Наши грехи (Том I)

      Тёмные переулки обветшалых старых домов закрывали угол обзора. Лёгкие горели, вместе с судорожным дыханием изо рта вылетала пепельная слюна. Убийца гналась со скоростью гепарда, дикого зверя и, подобно ему, заманивала мужчину в ловушку. Он это чувствовал. Но не останавливался. На горячих ногах он кое-как петлял по лабиринту переулков. Силуэт убийцы то мелькал, то появлялся вновь, как дым потушенной свечи. Трупы охранников лежали там, откуда началась погоня. Кажется, один сбежал. Заветный предмет всё ещё лежал в бескрайности чёрного плаща, хотя это и не было делом первой важности, он всё ещё придерживал его трепещущей ладонью. Впереди, спустя секунду, очертился кирпичный забор, ростом с низкого человека. Он прыгнул в воздух, и невысокая стена осталась позади. Глаза поймали отблеск стали в лунном свете. Он отскочил назад, но она оказалась быстрее. Плечо мужчины насадилось на острый меч, отчего по её лицу пробежала сиюминутная улыбка. Мужской вопль окатил улицу, но мгновенно был притуплён под влажной ладонью. Последующие, воспроизводившиеся при каждом ударе точенного клинка, были жестоко заглушены с тем же успехом. Кровь растекалась по земле, брызгала на стены ближайших домов. Упокоенный лунным светом, он свалился замертво. Выудив из кармана пиджака незамысловатый предмет, убийца ринулась прочь.

***

      Сентябрьское утро вышло не на редкость тёплым и беззаботным, как и вся жизнь Марты, характеризуемая столь простыми и ласковыми ушам словами. Кто ж не мечтал о такой жизни, когда крутом царили войны, конфликты и убийства? Мёртвой фройляйн можно было только позавидовать. Представление, что её душа существовала в мире с названием, от которой все: от грозных императоров (даже если они и пытались скрыть первобытный страх под нелепо вздёрнутым носом) до глуповатых детей бледнели, точно зайцы на снегу и, забывая дышать, замирали, точно сознание их в те моменты от одной мысли только перемещалась в страшные края и возвращалось обратно, но не с чувством облегчения, а наоборот — ещё более охваченное ужасом.       Марта и сама сотрясалась от этих дум, когда была жива в земном понимании. Да и то — редко. Когда не живёшь, а выживаешь, разве есть время погрузиться в раздумья о великом? Когда само понятие время наводило озноб и смертную дурь и, казалось, было придумано лишь для того, чтобы помучить Марту..? Теперь при воспоминаниях о прошлой жизни фройляйн практически не чувствовала никакой боли. Практически. Боль была, скорее, менее заметной — как крошечный синяк на коленке, что ноет если только упереться на ногу или слабо надавить пальцем и держать так секунду-три… Но разве можно этого не сделать? Таким и стало это утро для Марты. Беззаботным, но с горьковатым, будто у разливного пива на ярмарке у центра города, привкусом, который почти ощущался во рту и, самое томящее, его нельзя было заесть или перекрыть. Помутнёнными спросонья глазами Марта очертила лондонские занавески и, издав недовольный стон, поднялась с кровати.       Вот-вот обещал грянуть благовест колоколов с мэрии — своеобразный будильник, сотрясающий город трижды за день: утром в семь, в восемь утра, а затем вечером; таким образом начинался и заканчивался рабочий день, и тысячи людей, словно домашняя скотина, выпускались из загонов, шагая на работу. Марте и её матери — фрау Блау, в этом плане слишком везло, ведь работали они прям дома, на первом этаже. Они успешно вели бизнес по гордым названием «Век Изысканности», за которым находилось ателье, одно из семи в городе. Но поскольку в Беке жило далеко не тысяча, и даже не сто тысяч, некоторую известность оно возымело. На жизнь этого было достаточно.       Сама же жизнь, в значении — активная, начиналась в четыре утра, когда мать Анника подготавливалась в работе, доделывала заказы, в конце концов, делала для дочери завтрак, который по обыкновению представлял из себя кусок булки, пару ломтиков моркови или огурца, а чтобы утолить жажду — стакан воды, молока или чая, который в большинстве случаев рассеивал ту самую горечь, но, опять-таки, не за счёт вкуса, а просто потому что выудив необходимую энергию из еды, мозг начинал задумываться о других, насущных и важных вещах — платьях, работе, матери, чтобы сходить на ярмарку (если сегодня воскресенье), пекарню, за тканями…       Но сегодня утро сделалось исключительным. Мысли не переключались, да и хотелось ли? Временами Марта слишком предавалась воспоминаниям, которые вспыхивали перед глазами как яркие пятна, чернильные кляксы, которые писатель уронил на бумагу по чистой случайности, но теперь от их было не отвертеться.       Марте казалось, что за двадцать лет жизни в Аду она так и не смогла к нему привыкнуть. Здесь все немного иначе, не так, как в привычном Земном мире. Марта помнила его — временами, будто умерла вчера, а порой совсем смутно, и тогда все года, которые разлучали её с тем временем, заметно ощущались. Она не могла забыть, как с матерью жила на улицах, бесконечно скитаясь по заунылому Берлину. Дома у них не было, и спали они где попало. Иногда везло, что добрые господа брали их под крыло на день-два, но нередко люди их гнали, грозясь полицией. Заброшенными зданиями никто не занимался — они служили скромным убежищем для бродяг, коих не так много, но случалось с ними пересекаться, а затем молча провожать друг друга сердечными и снисходительными взглядами.       Смерть неторопливо подбиралась к ним: еды не хватало, Марта и Анника болели чаще, но не обсуждали эту тему между собой. Анника — не желая расстраивать дочь, Марта — боясь напугать мать. И понимали они друг друга без слов. В тихие вечера сидели друг напротив друга и обменивались секундными взглядами, от которых у Марты щипало в глазах, а фрау невольно шмыгала носом, но дружно делали вид, что не замечали переживаний — как и своих, так и друг друга. Но никто не мог предугадать, что смерть выберет достаточно изощрённый и неожиданный способ заключить женщин в приветливые тёплые объятия, и выбрала в качестве убийственного оружия нечто вполне живое и близкое к человеку, для чего само понятие смерть будет не первой ассоциацией.       В один из вечеров Марта с Анникой были загрызены собаками — стражами особняка одного зажиточного юнкера, когда женщины пробрались во двор, пленённые спелыми красными яблоками. Благо, Марта ушла скоропостижно, а очнулась в здании, где ангелы-смотрители в мгновение ока подобрали и быстро расписали документ, по которому фройляйн с матерью сослали в Ад. С тех пор началась привычная ей жизнь, хотя воспоминаний о Земном мире оставалось немало, чтобы им предаваться… Единственное, чего Марта не помнила, так это своего отца. Знала только его имя — Виктор. Мать рассказывала, что он, как только узнал о скором пополнении в семье, тут же забрал все деньги и ушёл, как раз-таки сделал детство Марты таким, которым она его провела. На момент ухода Виктора, девочке был ровно год.       Выпивая стакан молока залпом, Марта поднялась с кровати. Думы-думами, а работа по расписанию. Анника не забрасывала дочь поручениями, и в швейном деле фройляйн разбиралась мало. Так что действительно работой её побегушки за нитями, тканями, лёгкими пошивами назвать трудно. И чем скорее она покончит с этим, тем больше времени у неё останется на любимые дела — на погулять по городу или порисовать жёстким карандашом в миниатюрном блокноте. Не так давно Марта рисовала красками, — рисовала настоящие картины; мольберт пылился в углу в качестве напоминания о бывалом. Жаль, однако, что Анника сыскала в этом выгоду — лёгкий заработок.       Стоило Марте распродать несколько картин и выиграть в одном крупном адском конкурсе, рисование превратилось из прибыли в обременяющее дело, на которое приходилось тратить деньги: покупать краски, холсты, инструменты… Фрау Блау не была этим довольна — вручила дочери карандаш с блокнотом, а про живопись приказала забыть. Марта не забыла, не смогла, но теперь не подавала виду, что хотя бы каплю сомневается насчёт решения матери.       До этого кое-как уговорила женщину не продавать и выбрасывать автопортрет, который служил Марте вместо зеркала по утрам — она любовалась картиной часами, закрывая глаза на испепеляющий взгляд Анники каждый случай, как женщина посещала комнату. По крайней мере, старалась закрывать глаза, если это точное выражение, чтобы описать колебания от избавиться от портрета из-за настроя матери до но я так не хочу изо дня в день. На картине Марта была прехорошенькой — каштановые пряди у висков заколоты в «розу» на затылке, лицо маленькое, аккуратное, словно за референс брался котёнок, светлые веснушки были контрастом на розовых щеках, а по мере удаления от них тускнели… Такой Марта, в общем, являлась и в жизни, хотя на холсте любая вещь казалось причудливо краше.       Внезапно с первого этажа послышалась звонкая песня колокольчиков на входной двери, а следом — внезапный женский голос, отнюдь не материн. Фройляйн могла долго загадывать, кому заблагорассудилось явиться до начала общепринятой рабочей смены, но вместо этого решилась точно выяснить. В подсознании ответ уже нарисовался сам собою, но для его утверждения не доставало уверенности. Прямо как с заковыристой математической задачей, которая, вроде как, встречалась ранее, но вариантов схожих и практически идентичных задач был столь разнообразен, что нельзя точно утверждать, решал ты её или нет, пока не приступишь. А приступить хотелось как можно скорее.       Марта вышла из комнаты аккуратными шагами, прислушиваясь ко всевозможным звукам снизу — хищница, ловящая добычу, подглядывая, не упуская из виду. Она подкралась к перилам и опустила голову. Пышная шляпа, загораживающая половину дивана всем существом устремила на себя мгновенное внимание, тогда подозрения Марты и подтвердились. К Аннике наведалась фрау Ленц — частая клиентка «Века Изысканности», состоятельная госпожа. Она была одной из немногих адских, влезших в политику и государственные, ангельские дела, и работала в детективном агентстве: разгребала дела и преступления, пока ангелы блаженно потягивали кофе в кабинетах под видом серьёзности и важности. По словам самой Ленц, конечно.       Она возвращалась в ателье едва ли не через день, непрестанно жалуясь на тяжёлую работу детективом Аннике, и мать, то ли из потребности вести себя прилично, то ли из искренней заинтересованности устраивала с ней посиделки, где они могли часами мозолить языком всякие мелочи и сплетничать, а задача Марты тогда — не высовываться, и вообще лучше за час до этого уйти из дому. За всё время ей не хватало духу «познакомиться» с известной фрау, а внезапно стать участником диалога, идущего двадцать лет, было до немыслимости смехотворно.       Узнав, что сегодня Ленц явится пораньше, да вместо привычного розового платья вырядится во всё с ног до головы чёрное, что если и не было явным признаком, то точно предвещало неладное, покинула бы дом ночью, да вот теперь единственный выход был отрезан парадоксальным препятствием в виде самой женщины. Помрачнев от такого расклада, но понимая, что повлиять на эту ситуацию невозможно, Марта облокотилась на перила, стараясь, чтобы её силуэт не увидел никто из присутствующих внизу. Она насторожила уши, вникая в диалог. Фройляйн таким не занималась, но будь она проклята собственным любопытством, если не узнает обстоятельства случая во всех подробностях.       — По сию пору в голове не укладывается, не правда ли? Как это могло произойти?       Мать начала с тяжёлым выдохом, поставив две чашки с чаем на стол. Да, по звуку, не просто поставив, а едва ли не уронив! От такого звука Марта напряглась в руках и невольно сжала перила, но удержала себя, чтобы не высунуться, чтобы не привлечь к себе внимание Анники и Ленц… Но теперь не оставалось никаких сомнений, что разговор и его продолжение не сулили никакого облегчения.       — Я знаю, милая, непостижимо, что кто-то мог совершить такое зло. Такие, убийцы… Нелюди, даже Ада не заслуживают, если ты меня спросишь. Я бы отдала ему должное за смелость, если не безрассудность, ха-ха… Я шучу, конечно.       Наконец, в дело вмешалась детектив. Марта почти забыла её странную манеру речи. От уменьшительно-ласкательных существительных, которыми она щедро наделяла только женщин, до жестокости наказания (с её обострённым чувством справедливости), и снова до шутки, на этот раз, даже, с лёгким хихиканием. Впрочем, взирая на её холодное, мужское выражение лица, в таких серьёзных беседах слишком напоминающее статую Цезаря со слоем «незаметного» макияжа, смеяться вместе с Ленц отнюдь не хотелось.       — Я уверена, что его отправят в первую колонию за такие непростительные поступки.       Марта еле разобрала следующие слова матери: женщины внизу вместе отпили чай, а затем диалог продолжила Ленц:       — Я даже и не сомневаюсь. Он был настоящим святым, таким близким с Геей.       — Неужели он был без охраны?       — Конечно, нет, что ты такое говоришь! За ними всегда глаз-да-глаз следят, охраняют… Убийца был опытен. Я так думаю, что он сам некогда был из этих… Полицейских, в смысле. Может, в прошлой жизни научился всему этому. Всего один уцелел. Но ранен. При смерти. Может уже… Известий не было пока. Подозреваемых отыскать бы как можно скорее. Кого-нибудь, благослови Рэймия, есть вероятность, опознает.       — А на кого дело поручат? Не на тебя, случаем?       — Брось! Не смеши людей. Разве грешнику доверят дело, связанное с жизнью этих святош? Не смеши людей… Я ещё с почтальоном не разобралась. Даже вспоминать о нём не хочется.       — Тогда не стоит.       — Да. Ну что ж, пойдём уже, пожалуй. На беду опоздаем.       — Конечно! Минутку.       Ножки кресла заскрипели, двигаясь, когда Анника встала с места. Марта высунулась из-за перил, всего на мгновение, чтобы, к своему удивлению, заметить: фрау торопливо шла к лестнице, явно, из-за необходимости подняться на второй этаж. Но вопрос: для чего? Судя по разговору, они с Ленц куда-то собирались, и Аннике нужно было переодеться, привести себя в порядок. Марта решила не покидать коридор, она лишь подвинулась, чтобы не столкнуться с ничего не подозревающей матерью, и стала ждать, скрестив руки.       Ещё перебросившись с Ленц пару слов, Анника перемещалась к ступенькам, и, как только прошла пару-тройку, спонтанно ахнула, споткнувшись взглядом о дочь. Фройляйн немедленно сообразила, по испуганному выражению матери, и немного расслабила лицо, руки оторвались друг от друга и опустились по швам. Напугать фрау — задача легче лёгкого, и Марта, безусловно, не желала вводить мать в заблуждение, особенно, когда она куда-то спешила. Стараясь сделать голос мягким, фройляйн заговорила:       — Извини, если напугала. Ненароком подслушала беседу и…       Но Анника перебила:       — Я уезжаю в столицу. Завтра поминки. И фрау Ленц пригласила меня с собой. Ателье на тебя.       Марта чуть не поперхнулась слюной.       — В Глард? Ателье на мне?!       Анника спокойно кивнула.       — На тебе. А ты не рада?       Марта криво улыбнулась от неверия.       — Смеешься…? Пользы-то от меня? Я ведь ничего не умею.       — Брось. Ты справишься. Столько лет тебя учила. За зря, что ли?       Юная Блау хотела громко подтвердить: «за зря!», но вовремя прикусила язык.       — Счастливого пути.       — Умничка.       И, одарив дочь нежной улыбкой, женщина удалилась в спальню. А швея-Марта, уже старшая, и потому, уже бледная, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу в лестничном проходе. Время пролетело незаметно. Анника быстро собралась, и спустя несчастные четыре-пять минут входная в ателье дверь захлопнулась с громким стуком, означая, что теперь Марта осталась одна-одинёшенька, брошенная на съедение… Нет, не хищным зверям, а клиентам, хоть первый вариант смотрелся привлекательнее, и из двух зол был меньшим. Две минуты Марта ходила туда-сюда по комнате, как часовой маятник, пытаясь одновременно разработать план побега и откопать все швейные знания на затворках разума, но все усилия сошли на нет. Мысли были пусты и темны, очевидно, как и её судьба.       От бессилия Марта плюхнулась на Анникино кресло, и степень её истощения можно было лишь угадать по протяжному скрипу мебели и столбы пыли, которые при столкновении взлетели выше уровня ослабленной бурой головы. Юная Блау почти расслабилась на кресле, но внезапно весь город был поставлен на уши звоном колоколов, и со вторым ударом дверь ателье распахнулась, заставив Марту подскочить с места, к своему же шоку, но радости клиента. А клиентом оказался Грегор, богатый, крупный и высоковатый мужчина с поседевшими волосами и вечно насупленным лицом, которое расцветало, кажется, только в ателье.       Но тенденция не была беспричинна, и заключалась в до простоты очевидной его влюблённости в Аннику, которую, как Грегор был слишком уверен, он хорошо скрывал и не демонстрировал, хотя всем Блау тот факт давно сделался понятным. Именно он покупал картины Марты, и помогал Аннике привести бизнес в стабильное русло — так, как он выглядит сейчас.       Грегор выглядел запыхавшимся, и Марта в сию минуту поспешила к измученному клиенту.       — Доброе утро, господин Штибер.       Он, в своей обычной манере, пропустил слова фройляйн мимо ушей. Он никогда не воспринимал, и не собирался воспринимать Марту всерьёз. В конце концов, его страстью и любовью была Анника.       — Ах да!       Он очнулся через несколько секунд.       — Доброе… Жара сегодня, конечно, невыносимая.       — Действительно.       Марта согласилась, из вежливости сняла с Грегора шляпу, положив её на полку у двери.       — Принести вам воды?       — Нет, нет, не надо.       Мужчина отмахнулся, и задался вопросом важнее:       — К слову, а где ваша мать?       — Она сегодня уехала на поминки, господин Штибер.       — Вон как. Прейфферу что ли?       Грегор откинулся на спинку кресла, и Марта уселась визави.       — Так и есть.       — Ясно… По правде говоря, я совершенно не понимаю, с какого перепуга все жители Ада вдруг ринулись на поминки. Райские, значит, нас сюда сослали, грешниками назвали, а все к ним, извините, с распростёртыми объятиями? Мракобесие.       Марта непроизвольно откашливалась. Если в Аду все без исключения, испытывали хотя бы крупицу негодования к святошам, Грегора можно было отнести к рекордсменам. Недовольствие райскими он мог высказать и в глаза полицейским. Да даже в глаза самой богине, если б встретил её наяву. И ему было бы совершенно по боку. Все столбенели под его резкими словами и не менее устрашающим взглядом, отчего он никогда не получал никаких санкций. Таким уж он был бесстрашным или, чрезмерно вдохновлённый революционерами, которыми, по его словам, восхищался с детства, несмотря на то, что всегда купался в деньгах, и после смерти при них же оставался.       — Ну-с… Чем я могу вам помочь?       Марта осторожно спросила:       — Мне нужен новый костюм.       — Тогда я сниму мерки?       — Этого достаточно.       — Чудно!       Марта энергично закопошилась в большой синенькой коробочке, ища длинную деревянную линейку в девятнадцать с половиной дюймов.       — Не могла бы ты сначала взглянуть на ткань?       Грегор попросил, вытаскивая материал из портфельчика.       — Конечно, конечно.       Марта взволнованно забрала ткань из рук клиента. Это был деним — весьма плотный материал для костюма. Либо Штибер хотел иметь костюм на случай холодной зимы, либо вообще не разбирался в тканях.       — Ткань достаточно плотная…       — Я так и планировал.       Получив от клиента согласие, Марта приступила к меркам — единственное, что она могла сотворить безупречно. Работать с линейкой, карандашом и рисовать пометки и эскизы было практически так же просто и приятно, как и писать картину. Немедля фройляйн приступила к работе и, менее чем за час, завершила начатое.       Всё это время швея и клиент не проронили друг другу и звука. Грегор не был болтливым сам по себе, если лимит негодования на райских был уже истрачен. А Марта никогда не отвлекалась во время работы. А любую секунду, которая тратилась без дела, считалась для Блау отвлечением.       — Прекрасно.       Наконец выдавила из себя Марта, дочерчивая последнюю линию на эскизе будущего костюма.       Мужчина ехидно прищурился, и заговорил вдруг о чём-то ином.       — А есть ли, вот, сейчас какое-нибудь желание у твоей матери?       Марта с недоумением подняла глаза, вызвав у Штибера короткий смешок.       — Извините?       — Ну, желание. Любое?       Марта опустила блокнот с зарисовками на кресло, сделав вид, что призадумалась, хотя ни одна мысль не лезла к ней в голову.       —Я даже и не знаю.       — Жаль, увы…       — А что?       — А что? Да так. Хотелось бы её осуществить, ну мечту-то.       — Вот оно что.       Марта рассмеялась:       — Смеёшься, да? Знаю, все это действительно выглядит нелепо. Наверно, я уже надоел ей и тебе.       Грегор говорил с сарказмом, только и шутя и, фройляйн, сообразив, мастерски подыграла.       — Что вы, господин Штибер? Не говорите так.       — Да что не говорить-то? Все бестолку.       — Ничего не бестолку!       Марта заявляла вдруг в нехарактерном ей уверенном выражении голоса, сама не уверенная, продолжалась ли шутка, или теперь пришло время для серьёзной беседы.       — Вы стали нам семьёй. Вы всегда помогали нам и продолжаете помогать последние пятнадцать лет. Чего скромничать, ведь именно вы стали частым покупателем моих работ и именно благодаря вам мы живем так, как сейчас.       — Неужели?       Растроганный Грегор раскраснелся и довольно оскалился. С блаженством короля он откинулся за спинку кресла.       — Она ведь завтра возвращается, так? Как думаешь, что ей подарить?       — Думаю, букета роз будет достаточно… И, пожалуй, новой линейки.       — Ха-ха, чудно!       Старый клиент ликующе воскликнул.       — А будет ли она рада отпуску в Плоре? Тропические леса, тёплое море, большие пляжи — как она к этому относится?       — Мама явно будет в восторге.       Марта схлопнула ладоши с детской радостью.       — Да и я не стану возражать.       — Понял. Жду Аннику завтра в полдень.       Грегор покосился на часы и, потрясённо вскинув брови, поднялся с кресла.       — Что ж, до встречи, Марта. Пусть ткань пока что побудет у тебя.       — Хорошего дня, господин Штибер.       Не успела она сказать, как клиент уже выскочил за дверь. Что за день: на кого ни глянь — все куда-то спешат…       С этой мыслью Марта уже собралась увалиться обратно на кресло, как снова зазвенели дверные колокольчики. Грегор вернулся, снова, запыхавшись.       — Господин Штибер? Что-то забыли здесь?       — Почтальон к твоему дому направлялся, а я со двора выходил. Вот он и просил меня передать письмо.       Мужчина облокотился на стул, чтобы отдышаться.       — Письмо? Интересно, кому понадобилось писать мне письма?       — Это уже не ко мне.       Грегор легко снял с себя вопросы и положил желтоватый конверт на подоконник.       — Доброго дня ещё раз.       — Доброго…       Веснушчатая задумчиво со всех сторон осмотрела конверт. Вроде ничем не примечательный: печать в правом уголке стоит, подпись — для Марты Блау… Но вот в левой стороне вместо привычного имени и фамилии было одно слово — инкогнито.       Она пошла в спальню, уселась на кровать, сняла с себя туфли и от страха поджала ноги, сгорбилась. Марта понятия не имела, кем окажется этот некий инкогнито, но интуиция подсказывала ей, что сие имя ничего хорошего не сулит. Она осторожно развернула письмо, продолжая оглядываться. Казалось, что за ней следят уже давно и даже прямо сейчас где-нибудь из-за угла смотрят своими пугливыми глазами. Марта аккуратно разгладила конверт, положив его на тумбочку, а письмо даже отчего-то понюхала. Строки на нём гласили: Уважаемая фройляйн Блау! Вы, вероятно, уже слышали об убийстве Прейффера, подчинённого Геи. Я требую, чтобы вы немедленно сознались в своём деянии и доложили полиции, что убийца — вы! Настоятельно рекомендую прислушаться к моим словам! Если вы этого не сделаете, я буду вынужден расправиться с вашей матерью. Своё имя я предпочту сохранить в тайне. С уважением, инкогнито.       Тут Марту словно пригвоздило к полу. Тело застыло так внезапно, что охваченная смутными опасениями, она как мёртвая рухнула на кровать.       Хоть дочь Анники и прониклась этой пафосной речью, в глубине души она показалась не слишком убедительной. Не убивала ведь Марта никого. Сначала её собственная непоколебимость не дала эмоциям выйти из-под контроля, но другое чувство, намного сильнее уверенности, примешивалось и не давало трезво мыслить. Это был страх.       Мрачное предчувствие навалилось, словно тяжесть на плечи. Она почувствовала, как вспотели руки, как лицо стало мертвенно-бледным и холодным. Сильнейшая боль ворвалась в голову и мысли залило красным, чуть не отключив сознание. Она не могла даже произнести ни звука. Марта безмолвно раздумывала, не подымая глаз от письма:       Что это вообще такое? Что за шутки?! Может, это кто-то из знакомых решил подшутить? Нет, они ведь не должны заходить так далеко. Тогда, это просто ошибка?       Она машинально согласилась сама с собой, однако было в этом что-то, не желавшее укладываться в голове.       На ошибку не похоже! здесь ведь моё имя!       Марта легла на кровать, посмотрела в потолок, освещённый солнцем, и закусила губу. Одурманенная страхом, она уставилась вверх неподвижным взглядом помутнённого сознания. Фройляйн Блау не хотела опускаться до истерики и из-за всех сил сдерживалась, дабы не разрыдаться, но волнение нарастало, как снежный ком.       Почему кто-то позволяет себе подобные угрозы? В чём повинна моя мама? В чём повинна я сама?       Вторично подумала она про себя.       Марта ещё раз перечитала письмо; его содержимое, конечно, не изменилось. Слегка кольнуло в правом глазу, девушка утерла слезинку, зажмурилась и отмахнулась от путаных мыслей. Она напрягла наполовину парализованное сознание и приняла самое логичное для себя решение:       — Я просто сожгу его.       Сказала она сама себе, бросила письмо вместе с конвертом в камин на нижнем этаже, а по возвращению в свою комнату тут же провалилась в дрёму.

***

      Миновали долгие часы забвения. Всякий раз, когда Марта открывала глаза через секунду-две они схлопывались, как неисправный механизм. При этом раздавался чей-то голос с другого концы комнаты, но неясный и монотонный, он растворялся в воздухе прежде, чем успевал добраться до уха. А может, он и добирался, — подступал к самому краю раковины, колеблясь и не решаясь достичь мозга, как испуганный самоубийца над пропастью…       Не прошло много времени, как он прыгнул, стремительно и быстро, что Марта, мало того, проснулась, но ещё и подняла голову. Пытаясь привстать на локтях, пока глаза едва ли не с отчаянным рвением рассматривали комнату за серой мутной пеленой, она наткнулась плечом на чужую ладонь, которая легко опрокинула слабое тело обратно на кровать.       — Тише, тише, отдыхай…       Голос был до боли знакомый, материн…       — Правильно. Ей нужно полежать.       Какой-то мужчина с ней соглашался.       — Значит, всё будет в порядке?       — Верно. Никаких болезней, повреждений. Я полагаю, это было обычное волнение. Уточните у неё, когда она придёт в себя, и если что-то обнаружите, наведайтесь в больницу. Но это вряд ли… Женщины так легко поддаются чувствам. Будьте с ней бережны… И, в любом случае, обращайтесь.       — Благодарю. Не знаю, как раньше жили люди без врачей. Не знаю, что бы я без вас… Сколько я должна?       — Двадцать три рэйи.       — Поняла… Ну, пройдёмте же вниз…       Марта уж было соскочила, да ринулась за матерью, но тело ей не позволило. Сонное, слабое и вялое, в отличии от проснувшегося на тот момент мозга, оно всё никак не подчинялось. И фройляйн стала ждать, — ждать с пустой головой без мыслей, точно, попади одна туда, голову Марты б раздуло, как насытившегося кровью клеща… Хоть малейшее прикосновение иглы, как маленький организм превращался в кровавую кашу, лопался и погибал…       Ждать, однако, долго не пришлось. Женщина резко открыла дверь, то ли специально, то ли за счёт ветра, но Марта не повела и глазом. Впрочем, заметив, что дочь таращилась в потолок живым взглядом, Анника не могла не спохватиться.       — Ой-ой-ой! Прости-прости… Не напугала.       Марта отрицательно двинула головой, отчего спутанные, переплетённые, как кошачий комок, волосы, коснулись её губ и прилипли кончиками. Щекотно…       — Хорошо. Расскажешь, что это с тобой вчера приключилось?       Фройляйн меланхолично вздохнула, в кое-то веки удосужившись обратить взор на толику взволнованную мать: розовое круглое личико сделалось ещё краснее.       — Я и сама толком не знаю…       Марта врала изо всех сил.       — Голова вдруг закружилась… Враз глаза стали мутными. А как проснулась, ты уже была здесь, с доктором.       — Ясно…       Где-то подсознательно, Анника, может, и догадывалась, что дочь объяснила историю далеко не во всех подробностях, но, как мудрой, заботливой матери, ей было достаточно.       — Пойду принесу тебе горячего моло…       Внезапный громкий, чрезмерно настойчивый стук в дверь ателье прервал речь женщины.       — Оно сгорело?       Вырвалось у Марты вслух. Она имела ввиду письмо.       — Что сгорело?       Анника не поняла, и двинулась к выходу, когда шум повторился.       — Может, доктор что-то забыл?       Но фройляйн уже догадалась, что это никакой не доктор, а кто-то гораздо страшнее и хуже — настолько, что, не будучи даже столь уверенной в мыслях, на глаза у Марты навернулись слёзы.       Суровый мужской голос раздался снизу, с толикой требовательности — не требовательности обеспокоенного забытой вещью врача, а требовательности полицейского, активно разыскивающего преступника…       По спине пробежал табун мурашек — ему в унисон раздавались шаги полицейских, всё ближе и ближе. Марте хотелось зарыться под одеяло, как ребёнок, огорчённый страшной историей, прячущийся от монстра под кроватью и в шкафу. Но не в мочи пошевелить и мускулом…       Дверь толкнулась, защёлка издала неприятный противоестественный хруст, и деревянный страж покорно открыл путь к Марте под чужой сильной рукой. В комнату ворвались два полицейского, — остальные ждали снаружи. Фройляйн моментально пробежалась взглядом: синяя форма с погонами не улыбалась ничем добрым ещё с Земного мира. И под ястребными взглядами нелюдей-святош эти чувства ещё более внушались.       Один из полицейских, чуть низковатый, с облысевшим лбом, ступил на шаг вперёд.       — Фройляйн Блау, здравствуйте. Мы по делу об убийстве Марка Прейффера. Некто доложил, что вы могли быть отвественны за преступление. Нам бы хотелось поговорить с вами об этом.       — Она никого не убивала!       Анника сопротивлялась.       — Разве вы не видите, как ей плохо? Она, по-вашему, похожа на маньячку? Вы не посмеете!       — Не вынуждайте нас бросаться в крайности, женщина.       Знойно отрезал второй, белобрысый, с орлиным носом, преграждая путь безнадёжной матери.       — Пропустите меня сейчас же! Марта! Марта!       Дав фройляйн лишь на секунду переглянуться с Анникой, — дав вдохнуть перед погружением, — Марту тут же утащили в чёрную карету.

***

      Не миновало и пары часов, как Марта сидела на жёстком стуле в полицейском участке, возле кабинета, ожидая неминуемый допрос. Ветер врывался в помещение через приоткрытое окно, раздувал полупрозрачные занавески в большие пузыри.       — Марта!       Стоило Марте отвести взгляд, как со стороны отверстия послышался слабый женский крик. Голос оборвался сразу же, как только голова рефлекторно в его направлении. Марта затаила дыхание, прислушиваясь к завыванию ветра, напрягала все клетки разболевшейся головы, хоть бы снова услышать её… Хоть на секунду отдаться тени её присутствия.       В тот момент, решив, что это должно сработать, Марта снова опустила глаза, но единственное, что дошло до её слуха было собственный пульс. И никакого голоса, ничего по-человечески одушевлённого. Разве что в памяти. Анника, не переодетая за счёт всей суматохи, в пышном траурном платье с бледным пятнышком на подоле — след от нечаянно пролитого кофе с молоком, круглое лицо, осунувшись, преобразившееся в чёткий овал, дрожащая на каждом вдохе нижняя губа, алые влажные глаза, которые она выпучила так широко, что казалось, они вот-вот вылетят из орбит. Будто и впрямь Анника была на похоронах, в бесприкрытом трауре, — будто и впрямь оплакивала кого-то…       — Пройдите в кабинет.       Из двери высунулась голова рыжеватого следователя, зазывающего обвиняемую внутрь. На каменных ногах Марта поднялась и вошла в тёмный кабинет: шторами были закрыты окна, стены, бывалые когда-то свежими и белыми, облезли (в некоторых местах виден кирпич) и пожелтевшими. Пару полицейских смиренно охраняли стул, на который, как сообразила фройляйн, ей следовало сесть.       — Присядьте, пожалуйста.       Следователь пригласил, указывая на стул карандашом, которым секунду назад чесал за ухом. Марта знала, что не могла колебаться у дверного прохода, так что покорно уселась по указаниям полицейского.       Когда по ногам Марты пробежался холодок от прикосновения с металлическим жёстким сиденьем, неожиданно из угла комнаты донёсся гортанный хрип с томным придыханием. Испуганная Марта выпрямилась и поёрзала на месте, устремляя взгляд по направлению шума… Сквозь темноту она кое-как узнала в углу комнаты очертания чего-то металлического и длинного, но не прошло и секунды, как она наконец заметила живое существо, предположительно, те звуки и издававшего.       Незнакомый мужчина лежал на кушетке, повёрнутый лицом к потолку: губы были сомкнуты, но расслабленны, из-за чего на вздохе они слегка открывались, показывая пару из нижнего ряда зубов. Лицо его сохранялось бледно — бледно настолько, насколько в принципе можно разглядеть при отсутствии света. А слабые глаза, наполненные каким-то ядовитым страданием, зацепились за Марту, как фермер за хвост лисицы, которая поела всех кур… С некоторым наслаждением — уже предвидя будущее ненавистного животного, наслаждаясь от мысли о предначертанном наказании. Разве что Блау никого не ела…       — Это она, это… Это она…       Мужчина залепетал, пытаясь поднять руку с оттопыренным указательным пальцем, но полицейский, стоявший подле, успокоил господина:       — Подождите, подождите, у вас ещё будет возможность высказаться.       Тем временем следователь открыл тетрадь и приготовил карандаш для записей. Постучав по столу, он мигом переключил внимание Марты на себя.       — Итак, начнём… Дата смерти?       Марта среагировала не сразу, но, опустив голову, выдавила ответ.       — Десятое февраля тысяча восемьсот шестидесятого года.       — А как насчёт рождения?       — Девятнадцатое февраля тысяча восемьсот сорок первого.       — Где живёте?       — Штрасе де Вальдфогель дом девять.       — Род деятельности?       — Помощница хозяйки в «Век Изысканности».       — Состав семьи?       — Мать, с ней и живу, а отца не знаю.       — Что вы делали пару дней назад вечером?       — Я…       На этом слове-то Блау и замялась. Слова из письма перебирались в голове. Инкогнито обещал расправиться с матерью, но доказательство этого факта было навсегда утеряно день назад. Мужчина опознал её — опознал, как убийцу… Даже если Марта вдруг примется всё отрицать, она, к своему ужасу, осознавала, что вряд ли так или иначе упасться отвертеться… Зато хоть жизнь матери получится спасти.       — Я преследовала Марка Прейффера.       Марта ответила на одном дыхании. Назад пути не было.       Следователь на секунду принял удивленное выражение лица, после сменил его на негодующее, теребя в руках сигарный бронежилет.       — Для чего?       — Для убийства, очевидно.       — Вы даже не будете это скрывать?       Полицейский недоверчиво поморщился.       — Не буду…       Пытаясь скрыть дрожь в голосе, обвиняемая демонстративно откашлялась.       — Что ж, так всё намного проще.       После покопался в небольшом ящичке подле стола, достал бумажку, где карандашом была нарисована некая девушка. Однако из-за того, что лист был повернут обратной стороной, Марта не могла ничего разглядеть, кроме разной формы точек на лице, предположительно веснушек.       — Смотрите. Свидетель преступления по делу изобразили рисунок девушки-убийцы в черном мужской костюме.       Марта взяла предложенный объект. Чудо! На рисунке была шатенка в черном пиджаке и штанах, почти полностью идентичная со внешностью Марты. И пряди, и форма глаз, и даже веснушки! Всё было прорисовано до мелочей, и, зрея на это неопровержимое доказательство Марта проглотила ком в горле.       — Смотря на рисунок, я опознаю в нём вас.       Следователь цокнул языком и обернулся на полуживого человека на носилках.       — Узнаёте свидетеля? Кажется, он Вас очень хорошо…       С нежеланием Марта вновь упёрлась глазами в несчастного мужчину, который болезненно хрипел при разговоре — и впрямь присмерти, как и упоминала Ленц…       — Я помню твоё лицо… Дралась как настоящий дьявол… Жестокая ты девушка. Не человек… Помню тебя, твоё лицо, бесстыдница…       — Опознаёте этого господина, фройляйн? Помните его на месте убийства?       — Помню…       Марта виновато свесила голову.       — Чудно. Приятно, что вы с нами сотрудничаете. Расскажите мотивы своего убийства?       Фройляйн призадумалась.       — Хотела украсть деньги… Не придумала ничего лучше.       Следователь окинул Марту исподлобья.       — Действительно ли дело в деньгах?       На мгновение Марта замолчала, озадаченная, и в то же время ясно понимающая осторожность следователя. Но она решилась стоять на выдуманном сценарии до конца, блестяще отыгрывать роль.       — Да. Деньги, и ничего более.       — Где одежда с оружием?       — Костюм сожгла, нож выбросила за пределы города.       — Ну, не сомневайтесь, что мы обыщем дом…       Следователь забормотал, мешкая, что-то лихорадочно черкая в тетради. Мусолить это дело он, по всей видимости, не хотел. Главное — предоставить в Рай какие-нибудь доказательства, и поскорее закрыть дело. Если говорить словами Ленц.       — Значит, свою вину признаёте?       — Признаю.       Без колебания заключила веснушчатая, тем самым приняв для себя окончательное решение.       — Отлично. Тогда не вижу смысла продолжать допрос.       Следователь бодро отложил карандаш, а следом достал некий документ из ящика в столе.       — Вот здесь подпишите.       Он указал пальцем нужное место.       Марта украдкой покосилась на рыжего, выдохнула, небрежно подписала лист. С души будто камень свалился. И только где-то глубоко в душе брызнуло нечто едкое.       — Теперь Вы отправляетесь в Райскую исправительную колонию, где и будете отбывать срок. Приговор поступит в ближайшие несколько дней, но меньше, чем сто двадцать лет заключения можете не рассчитывать. Дело закрыто.       Прежде, чем обвиняемая успела пустить последнюю слезу, полицейские быстро схватили её под мышки и опять толкнули в карету. Марта ударилась пальцем о сиденье, но сдержала стон. Не теряя времени, двое полицейских сели за лошади и помчали галопом.       Перед глазами мигом промчались родные улицы, отчий дом. До Леса Трёх Порталов осталось всего ничего. Карета подъехала к массивным вольфрамовым воротам уже через пару минут.       Из окон дома они выглядели совсем крошечными, но теперь Марта убедилась в их мощи. Устремившись ввысь, они походили на огромное чудовище из детских сказок.       Двое полицейских вышли из кареты. Прикоснувшись ладонями к воротам, они прошептали какое-то заклинание, после чего Марта почувствовала легкую вибрацию под ногами, но с каждой секундой всё усиливалась, пока карету не затрясло словно на активном вулкане. Веснушчатую мотало по всему салону; сначала она впечаталась лицом в левое окно, затем в правое. Ноги не держали равновесие, скользили; Марта зацепилась рукой за дверь. Казалось, она спасена, но внезапно пробежал холодок в районе затылка. Марта пропустила момент, когда очутилась на жёсткой земле. Она приложила к больному месту руку, отчего тёплая липкая жидкость окрасила пальцы. В нос ударил металлический запах. Отчего-то стало прохладно. Это было не колючее чувство холода, а лёгкая, освежающая морозь. В голове стоял пронзительный звон, мысли были переполнены болью.       Марту крутило и тошнило, как после сильной волны на пляже, которая сбивала с ног, утаскивала, а как надоедало играться, выплёвывала на берег. Но оттого и было страшнее, ведь Марта не на пляже… Судорожно хватая воздух, она закрыла глаза. Последние пару мгновений фройляйн слышала всевозможные приглушённые голоса, которые потом мгновенно стихли.       Марта резко вскочила, но в голове всё начало идти кругом. Размытое в глазах изображение вскоре выстроилось в свой привычный вид. Она огляделась. Локация резко поменялась; девушка, как и до происшествия, находилась в карете. Потрогала затылок — крови нет. Обернулась — вольфрамовые ворота остались далеко позади.       — Что произошло?       Задала себе вопрос Марта, но при виде бинтов на голове мысленно ответила на него.       Недолго думая, раненая прильнула к окну салона. Тропа, по которой ехала карета вскоре пошла вниз, затем свернула вправо, вглубь леса. Она вилась и петляла вокруг гигантских хвойных деревьев, напоминающих кедры. Их мрачные монструозные стволы тянулись над головой, а кроны плотно теснились друг к другу, не пропуская свет. Рядом высились переплетения кустарниковых зарослей, в воздухе салона повис свежий терпкий запах земли, влажной коры и мха. Лес, напускавший, казалось, беспроглядную темноту, заставлял исчезнуть в бездонной чаще. Он устрашал и манил в свои полные тайн дебри.       Вся эта картина заставила Марту съёжиться, мурашки пробежали по коже. Из-за разраставшейся в груди тревоги она только к середине пути заметила: в лесу стояла неестественная тишина. На любой пустоши, в любом уголке диких мест всегда бывают какие-то звуки, хотя бы шорох листьев, но здесь тишина стояла абсолютная.       Молчаливая, тягучая, она словно нависала над своими путниками, показывая свою таинственность и могущество, завораживая в ожидании ужаса. К дурному предчувствию примешалась и усталость.       Колеса стали заплетаться о сухие ветки и хвою, что валялись на тропе. Во всём теле ощущалось свинцовое изнеможение. Чем дальше они ехали, тем хуже Марте становилось. Она была уже не в состоянии о чём-либо думать.       В полудрёме Марта провела оставшуюся дорогу. Не заметила, как карета прошла сквозь другие вольфрамовые ворота, оказавшись в Раю. Обратила внимание лишь на то, что дышать стало чуть легче.       Но в город команда не направилась, а развернулась влево, устремившись к огромному кирпичному зданию с тёмными стенами и таким же забором, с заостренными шпилями на верхушках крыш, с массивными колоннами по бокам. Подъехав ближе, Марта увидела надпись на входе:

«Райская исправительная колония для особо опасных заключенных №1»