчас переживает не лучшие времена, сами знаете, пять лет уже восстанавливает экономику после войны. Денег из Первого Мира поставляют немного; Райские ещё больше с тех пор невзлюбили наш народ, а своих у нас нет. Вот так и получается, что никому к чёрту эти вазы не нужны. — Но разве нельзя дождаться лучших времён, прежде чем всё продать? Рассуждал Чревоугодие, понуро опустив глаза. — Увы, нет, не могу. Спокойно ответил человек в маске, как бы невзначай наклоняясь телом к Чреву, у которого, несмотря на любовь почесать языком с Унынием не в самой вежливой форме, натура была трусовата, и, зафиксировав жест, он отстранился и опасливо поджал губы. Гнев же, проследив ситуацию, смело загородила телом рыжего, привстала на цыпочки, чтобы быть на одном уровне с мужчиной. Стало понятно, что очередь вести переговоры самовольно перешла ей, как и право на изъяснения в самой шаблонной её манере. — Почему же это, а? Я требую объяснений. Не очень-то умеете вы и убеждать. Зычный голос Гнев заставил человека в маске выдавить кислую гримасу. — Действительно не могу терять времени. Сестра… Господин так резко запнулся, что со стороны можно было бы подумать о случившемся припадке. — Сестра тяжело больна, и лекарства требуются сейчас, и срочно! Кто знает, что случится с ней через неделю, месяц? Даже страшно представлять. Они — невероятная находка. За три недели они способны возыметь нужный эффект. Вы — моя последняя надежда. Весь Ад знает вас, как борцов за справедливость, за грешников, и их благополучие. Сжальтесь надо мной, мои хорошие, любимые грузья. Сжальтесь же над несчастным грешником… Гнев, всё ещё будучи в разъярённой, слегка умерила пыл. Мозг подсказывал ей, что доверять человеку не стоит, а сердце — что мозгу. Нет ничего плохого в том, чтобы помочь нуждающемуся человеку, да и, в конце концов, когда Гнев пугало слово авантюра? Разве что сейчас, хотя для этого не имелось конкретной причины. Деньги — штука нужная, они лишними не бывают. Тем более, что никого иного, кроме Гнев, не трогали до глубины души все ситуации, когда грешники в ней нуждались. Имела ли она право называть себя национальным героем, если отказывалась от помощи мужчине, за чью жизнь и благополучие она до недавнего времени сражалась насмерть? Это ли не хотел Убилс — чтобы всем грешникам жилось хорошо… Хоть ему и не удалось освободить Ад от угнетения, пускай судьба этого человека станет его последней волей. Финальным прощанием несчастного родителя с ребёнком, с Гнев, дабы та отпустила его в небытие и вечность без зазрения совести. Никакая охрана ныне за нею не следит, что хочешь, то и делаешь. С богатством господина можно уехать далеко-далеко отсюда: на Плору, на эти поистине райские острова для такого заунылого мира, начать там новую жизнь, где нет хлопот, нет пасмурных дней, где всегда светит солнце, где всегда лето. — Да, вот именно. Алчность согласился с мужчиной, нагло ухмыльнувшись. Не терпелось ему получить заветное вознаграждение. — Давайте поможем? — Я не против. Гордыня игриво подтвердила, поправив бюст и закрутив на пальце кудрявую прядь волос. Ещё бы она была против, когда господин умело потешил её самолюбие. — Изволю согласиться лишь тогда, когда стану уверен в нашей безопасности. Презрительно фыркнул Уныние, сплетя длинные худые пальцы. — И в вашей верности. Добавила Зависть. — Ничего. Гнев перебила и подняла взгляд на мужчину в маске. — Я вам доверяю. — Значит договорились. Мужчина ненавязчиво наклонился, перейдя на полушёпот: — Хижина закрывается в девять вечера. Под конец операции буду ждать там. Отдёрнул синий галстук и развернулся спиной, собираясь удалиться восвояси. — Как ваше имя?! Напоследок крикнула ему Похоть. — Моё имя? Неуверенно переспросил мужчина, приподняв подбородок. Задумался. — Зовите меня инкогнито. И, даже не обернувшись, удалился прочь. Похоть многозначительно развела руками, вероятно, находя в жесте мужчины фантастическую весёлость через призму собственного легкомыслия, а затем, беспечно мотнула головой в сторону рынка. — Мы ведь так и не купили продукты, пошлите! Позвала всех она. Грехи неспешно поплелись в сторону торговцев. Гнев шла самой последней. Всю прогулку мимо торговых лавок её сопровождали спины грехов — её бессмертных друзей, с которыми она прошла огонь и воду, нечисленное количество сражений, так и в буквальном смысле, так и смысле душевных терзаний. Вместе они росли, учились. Они родились в этих телах, но развивались и воспитывались так, как воспитываются дети. Гнев слабо помнила те времена, минули тысячелетия, много воды утекло. А не столь давно они потеряли Убилса, личность, заменившая им отца, родителей, без которой они бы не очутились тут, в этих обстоятельствах, не проживали это мгновение в данный момент времени, и вряд ли бы и вовсе появились на свет… Всё вышеперечисленное, наконец, заключительную потерю этой дорогой каждому из семи сердец личностью они справились вместе. Спереди слышалось громкое хохотание, которое время от времени заглушалось порывами ветра. Иногда сквозь эти оглушительные порывы вырывался шумный голос Похоти, которая что-то тараторила и тараторила без умолку, как и обычно, в юморном припадке, когда она ни с того ни с сего начинала шутить обо всём на свете и вокруг, как заведённая. И порой с губ срывались настолько несмешные каламбуры, что от их только нелепости хотелось гоготать на всю улицу. И будь это в другой день, в другой обстановке, Гнев бы немедленно примкнула к их коалиции с огромным желанием послушать, чего Похоть выдумала на сей раз… Однако теперь эта мысль не вздымала в грешнице и толики положенной заинтересованности. Ноги неожиданно болели, знобили, ныли, отказывались слушаться и вяло переплетались, как гибкие тонкие ветки деревьев. Тело тоже, бросало то в жар, то в холод. Одно мгновение — Гнев целиком мокрая от пота, даже, казалось, в таких местах, где никакая влага у нормальных людей не выделялась, другая секунда — кожа леденела, точно грешница секунду назад искупалась в снегу, а теперь холодный ветер больно жалил мокрые участки тела. Мимо сновали тёмные фигуры, и при каждом новом появлении Гнев непроизвольно вздрагивала, замирала на месте, а поднимая глаза дрожаще вздыхала от облегчения, ведь никакой мужчина в маске более не появлялся, а за его тенью тут же оказывался незнакомый господин. Гнев не была в состоянии отвлечься от инкогнито, его кислой, знойной ухмылки, театральным жестам рукой. Грешница пыталась вспомнить тон его голоса, манеру речи, чтобы получить опровержения или подтверждения собственных опасений, но не смогла, отчего ей хотелось стыдливо опустить голову и больше никогда в жизни не смотреть кому-либо в глаза. В частности, грехам, которые в минувшем разговоре беспрекословно согласились, когда вмешалась Гнев, подчинились её решению как стадо овец пастуху, что триумфально готовил гарнир и соус в здании фермы. Только в данном сценарии грешница была на месте очередного барана, который, пусть и предвещая беду, пусть и самолично зрея, как хозяин нарезал картофель, подговорил всё стадо на каком-нибудь животном-овечьем языке остаться с пастухом, невзирая на нескладность своих же слов и соображений. Гнев сжала руку в кулак так, что ногти исподволь проникли под кожу, выпрыскивая из ладони тоненькую струйку крови, которая быстро закапала на землю. Ненароком она заметила в асфальте чью-то тень, а как подняла глаза, то обомлела. Чревоугодие застыл перед ней, отделившись от остальной компании. Он вылупил глаза, как котёнок, смотрел то на Гнев, то на кровь на асфальте, не мигая и не шевелясь, его как будто охватил ужас. Гнев обмерла вместе с ним, ни то краснея, ни то бледнее, и не сводила глаз с его лица. В немом ожидании, ожидании ребёнка, который разбил вазу на глазах у родителей и предвкушал их реакцию, но они и не знали, что сказать… Быть может они злились, грустили, боялись, но по их лицу это было не распознать. Прошла вечность, пока Чревоугодие с Гнев сверлили друг друга взглядом, в то время как остальные грехи уж давно потерялись в толпе. А, возможно, они остановились, причём где-то рядом, возможно, нависли над нею, и она быстро поняла бы это, если б отвела взгляд, но разве она могла? Чревоугодие после войны стал её отдушиной, всегда знал, что сказать, какие слова подобрать, чтобы её утихомирить, утешить, успокоить и поддержать. Он был для неё самым настоящим другом. Впрочем, как и всегда. И сейчас он тоже поступил как друг, его лёгкая улыбка, которая вспыхнула на лице так внезапно, умоляла Гнев открыться, довериться, напоминая о старых временах. И Гнев доверилась. — Всё хорошо? Ты очень бледна. — Все отлично. Гнев успокоила его с меланхоличной улыбкой, вытерев капли крови с ладони большим пальцем. Ещё около часа походив по рынку, грехи приобрели всё необходимое, а затем возвратились домой, где поужинали и благополучно легли спать.***
Первое, что узрела Гнев, будучи в сознании уже не спящей — тьма. Беспросветна и томящая, но грешница не открывала глаз. Не хотела… Да и зачем, если во тьме было так блаженно? Во время войны Гнев не редкость испытывала эти состояния — когда из тьмы не хотелось выбираться, а именно всякий раз, как архангелы захватывали её в плен вместе с войском или грехами. Архангелы существа были очень странные, в отличии от других райских, их главное оружие — аура, которую те выделяли неким… Особенным образом, позволяющим грешникам входить в долгий транс, который не так-то и просто было разрушить. Вообще тема ауры в этом мире была весьма интересной. Не то, чтобы это был какой-то термин. Многие вместо ауры использовали слова энергетика, чакра, сила, сила души и прочее, но все прекрасно знали, о каком явлении говорил тот или иной человек. Само явление ауры можно было лаконично уместить в предложении: чем больше хороших поступков в жизни совершал человек, тем и сильнее его аура. С грехами же всё работает в обратном порядке: чем больше человек совершил пороков, тем слабее у него аура. Причём людям с низкой аурой может стать худо при контакте с человеком уровня повыше. Собственно, именно поэтому порой грешники, по тем или иным причинам отправляясь в Рай, теряли сознание в окружающей среде, хотя это совсем не обязательно. Однако существует в этом непростом мире такое место, где и райским становится не по себе, а именно: Лес Двух Миров, который являлся обязательной границей Рая и Ада и был ограждён Гигантскими вратами. В этом самом лесу Химинс убил Рэймию, отчего произошёл колоссальный выброс её ауры в местность, концентрация которой, вопреки всем законам времени, уменьшилась лишь на малую долю. Находиться там уже менее опасно, но на долго одерживаться не советовалось. Стоит сказать, что люди до двадцати пяти лет же умирают исключительно с нейтральной аурой. Святые жрецы и добродетели считают, что этого возраста мало, чтобы можно было посчитать достижения и пороки. Потому ровно до совершеннолетия людей воспитывают в специальных приютах в Раю, а по достижению обязанного возраста уже решают, в каком мире им суждено доживать свою жизнь. Ангел человек, или грешник, определяет двенадцатибальная шкала. Ниже шести Ад, шесть и выше — Рай. Ангелам также дозволено брать детей из приютов и воспитывать их самостоятельно. В Аду, соответственно, таких приютов нет. — Гнев, Гнев, просыпайся! Циклично твердил голос Похоти, расплываясь эхом в несознательной чёрной голове. Так Гнев сразу поняла, что спит, но задача проснуться оказалась непосильной. Глаза не поддавались, а вместо них, отчего-то, открылся рот, откуда, как кстати, вырвалось жабье урчание. Но с пробуждением, о какое везение, помогла та же Похоть. Оттянув мочку правого глаза, она тут же заорала прямо под самые уши: — Фу, не тот глаз! Гнев сразу пожалела, что сняла на ночь глазную повязку. Остальные в комнате прыснули с неудержимым смехом. Похоже, зрелище и правда было столь комичным — аж безостановочно суровому Унынию посчастливилось хрюкнуть. Не потерпев издевательств над собой, Гнев проворно вспрыгнула с постели, но при этом немедля укуталась назад в одеяло — вспомнила, что почти голая. — Ничего себе! Воскликнула Похоть, щёлкнув разбуженную по лбу. — Неужто живая? Гнев присела на кровати, издав неопределённое мычание, что поболее взбудоражило большеглазую грешницу. — Зачем вы меня разбудили? Недоумевала Гнев. — Это было так срочно? — Вообще-то. Возразила Гордыня. — Уж скоро время обеда. Что, не задался вчера день? Всё из-за инкогнито? Ты ж сама согласилась. Гнев поморщилась. По её виду можно было понять безмолвное согласие, но она не мерилась с тем, что её видят насквозь. — Я тебя не понимаю. Почти шёпотом опровергала она. — Конечно, я уверена в решении. — Ты становишься предсказуемой. Толковал Уныние ворчливым голосом. — Обязательно как не вышел день дремлешь до полудня, не меньше. Гнев покосилась на Чревоугодие с надеждой, что ребятам всё рассказал он, а не сама она потерпела крах, однако рыжий печально помотал головой. Одноглазая сокрушённо вздохнула. — Так мы, для чего тебя разбудили-то… Зависть вернулась к теме, напряг все мышцы лица. — Сперва стоит сходить на разведку в хижину. Присмотреть необходимые лекарства, дабы уже на задании быстро сориентироваться. Но сейчас вваливаться всем семерым — это не дело… Короче, с тобой пойдут ещё трое. — Ладно. На своё же изумление не высказав каки-либо возражений, Гнев кивнула. — А кто со мной? — Чрев, Гордыня, Алчность. — Ладно. Более раздражённо кивнула Гнев; в испорченном с утра настроении, из всех вышеперечисленных она соглашалась только с Чревом. Впросонках забыв сбросить с себя ночную сорочку, она накинула бирюзовое платьице с белым воротничком, белые туфли и потащилась с командой к хижине. Хижина, насколько Гнев не изменяла память, находилась, приблизительно, в двух-трёх милях от дома. По дороге все ненароком разговорились. Завязала беседу Гнев: — Не знаете, почему именно мы идём, а остальные посиживают дома и ничего нужного не делают? — Им надо потренировать свои способности и прибраться дома. Гордыня пыталась имитировать голос Зависти, сделав его противным и писклявым, протягивая каждую ударную гласную. — Очевидно же что эти умные элементарно считают нас… — Теперь по-обычному ответила она, не договорив. — Тогда не ясно на кой им Похоть. — Чревоугодие покачал головой. — Знаете… Начал Алчность. Он всегда любил затягивать вступление. — У меня имеется предположение, что всё это задумали не Уныние либо Зависть, а сама Похоть. — И ради чего ей это? Ехидно спросила Гордыня. — А сама подумай. Мы же все такие влюблённые изнеженные парочки. Он показал кавычки пальцами. — Ну-ну, одуванчик. Обратилась Гнев к нему. — Вы, может, с Гордыней и право влюблённая изнеженная парочка, но насчёт нас с Чревоугодием я не уверена. — Во-первых: если ты продолжишь именовать меня одуванчиком, то у всех освежится в памяти мистер Одноглазый Ус. Во-вторых: зато уверен Чревоугодие. На последней фразе блондин заработал от рыжего по шее. След казался едва ли не алым, и явно обещал светлеть, как миниум, до конца дня. Как только звонкий шлепок грянул на улицу, Чревоугодие разом отскочил на футов шесть, ухватился руками за голову, всецело ошеломлённый своим же действием. Никто другой такого поворота событий от обыкновенно скромного и бесхарактерного рыжего, и как по команде, одновременно сдали пару шагов назад. Алчность даже не дёрнулся от кулака и на некоторое время застыл с прежней ухмылкой на лице, словно удар защемил ему нерв, но затем постепенно изменился в лице, рефлексируя ситуацию. — Извини, извини. Виновато тараторил Чревоугодие ощутимо дрожащим голосом, чем вызвал у собственной жертвы внезапно нежную улыбку. Блондин приоткрыл губы с явным намерением что-то произнести, но его перебила Гордыня. — Ладно, Чревоугодие, будь проще. Все ошибаются. На секунду она сконфужено замолкла. — Помимо меня, уж не буду скромничать. Гнев хотела возразить, но Гордыня вдобавок заткнула её, погрозив пальцем, и с облегчением продолжила: — К тому же, господа. Она повернулась к ним верхней частью тела. — Не забывайте о задании и не тратьте бесценное время на неполезную болтовню. А если вы уже забыли, то я напомню… — Не стоит! Рявкнула Гнев и, догадываясь, к чему подводила Гордыня, выпалила: — Там хижина. И указала пальцем на белое здание, контрастно выделявшееся в контексте окружающей растительности, и не медля ни секунды к нему отправилась, скромно улыбаясь от крайне негодующего ворчания позади. Взобравшись по длинноватой лестнице, Гнев первая толкнула дверь. Колокольчики приветливо заголосили каким-то утончённым, восточным звоном. Первое, что бросалось глаза при входе в хижину — круглый синий ковёр, ушитый блестящими золотыми драконами, длинное тело которых кружилось, переплеталось с самим же собою, принимая вид гибких восьмёрок. Сразу ощущался аримасский дух. На стенах висели две картины: справа с изображением горного хребта с двумя белоснежными вершинами, нарисованными так искусно, что при одном взгляде на работу, по телу пробегались мурашки, как от холода; на левой же — ветвь сакуры или какого-другого дерева с тёмным стволом и розовыми лепесточками. Эта картина, пускай и выцвела, приобрела ржаво-жёлтый оттенок, но восторг от этого не упал. Всё здание имело форму пятиугольника, в конце которого, промеж двух углов располагался длинный деревянный столик. За ним сидел узкоглазый парень с двумя небольшими хвостиками тёмного цвета. Гнев где-то слышала, что он является сыном собственника хижины. Человек чиркал что-то в коричневой книжонке, катастрофически маленькой и в развёрнутом виде: не больше двух, поставленных вплотную ладоней. Около минуты парень одержимо пробегал глазами по своим записям, поколь не перевернул страницу. Гнев уже намерилась начать с ним диалог, только он опередил её: — Благо явиться в хижину Нуи, чем могу помочь? В голосе его можно было уследить нотку обиды, видимо, за то, что вошедшие отвлекали его от дела. — Знаете… Теперь без особого энтузиазма завязал Алчность. — Мы не давеча прибыли в Бек и хотели бы посетить разные хижины и лавки, ну, чтобы, собственно, скорее ознакомиться с городом. Один наш знакомый, живущий здесь, порекомендовал заскочить к вам, говорит, мол, тут множество полезных трав и лекарств. Вот, мы и пришли. — О как! Если так, то не стыдитесь задавать вопросы. Все лекарства лежат на тех стенках. Он живо тряхнул головой к шкафам сзади него, находящихся по обоим стенам. Гнев уже и позабыла вчерашнюю инструкцию от инкогнито, и теперь, взирая на обилие лекарств в хижине, теперь понятия не имело, на какой полке и где лежало то самое, необходимое. Гордыня засекла потускневшую от малопонятного смятения одноглазую и будто бы невзначай, но нарочно топая, взяв целью привлечь внимание, прошмыгнула к правой стене, бровями покосив наверх. Гнев последовала взглядом за ними. Действительно, флакон был там. Да не один, а великое множество, но объединяло их всех синяя жидкость. В голове проигралось слово, голосом человека в маске: синее… Да, несомненно, оно. — Не подскажите, а что там за лекарство? Чревоугодие перебил тишину, боязливо показав пальцем в ту полку. — Вон то? Вопросил парень, повернув на лекарство голову, однако не дожидаясь ответа продолжил: — Его мало кто покупает — ценность большая. Пузырьков там уйму залежалось уже, как завозят, так и выкидываем всякий раз. Скоро, наверно, и эту партию вынести придётся. Оно от тяжёлых заболеваний связанных с мозгом. Я новичок, точно изречь не могу, да и вряд ли кое-кому понадобится. Сколько знаю, брали это средство всего четырежды за пять лет существования хижины. А что? Оно вам нужно? — Не нужно, спасибо. Отвертелся Алчность, хотя всё не мог оторвать глаз от светящегося на солнце флакончика, кой продолжал магнетизировать всех своей загадочностью, хотя, казалось бы, ничего подобного в нём не имелось. — А стоит сколько? — Тридцать тысяч рэй. Отрезал он и не дотерпев кульминацию ошеломлённых охов и ахов, нервно ударил локтем о стол. — Выходит, брать тут ничего не собираетесь? — Нет-нет, мы здесь осмотреться. Ничего не надо. Первым очнулся Чревоугодие и побрёл к двери, многозначительно кивая остальным в сторону выхода. Алчность добросовестно попрощался с целителем, после чего все удалились. — Тридцать тысяч, ну вы представьте, о-го-го! С момента, как они отчалили, не проходило и секунды, чтобы Алчность не демонстрировал пылкое изумление всяким прохожим. Люди со всей улицы бросали на него напряжённые взгляды, словно на сумасшедшего, так, что Гнев хотелось провалиться сквозь землю. — Представляем, всё, затихни. Гордыня жестоко вернула его в реальность. Вечером, когда стрелка часов в гостиной почти доползла до восьми, грехи выдвинулись на задание. Чрев смог основательно подкрепиться; Уныние — вздремнуть; Гордыня — привести себя в порядок: даже на ограбление её не отпускало навязчивое желание выглядеть лучше остальных. Вкратце, план выработался как нельзя проще: Зависть и Уныние охраняли хижину снаружи, пока остальные доставали необходимые лекарства. За час они добрались до здания и, хорошенько припрятавшись в кустах подождали, как только хижину покинут последние посетители, к слову, с пустыми руками, а затем молодой мужчина, тот, с которым они пересекались утром, вынесет табличку с надписью закрыто на крыльцо. Кивнув, дескать, ни пуха, Зависть с Унынием могли наблюдать, как уже не глазеющие в их сторону грабители уверенной походкой забегают в хижину. Первой зашла Похоть, как и всегда в подобных операциях. Её задача была проста, и заключалась лишь в том, чтобы отвлечь внимание, с чем грешница справлялась слишком искусно. А всё за счёт её способности: принимать другой облик. Конечно, можно было обернуться в грозного льва и разодрать человека за прилавком в считанные секунды, но лучше всего подражать она умела людям. Поэтому, сменившись в красавицу-блондинку, Похоть уверенно проникла внутрь. Как только она вошла, Гнев бережно придержала дверь ботинком: чтобы подглядывать за ходом операции. Тем временем Похоть уже профессионально вписалась в роль. Неестественно театрально поправляя причёску, она двинулась к прилавку. К тому моменту мужчина окончательно был потрясён, как минимум, странностью этой сцены. Гнев и сама чувствовала, как уши наливались краской. Порой Похоть играла столь вирутозно, что хотелось визжать, закатывать глаза и отворачиваться или делать всё вместе. Гнев почти сочувствовала ничего не подозревающим жертвам. То-то ты вляпался, дружище… Только и вертелось на уме. Прошло пару секунд, и представление стало затягиваться. Похоть, не зная, куда себя деть, только и хлопала ресницами, да продолжала трепать волосы. На очередном завитке глаза мужчины уже поползли вверх. И гордыня, это предугадав, поспешила принести вмешательство. Парень, мгновение назад сидевший у прилавка, сиюсекундно превратился в муху. В этом и заключалась способность Гордыни: насекомые были жалки, беспомощны, ни за что не умевшие противостоять всесильным грехам. Да и вряд ли в таком состоянии их мозг отдавал отчёт происходящему. — Ну, и кто молодец? Гордыня изрядно оскалила белые, как снег, клыки. — Не время. Гнев фыркнула. Нервы и так были на взводе, а тут ещё Гордыня со своим непрестанным хвастовством. Флакончики отражали яркий свет закатного солнца. Гнев жмурилась, искала всё, что было стеклянным, но сосредоточиться было тяжело. Благо, помог Алчность, представ маслянистым лицом, от которого воняло потом, с кучей родинок, противных до жути, прямо перед глазом Гнев, сквасив губы. Любой бы тогда враз опомнился, лишь бы не видеть эту рожу. Быстро, как пуля, она стала заполнять руки, карманы на груди и даже ботинки синими флаконами. Другие тоже мигом подключились. Алчность, видимо, подумав, что остальные прекрасно справятся без него, принялся набивать руки незнакомыми лекарствами. — Отставить! Что ты делаешь? Терпение Гнев лопнуло. — А что? Можно задорого продать. — Отставить! Это не входит в план! Кому ты его продашь, а? Ворованное лекарство! Тебя сразу в полицию уведут, кусок дуба. Клади на место! Демонстративно закатив глаза, Алчность вздохнул и расставил флаконы на прежнее место, почти с трудом выпуская их из рук. Тем временем Похоть прытче всех брала пузырьки, и когда все карманы уже забились, парочку штук ей вышло сунуть в рот. — Не вздумай глотать! Она заработала грозное наставление от Гордыни, на секунду покривившуюся на неё. Чревоугодие, по своей способности отрастив две дополнительные руки, а когда вместимость в них закончилась, то уже прохлаждался возле двери, а затем, как ошпаренный, резко отскочил назад. Не успела Гнев и обернуться, как раздался оглушительный мужской крик. — Руки за голову! Гаркнул человек в форме. Не потребовалось много времени, чтобы заметить у него под мышкой Зависть и Уныние. Они были без сознания. — Зависть! Невольно воскликнула Гнев, перекинув внимание на мужчину. — Что вы с ними сделали? — Молчать; лекарство убрать! Пренебрегая вопросом одноглазой, он всё продолжал требовать. — Умерь свой пыл, ежели не хочешь обратиться букашкой! Сказала Гордыня как можно злее. — Здесь торгуемся мы! — Неужели?! С этими словами в хижину влетели ещё двое полицейских. Ставить на неожиданность у них здорово получалось. Гнев собиралась сразить всех ударными волнами, но полицейские, как догадались, набросились толпою и закрыли руками рот. — Сволочь! Гад! Тихо вырывалось через плотное препятствие. Разум захлестнуло красным при виде человека в маске издалека. Инкогнито. Гнев противилась мужской силе, взявшую под контроль всё её существо и закричала, как ни вопила никогда. Ударная волна, отчего-то не пошла, а нечто стальное больно сжимало запястья. Один, два, три… Считала Гнев про себя, сама толком не представляя, чего пыталась добиться, и продолжила вслух: — Четыре! Она выдавила, надорвав все связки, а потому сразу выдохлась. — Да тихо же ты! Орал мужчина, а хватка на руках делалась всё больнее. Пять, шесть… Глаза плыли, звуки стали тише, в уголках сетчатки заблистали полупрозрачные огоньки. Числа в голове сменялись цветами: Синий, семь, жёлтый, восемь Мысли заплетались, застревали, мозг пустел, а полицейские тащили её из хижины. Гнев это сообразила уже после. После того, как зрачки закатились за веко и изо рта потекли густые слюни, вперемешку с кровью. Дыхание оборвалось.***
Гнев пробудилась в светлой комнате, которая поначалу виделась темницей. — Где я? Отрывисто спросила она. Во рту было сухо, кое-как удалось пошевелить языком. — В тюрьме мы, в тюрьме. Ответил чей-то ласковый далёкий голос. Пелена горячих слёз застила и без того блёклое окружение.
