Наши грехи (Том I)

      Приехала б Аирса когда-нибудь в Бек – послушать просьбы народа, первое, что потребовала б Марта - издавать в Аду все-все газеты и писать в них только правду. Потому как по лицам раздосадованных заключённых, шедших в камеры на перерыв, Блау, оказалось, понятия не имела, с чем столкнётся, и догадывалась лишь - ни с чем хорошим.        Конечно, о колонии она слышала разные мнения. От правительства - что все тут лучше некуда, помещение и камеры – едва ли не чище ауры самой Рэймии. Другое – от тех немногих, побывавших здесь нечаянно или по сроку, с чьим мнением в народе обыкновенно считаться было не принято. А очень зря! Ведь всё из их слов было правдой. Очень болезненной правдой.        Вся надежда: ну, может, будет не так плохо? в первые же минуты пребывания здесь, в этом таинственном заведении - завернулась в бумажный ком и отправилась на мгновенную утилизацию – в мусорное ведро, или, как казалось, куда дальше – за пределы всевозможного и разумного. Несмотря на надёжные отрицания революционеров, Марте теперь охотно верилось, что в таких условиях легко было сойти с ума и повеситься. Даже такой сильной личности, как сам Наполеон.        Марта уже заранее представила на себе пронзительные взгляды охранников, полицейских и самих заключённых, от которых спирало дыхание. Дай им овощи в руки, или чего ещё, непременно бы стали кидаться. Она бы сама в себя что-нибудь кинула, могла б отделиться от тела.       В разуме тут же и безнамеренно всплыли слова матери о столбах позора. Безобразных и унизительных. Но теперь к ним добавлялись новые образы, сцены… Вот, после отбывшего срока, Марта возвращается в Бек. Но прежде, чем отправиться домой, её выводят на центральную площадь, на обозрение грешникам. А на шее висит табличка: убийца. Публика ахает, обращает взгляды на Аннику, каким-то образом узнав в ней мать Марты. А бедная фрау только краснеет, опускает глаза дальше от дочери.        Марта знала, как на деле многое можно понять по глазам. Она покосилась на идущих с нею заключённых, но никто и не собирался выглянуть из-под опущенных, словно чем-то прижатых насильно, голов. Внезапно слух Блау уловил шум с другого конца колонии, на который вся толпа поспешила обратить внимание.        Как по команде, все, кто были на этаже, побрели и прижались к решётке на всю стену, что сквозь прутья оголяла улицу за пределами колонии. Марта встала с ними. С небольшим ростом и хрупким телом протиснуться сквозь здоровые туши было легче лёгкого. Удушающая вонь, разившая от стоящих рядом, мешала сконцентрироваться на зрелище за решёткой.       — Мы хотим свободы!       Вопил один из мужчин, поднимая руку вверх, сжатую в кулак. С виду явно не походил полицейского.       — Грехи колонии не заслуживают!       Поддержал его другой.       — Мы спасём их от вас - зажравшихся тиранов и палачей!        На переговоры с протестующими вышел полицейский, ведя за собой отряд. Все заключённые в решётке затаили дыхание.       — Зажравшийся тиранов и палачей, вы говорите?        — Да, палачей. У вас есть что возразить?        Полицейский сделал вид, что не расслышал и разминал плечо. Со стороны отряда послышался металлический щелчок револьверов, который, по ощущениям, заметила одна лишь Марта. Протестующие и не дрогнули, точно не понимали, какой каким кровавым образом полицейские любили разнимать народ.        — А ну!       Завопил полицейский спереди.       — Вы ведь ангелы! Как вы не понимаете? Дети Убилса - сущее зло! Мы говорили богине, что нужно было с самого начала их истребить. Теперь богиня всё поняла, но её великая душа слишком милосердна и добра, чтобы убивать даже таких никчёмных отбросов как они!        — Ваше поведение лишь оскорбляет славное имя богини!       Прорычал юношеский голос из толпы.        Командир лишь задрал нос от такой прямолинейности. Вот, кто не сомневался в собственной власти. Один скорый взмах руки, который Блау едва-едва уследила, и полицейские стаей бешеных псов обрушились на безоружную толпу. Синхронно со всех сторон забухали в небо револьверы. Пыль поднялась серым столбом, и долетела даже до Марты, чутка окрасив низ белой сорочки, в которую её заставили одеться.       — Это превращается в сумасшедший дом! Неужели вы не видите своих поступков, прикрываясь невинностью богини? Не трогайте меня! Остановитесь!        Некоторые заключённые, стоявшие подле фройляйн, заколотили кулаками решётку, пустилась кричать на «гадов-полицейских». Марту, по всей видимости, сочли как одну из них. Голоса сливались в одну шумную неразбериху, «отстреливали» у Блау в ушах, висках, вместе с пульсом. Глаза механически жмурились, внезапно распахивались. И, не успев сконцентрировать окружение в чёткую картину, снова жмурились.       Протестующие рванули прочь, но полицейские ещё долго провожали их револьверными взрывами. К счастью, на месте прошедшей «баталии» не осталось ни капли крови. Быть может, Марта ещё сохранит рассудок до конца дня.        — Убирайтесь! Вон, говорю!       Продолжал орать неугомонный командир, хотя с горизонта протестующие давно исчезли.       — Да восславят благородное имя богини Апостолы и нерушимый покой Рэймии!        Заключённые расступились, побрели обратно – в камеры или на работу, или куда-то ещё, в какое-то место, которое Блау ещё не узнала, не успела выучить. Марта не могла отвести взгляд от полицейского, который спустя некоторое время приказал отряду расходиться, а сам побрёл в другую сторону. Поднялся сильный ветер, но даже так голос мужчины звучал столь же пронзительно, как и при полностью тихой погоде. Это была её первая встреча с тем полицейским, но фройляйн уже казалось, что его тембр запомнится ей до конца жизни. Внезапно раздался ещё один голос, совсем близко.        — Пойдёмте со мной.       Марта рефлекторно выпрямилась.       Обернулась.        Это был молодой человек, ростом с фройляйн, худощавого телосложения. Удивительно, как его взяли в полицейские? Редкие светлые волосы были спутанными, скрученными, выбивались из копны, падали на широкое овальное лицо. Маленькие губы расползлись в игривую улыбку. Со стороны можно было подумать, точно Марта сообщила ему презабавный анекдот.       — Эх!       Вздохнул он.       - Настойчивость этих поклонников так бессмысленна и глупа!       Он усмехнулся и повёл Блау под руку. Она даже не сразу обратила внимание.  Полицейский был чудаковат.       — Поклонников?       Переспросила она его.        — Поклонников грехов. Пояснил он и нахмурился.       — Сами не понимают, что так будет лучше для их самих.        — Грехов?       Снова не поняла фройляйн.       — Неужели… Семи смертных?        — Семи смертных.       Сухо подтвердил полицейский.       Грехи чудом оказались в одной с нею колонии. Отчасти Блау соглашалась со словами протестующих: грехи этого не заслужили. Где это видано, чтоб за воровство ссылали в такую строгую колонию? Жизнь – сплошная несправедливость… Ясно, что народ возражает и выражает недовольство. Грехи всегда пользовались особым вниманием, даже для богини, для грешников – всегда являлись кумирами, примером для подражания.       Полицейский аккуратно глянул на Марту, но она не стала отвечать тем же, хоть и заметила его взор. Голова слишком устала, чтобы вытерпеть ещё хоть беседу. Но мужчина не остановился.        — Чем ты озадачена? Разве ты не знала…? Ах! Ты, наверняка, грешница?        — Верно.       Только и бросила Марта.        — Ясно тогда… Что ж, действительно, не все газеты грешникам доставляют. Впрочем, семь смертных в этой колонии, да.        — Никогда бы не подумала, что за кражу какого-то лекарства из хижины может полагаться самая суровая колония во всем загробном мире.        — Их прислали сюда не за кражу. Они чуть не убили бедного торговца и нескольких полицейских. Если бы их не нейтрализовали, ну что ж…       Он пожал плечами. По звонкому его цоканью можно было без труда додумать ответ.       — Ты из какого, к слову, города?        — Бека.       — Ну, в самый раз.       Совсем весело сказал он.       — Если бы они не были вовремя нейтрализованы, я уверен, что большинство твоих близких не существовало бы.        — Это пугает.       Заключённая не смогла произнести это искренне. Только так, драматично вздохнула для виду. Зачем трепаться о лишнем, когда Марта спросила только о причине? Всех полицейских будто специально учили хвастаться о собственных подвигах кому попало.       Будто заключённым, которых полицейские сами и поймали, было до этого дело. Или это всё только потому, что Блау – женщина, а парень – молод и наивен? Или настолько в себя поверил, что решил, словно добьётся сердца убийцы?        — Ещё бы! Разгорячился полицейский.       — Грехи утверждали, что их подставил некий инкогнито. А протестующие, как последнее дурачьё, верят им.        Глаза Марты остановились. Перед ними только слово, оставленное чернильными кляксами на пожелтевшем листе.       Инкогнито.       Внезапно полицейский и весь этот разговор стал ей очень интересен. Хотелось отпустить себя, поддаться порыву и тоже рассказать об инкогнито, пожаловаться на горькую судьбу и гнусный обман так, что почти не удалось сдержаться. В конце концов, это была не мать, не Грегор, даже не грешник. Нет. Это ангел, суровый ангел в военной форме, как те, что пару минут назад стреляли по безоружной толпе. Все его слова – до ниточки пронизаны ненавистью, презрением, не только к грехам, а, как было похоже, ко всему адскому народу. Сказав Блау что-то, что ему бы не понравилось – он без капли стыда жестоко избил её дубинкой, втоптал бы лицом в пол, унизил, возможно, унизил бы непристойно. И всё-таки определённая часть Марты жаждала провести эксперимент на практике, бросить вызов опасениям и страхам – лишь бы поделиться историей, почувствовать мужское сострадания. Но та часть была безрассудной, экспансивной и до дерзости наивной. Блау пришлось её подавить. Будет ещё её звёздное время для монолога.        Семь смертных грехов, значит… Инкогнито. Вот, кто в отличие от полицейских, не хвастался подвигами, совершал их тихо и с героичностью.        Картинка в сознании изменилась.       Вот Марта, снова выходит на центральную площадь Бека. Но в этот раз никакой позорной таблички с «убийцей», никакой охающей от ужаса публики. Вокруг только улыбки и аплодисменты. Блау стоит в самом центре площади - с каким-нибудь сильным Алчностью или высоким Унынием. Аирса медленно проходит к ним, поочерёдно раздавая награды смертным грехам. Стоя перед Мартой, богиня улыбается, приказывает помощникам вынести мешок с драгоценностями и деньгами, а затем торжественно вручает Марте изящным движением руки. На всю площадь гремит её сладкий голос – чистая песня.       - Это Марта Блау, обычная фройляйн, но посмотрите же, какой великий поступок она совершила!       Все снова весело хлопают, кричат, присвистывают. А мать рыдает в три ручья из гордости за дочь…       Она могла бы предаваться мечтаниям ещё очень долго, размышлять, что будет после той сцены на площади. Утонуть в своей голове и никогда оттуда не возвращаться, но колючий взгляд полицейского глубоко сверлил затылок. Блау ощущала его взор интуицией, аурой, так выразительно, будто на затылке вдруг появился третий глаз.             Этот раздирающий, противный взор…       Он жёстким ударом выбил из Блау всё желание мечтать. Вновь она очутилась в колонии.

***

      Грязные, потёсанные стены, сломанные лестницы и жуткая вонь. Вот, что сопровождало Марту на протяжении всего небольшого «путешествия» в тюрьме под ручку с верным полицейским. Полицейским-псом. Псом не столько из-за «верности», сколько из-за навязчивости, гадостной и низкой. Слишком животной.        Пройдя по узкому тёмному коридорчику где-то, похоже, в самом конце, полицейские с заключённой вышли в небольшое серое, по-видимому, камерное отделение. В этой колонии они устроены несколько странно: для каждого типа ауры полагалось отдельное помещение или их ряд. Но то, в которое проникло Блау теперь, отнюдь не походило на остальные. Вместо привычного значения ауры на входе, красовалась надпись:       Для ауры спорного вопроса.        — Вас смущает табличка, я прав?       Напомнил о себе полицейский. Марта почти забыла его голос. Лучше бы и не вспоминала. Вероятно, она чересчур засмотрелась на эту самую «табличку».       — Вы её раньше никогда не видели?       Спросил он вновь. Как будто Блау поистине имела вид заядлой преступницы-убийцы, побывавшей в солидном показателе тюрьм. Как же он ошибался!  Марта отрицательно замотала головой.        — Тогда я поясню.       Вызвался он.       — В помещении ауры спорного вопроса отсиживают те грешники и ангелы, ауру которых до сей поры не удалось как-либо распознать.        — А как же моя аура?       У неё в глазах рябило от всевозможных исследований. Раза три у неё взяли кровь, раздели, одели и снова раздели. А теперь – все пережившие муки напрасно. Прям вот так.        — Мы до сих пор не понимаем, как вам удалось убить господина Марка Прейффера. Поэтому будут допросы, исследование, пока не добьёмся истины. Для вашего же блага советуем говорить правду, не отклоняясь от темы. Всё ясно, по делу и…       Не закончил он говорить, как вдалеке послышался голос. Возмущённый, строгий, негодующий.       — Ах, совсем вылетело из головы…       Ахнув, полицейский рефлекторно положил ладонь на грудь. — Что ж, вам придётся кое-какое время пожить с грехами. Пока, собственно, мы не решим вопрос ауры.       Едва ли с губ Марты не сорвался корыстный смех. Довольно опрометчивым решением руководителей колонии было подселить кого-то грехам. Особенно, когда полицейских представил их убийцами и разбойниками, что удалось НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ! Именно так: с большими буквами и восклицательным знаком!       Поразительно, что такие противоречивые создания как ангелы уживались в одной расе. Такие одинаковые, но непредсказуемые.       Полицейский повёл Марту дальше, они направлялись к камере. Вскоре громкое бормотание сделалось осмысленным.       — Ваши поклонники там опять взбунтовались!       Кричал надзиратель, стоя против ряда камер, в одну из них Блау и затащили. Она всячески старалась не смотреть на грехов, не хватало ещё внезапно встретиться с ними взглядами. Когда она зашла в камеру, лишь мимолётно подняла глаза на девушку с повязкой на глазу. По легендам и картинам, великая и воинственная Гнев смотрелась куда лучше. Сейчас же перед Мартой находилась обыкновенная бездомная с улиц Берлина в Земном мире. Неухоженная, в потрёпанной одежде, с сальной головой и бледной-бледной кожей, хуже, чем у покойницы.        Когда металлическая двердца закрылась на замок, это существо вдруг дёрнулось и краем здорового глаза окинула заключённую с полным равнодушием, словно пустое место, разве что скромно брякнув железными браслетами на запястье. И то, они звенели явно не по воле Гнев. Марта сразу отвернулась, но на мгновение поймала фантастически красный глаз грешницы. Будто его специально залили красной краской. Они походили на лаву от извернувшегося вулкана, словно перед встречей с Мартой, Гнев нарочно не спала неделю.       Теперь решение полицейских могло поддаваться объяснению. Если в таком запущенном, как у Гнев, состоянии, пребывали и другие грехи, то на причинения вреда никто из них не способен – хоть всю колонию к ним засели. Это было славно. Значит, у Марты все шансы поговорить с ними об инкогнито.       — Взбунтовались опять, говорите?       Выдавливая раздражающе писклявый голос, прорычала Гордыня.       — А мы вам что?        — Что-что?       Передразнил её полицейский.       — Скажите им утихомириться, в конце-то концов.       — Неужто вы не справляетесь?       Другой, уже естественно писклявый голос Похоти подстегнул полицейского стиснуть кулаки.        — Вы нам рожи не стройте! Вы где находитесь!       Он потянулся за дубиной.       — Извините нас, я извиняюсь.       Вмешался вдруг Алчность, прервав нить спора.       — Был тяжёлый день, некоторые сегодня не в духе. Извините нас. Никак не хотели оскорблять вашу честь       — Ну-ну, пещерные люди. Нелюди. За год так ничего и не поняли. Бестолочи.       С этими словами он притопнул ногой, грозно, по-капитански и удалился. Ещё долго стук вычищенных блестящих сапог заполнял тишину. Так и состоялось знакомство грехов и Марты.         — Довольны? Теперь вы довольны?!       Алчность всплеснул руками.       От криков у Блау снова чуть не заложило уши.       — Навсегда показали, кто тут главный! Принципы ведь куда важнее здравого смысла.        — Если забыл, то именно ты, не колеблясь, погнал всех грабить хижину, чтобы заработать пару тысяч рэй.       Прошипела Зависть.       Никто из грехов оспаривать её утверждение не собирался. Алчность тем временем буркнул что-то под нос с обидой и принялся с нервами начёсывать родинки. Марта отвернулась, того и гляди - отвалится парочку с покрасневшей кожи.       — Знаете.       Начал он.       — Я считаю своё решение довольно разумным, учитывая, что деньги, которые дала нам богиня, заканчивались, а работу было найти несколько проблематично.        — А мне кажется, что наоборот - не так уж проблематично.       Возразила Похоть в превесёлом настроении.         — Скажи это Унынию.       Несчастно бросил Алчность        Признаться, над этой нотой диалог бы мог легко закончиться. Однако блондину явно не хватило прошлых слов. Было видно, как внутри его разрывало от горького негодования. Блау знала, какого это: ощутить плевок в душу, знала, что в таком состоянии мужчинам не было принято держаться, в отличие от женщин. Алчность всячески пародировал Уныние: вздёрнул подбородок, затем вытянул лицо и прогнусавил что-то нечленораздельное. Марта бы посмеялась, если бы обстановка не находилась столь удручающей.        — Теперь ты подразумеваешь мою вину?       Уныние покачал головой.       — Довольно любопытно. И чем я провинился? Я ведь даже слово не сказал.        — Именно!       Рявкнул Алчность.       — Ты даже слово не сказал. Ни на войне, ни с богиней, ни с инкогнито. Ты молчишь. Но в споры почему-то влезать не стесняешься. В этом твоя проблема!  Марта невольно пятилась, сбилась угол. Слова Алчности не были адресованы ей, но от них почему-то хотелось тихо заплакать. Не было в этом Райском мире ни одной родственной души, только крики и насилие. Впрочем, меланхоличные думы об одиночестве посещали её дома, даже когда под боком всегда находилась мать. Случалось так, что по ночам она мечтала о правильном человеке. Таком, кто всегда наведёт её на верный путь, подскажет, как делать или не делать. Было бы неплохо, если бы «правильный» сопровождал её на протяжении всей жизни… А до тех пор легче и вовсе не морочиться с трудностями, не вымучивать их. Что ей, глупой девушке, до умных идей, действительно?       — Вы можете… чёрт! Хоть на минуту! Сил моих нет! Просто замолчите. Хватит. Каждый день одно и то же: бу-бу-бу, бу-бу-бу! Ну сколько ещё это будет продолжаться?       В сердцах заревела Гнев. Её голос был пронзителен, теперь не было сомнения, что именно она – храбрая воительница в тех легендах и на тех картинах.        Ненароком прижавшись спиной к стене, Марта не смела глянуть на одноглазую до тех пор, пока с её стороны не послышался тяжёлый вздох и кляцанье браслетов, означающий, что сил на крики иссякли.       — Я всё сказала.       Объявила Гнев, почесав затылок.        Наступила долгожданная минута тишины. Лишь минута.        — Да, правда.       Скромно кивнул Чревоугодие.       — Мы все ошибаемся. Ссоры бессмысленны.        — Все?       Намекнула Гордыня.        Рыжий сконфузился:        — Ну, может не все, но правда, зачем вы ругаетесь?        — Усомнился в своей правоте?       Зависть вмешалась.       — Не слушай. Придерживайся своего...        Речь худощавой прервал стук всё тех же вычищенных полицейских ботинок и звяканье цепей, раздавшееся не так далеко. В одно мгновенье к решётке прильнул лысоватый надзиратель с суровым взглядом, символизирующий серьёзные намерения.        — А вы придерживайтесь графику. Спать пора.        Все послушно улеглись на скамеечку, когда надзиратель, прежде обыскав все камеры, ушёл.        Все скромно подчинились. Интереса продолжить диалог так ни у кого и не выяснилось.

***

      Ночью Марта долго не могла заснуть. Всё лежала с открытыми глазами, опасаясь шелохнуться. Всё смотрела на решётчатое окно, сквозь которого проникал лунный свет – продолговатыми белыми полосками, ложась заключённой на лицо, расстилаясь по длине почти до конца камеры.        С улицы доносились чьи-то крики, другие странные звуки. Не то шуршание птиц, завывание ветра, или, казалось, кто-то тащил по земле непосильный груз. Странно, но никто из грехов и не вздрогнул. Марта боялась представить, какую работу на них возлагали в колонии, чтобы они потом дрыхли как убитые. Даже надзиратель не ходил – храпел, развалившись на стуле. Время от времени храп прерывался, слышался усталый зевок, а потом звуки кончались, и ветер на улице вновь становился единственным шумом, единственной песней.        Каждый раз, когда пыталась Марта уснуть, в воображении всплывало её лицо. Мамино. Последняя встреча с ней прошла так быстро, что фройляйн не запомнила почти ничего, кроме лица. Искажённое в крике оно вспоминалось расплывчато, но тепло, тепло солнца после морозной погоды, тепло жаренного мяса на ужин после неплотного обеда.       Перевернувшись на противоположный бок, заключённая решила пересчитать трещины на стене, чтобы заскучать и забыться наверняка. Но числа так и не вязались в её голове, сбивались с мыслями, о матери, о Гнев, о мясе – о чём угодно, чего только мозг бы не пожалел. А желал он, как назло, всё на свете кроме сна. Только капли, стучащие по полу, остановили нескончаемый поток бренных мыслей. Совсем как у Блау в ателье, с крыши, когда только-только закончился дождь. Совсем как у Блау, но одновременно совсем иначе… Но Марте не приходилось видеть недавних дождей. Везде одна засуха и непрекратимая жара. Марта перевела взгляд в сторону шума. Он остановился сперва на Гнев, и только позже на руке, сброшенной с кровати. Браслет так сильно сдавил её запястье, что Блау отчётливо поняла даже в темноте. Вся кожа под ним смялась, скрутилась как тканевый мешок. Вниз от браслета, по запястью, капая с пальца, стекала кровь. Мурашки окатили ноги Марты, она пуще завернулась в простынях.        В ту ночь она так и не смогла уснуть.

***

      Когда команду подняли с рассветом, Блау убедилась, как легко можно истощить силы за такой малый промежуток времени, как одна ночь.       В колонии творился настоящий кошмар: кроме того, что Марта едва стояла на ногах, следовало вовремя занять рабочее место в закреплённой за тобой комнате. Приказы и крики полицейских слышались ото всюду.       Многие грешники отправлялись на трудовые работы. Женщины, больные, старики и те, кому не позволяло телосложение - на другие виды работ. Марте, досталась комната с Гнев, похоже только для того, чтобы сильнее помучить грешницу. Вести диалог с ней – занятие более экстремальное, нежели с Завистью, Похотью или Гордыней, но рассказ об инкогнито требовал быть поведанным. Раз судьба на этот случай не соизволила быть благосклонной, что ж… Приходилось ей потакать.       Сидя за швейной машинкой, Блау то и дело подсматривала за Гнев. Выискивала подходящие моменты чтобы встать со стула, подойти, завести беседу и в конце концов получить ответы на вопросы, о которых по какой-то причине газеты предпочли умалчивать.        О работе она совсем не думала, что зря. Столь пристальный взгляд не мог уйти из внимания даже у одноглазой. Она не раз поглядывала на Блау, и когда такое происходило, Марта вздрагивала и мигом принималась исправляться, хватая в руки ткань или тщательно разглядывая стол. Блау, конечно, понимала, что в такие моменты выглядела полной дурой, но не торопилась: надо дать организму перевести дух, отдохнуть от размышлений. Гнев разочарованно качала головой и только тяжело вздыхала, прокручивая колёсико машинки.        Однажды, вроде… Когда это повторилось раз семь, Гнев надоело. Она вскочила из-за стола и через секунду уже очутилась рядом с Мартой, не оставив бедной фройляйн пространства для кислорода. И будто сменила его на ядовитый газ…       — Чего ты хочешь?       Она упёрлась ладонью о край стола.        Блау состроила самую невинную рожицу в жизни. Добропорядочной фройляйн стоило дерать свою добропорядочность всегда.       — Не притворяйся растерянной. Я не в настроении выяснять отношения с тобой. Я видела, как ты смотрела на меня. Чего ты хочешь? На что надеешься? А?       Шмыгнула Гнев носом, и ощупала пальцами швейную машинку, собирая на пальцах комочки пыли. Её слова эхоировали угрозой.       — Здравствуйте.       Блау наигранно вежливо улыбнулась, кое-как упокоив дрожащие руки на коленях.       — Я ваша соседка по комнате.        — Да ну?       — Ага… Мы можем поговорить?        — Коль уж отвлекла меня…       Недоговорила Гнев, пожав плечами.        — Искреннее прошу прощения. Я не займу много времени, лишь задам вопрос.        Гнев двинула головой вперёд, требовательно, и Марта неуверенно продолжила:        — О том, вы ты сюда попали…       Гнев перебила Блау, вскинув палец вверх. Минуту они сидели в тишине, нарушаемой приглушёнными голосами и постукиванием машинок на фоне. Гнев нахмурилась, пожала губы и закрыла глаза. Марта пыталась уловить хоть звук из её рта, получить хоть частичку информации об её мыслях, но тщетно. Грешница перед ней упрямо молчала, точно провалилась в сон, что при нынешнем её состоянии даже не удивило бы Марту. Но нет. Вскоре Гнев пришла в себя. Длинные ресницы распахнулись с изяществом нежного веера. Одинокая слеза скатилась вниз по подбородку.        — Не думаю, что хочу это обсуждать.       Отказалась Гнев, тыльная сторона ладони скользнула по подбородку.       - Да?       Растерявшись от неожиданного отказа, только и бросила Марта.       — Можете ли вы рассказать мне хоть немножко?        - Нет.       Гнев буркнула строже.        — Почему?        - Не хочется.       - Почему?        Гнев всплеснула руками.       — Я же говорю: не хочется, ясно?       — Вы так расстроились из-за инкогнито?       Марта догадалась.       Гнев шарахнулась в сторону, при слове «инкогнито» все в помещении притихли. Машинки заглохли, люди перестали дышать. Вероятно, история об этой загадочной личности и её связи с грехами был на слуху не только у полиции.       — Смотрите чего? Дел своих нет?       Рявкнула Гнев. Выдержав её укоризненный взгляд, все сморщили нос и принялись за былую работу. Марта вздохнула с облегчением.       Но радоваться было рано. По лицу одноглазой было заметно, что вид добропорядочной фройляйн Марте сохранить не удалось. Гнев робко оглянулась, только подметив, какой ажиотаж может вызвать одна лишь фраза. Видимо, инкогнито очень популярная личность здесь.        — Что ты сейчас сказала? Страх потеряла? Подставить меня желаешь?       Грешница больно схватила Марту за руку, но та не собиралась сопротивляться.        — Вовсе нет, нет…       Начала оправдываться Блау, но Гнев её несправедливо перебила.        — А что тогда? Неужто веришь?       — Верю.       Шепнула Марта, подмечая, как Гнев ослабляла хватку.       — И скажу больше: из-за него и я оказалась в колонии.       Постепенно рот Гнев приобрёл овальную форму, щёки, брови сперва стиснулись у переносицы, но затем, точно чего-то испугавшись, вздёрнулись вверх. Она отпустила Марту. Пальцы, которые только что стискивали её плечо, расслабились, скрючились и покоились на груди.       — Что? Как? Ты уверена, что это он? Что он натворил?       Голос Гнев прерывался, она заметно терялась в вопросах, не знала, какой задать первым, а в конце речи театрально приложила ладонь ко лбу, словно голова её увеличилась в размерах и теперь рисковала свалиться на пол и укатиться.       — Он прислал мне письмо, в котором просил сознаться в совершении убийства Прейффера. Но я не убивала его.       Марта пересказала всё, что сейчас вспомнилось.       Гнев помрачнела, взгляд скользнул вниз, пока не очутился в ногах.       — Я даже не удивлена. Подумать только… Мерзавец.       Марта согласно кивнула, пускай Гнев и не нуждалась в её одобрении.       — Ты знаешь кто он и как его остановить?       Спросила Гнев неожиданно спокойно. У Марты онемела голова.       — Я… Я думала спросить это у тебя…       Выдавила она после затяжного молчания, и вдруг заметила, каким влажным сделалось лицо, а пот стекал уже по шее.       Гнев сокрушённо ударила стол.       — Дерьмо. А я уже понадеялась… Ясно всё, нет у нас шансов.       Понуро склонив голову, она поплелась к рабочему месту. Но совесть Марты не унималась. Будь она проклята, если бы дала Гнев улизнуть.       — Как так? Вы же грехи! У вас всегда есть козырь в рукаве. Ваши способности…       Гнев точно не доставало боевого духа.       — Это видела?       Она показала запястье, с которого вчера капала кровь.       — Вот мои способности.        И наконец Блау осенило – что это была за штука. Специальный браслет для обезвреживания ауры. Во время войны Убилс призывал грешников держать хотя бы одну пару таких у себя дома. На случай, если война доберётся до жилых районов. Но браслеты так и остались валяться на прежнем месте, куда Анника положила их сразу после покупки, и, к счастью, никогда не надобились.       Но неужели эти браслеты действовал и на грехов в равной степени? Марта проморгалась, но запястья Гнев так и остались скованными.       — А теперь я пойду, нам больше не о чем говорить…       - Постой!       — Брось, что мы можем сделать?       — Мы можем, мы всё можем.       Голос Марты дрожал.       — Тьфу, просто оставь меня в покое! Не смей меня уговаривать! Ещё раз покажу: вот!       Она погрозила кулаком, где слишком звонко, в ритм к словам погремел браслет.       — Они меня сковывают! С ними я – никто!       Грешница наклонилась к Марте, наградив презрительным взглядом – в самую душу.       Кровь отхлынула вниз, мозг сделался напряжённым, твёрдым – больно давил на череп.       - Я лишь…       Слова выскочили сами по себе.       - Просто отстань. Оставь меня в покое.       Резко перебила её Гнев.       — Я всего-то хочу закончить работу. Я давно перестала естественно общаться с кем-то. И да, я не могу контролировать свою ярость. Но ты вынуждаешь меня вскипать. Прочь с глаз моих!        Она выпрямилась и собралась было грациозной походкой удалиться, как тут за плечи ухватил её загорелый полицейский с чёрными пышными усами. Верно быть, он сам дожидался окончания диалога и всё время стоял за Мартой. Блау его даже не заметила!       - Ну, успокойся! Опять про своего инкогнито слухи распускаешь?       Улучив момент, он увёл руки Гнев за спину. Грешница зримо подавила стон и невольно осела. В следующее мгновенье полицейский смотрел уже на Марту       - Не существует его, не верь.        — Ничего я не распускаю! Это всё она! Она!       Визжала Гнев, когда мужчина подхватил её на руки. Её взгляд высасывал из Марты воздух. Грудь сдавило тугой цепью.       — Ага, знаю я тебя.       Сухо ухмыльнулся усатый. На сердце стало мерзко.       — Не рыпайся. Тебя предупреждали.        Марта не могла видеть, что происходило далее: полицейский загородил всё широким телом.        — Нет, нет, нет! Нет!       Вопила Гнев, пока помещение не пронзил сдавленный стон, после которого шума уже было меньше.       И вновь сдавленный стон.        — Нет. Она не…       Блау опомнилась, но от полицейского уже и след простыл.       Теперь-то Марта понимала, почему в колонии все заключённые бродили, опустив головы. Не зря господин Штибер говорил дурные вещи об райских. Марта потёрла переносицу. Она не полагала, насколько всё окажется трудным. Она надеялась, что Гнев простит её… За что-то. Ангелы те ещё маньяки, но должен был быть способ обнаружить лазейку в их системе.       И тут же в голове вспыхнул вчерашний конфликт грехов. Как Зависть добивалась от Чревоугодия придерживаться своего мнения. Рыжий казался самым робким из остальных. С него-то и нужно было начать!       Чревоугодие тоже не трудился за счёт полноты своего телосложения: Марта приметила, как утром его увели в соседнюю комнату. Блау огляделась: полицейских не было. У неё появился шанс. Либо сейчас, либо никогда!       Подождав, пока заключённые в помещении не заснуют туда-сюда, относя и передавая друг другу ткани, и вся суматоха достигнет эпопея, Марта пулей рванула к двери. К счастью, она была не так далеко. Маленький оборванный кусок ткани приклеился к стопе, и Блау едва ли не поскользнулась, пока открывала дверь в следующую комнату. Выброс адреналина толчком удержал Марту в равновесии. Всё обошлось.       Распахнув дверь, она протиснулась в толпу подвалившего народа, который только-только рассаживали по местам. Позже выяснилось, что они убирались в камерах, прежде чем их отправили работать. Приметив тазы с водой и грязные ткани, Марта догадалась, что эта комната – прачечная.       — Номер шесть семь один три четыре девять, номер пять ноль девять три восемь пять и номер пять девять восемь три ноль ноль.       Три человека из толпы сделали шаг вперёд. Среди них отчётливо выделялась пухлая рыжая фигура. Марта узнала бы её из тысячи. Вот она, цель – нашлась так быстро. Блау даже языком прищёлкнула. Но как теперь к нему подобраться? Разоблачение Марты – всего-то вопрос времени, когда все разойдутся, а она совсем одна останется без номера.       С этой мыслью резко захотелось в туалет.        Марта украдкой посмотрела вперёд. Там стоял пожилой человек, лет так шестидесяти. Глаза у него слипались, лысина блестела в огнях свеч. Выглядел он хилым, покачивался, будто воскрес из мёртвых. Едва ли держался на ногах.       Марте пришла идея. Очень страшная идея. Блау задержала дыхание. Комната мгновенно съёжилась, а маслянистый затылок старика растянулся на всю стену.       Что, если толкнуть его на кого-то? Он дряхлый, точно свалится. Зато какую суеты это вызовет. Времени будет достаточно, чтобы перекинуться парой слов с Чревом.       Она быстро сообразила, что если уж действовать, то незамедлительно. Оглядевшись по сторонам и прерывисто выдохнув, она чутка подвинулась к пожилому. Повторила эти два действия ещё раз и теперь сутулая спина была на расстоянии одного пальца. Стоило только протянуть ладонь, и идея станет явью…       Но ладонь не тянулась.       А что, если этот старик - как она? Вдруг он здесь не по своей вине? А что, если у него и со здоровьем худо? Вдруг он неудачно упадёт. И что же получится - Марта - убийца? Наверняка у старика есть любящие дети, жена… Неужели «добропорядочная» фройляйн станет причиной такого горя?        - Нет…       Едва слышно протянула Марта и обломила щепку с потёсанного края одной из тумбочек. Кусок ткани, секунду назад валявшийся под ногой, окрасился пятнами крови. Рывком Марта двинулась вперёд. Через секунду по комнате разнёсся оглушительный грохот.       - Ай!       Взвизгнул Чревоугодие, потирая ушибленное запястье.       — Ах, как больно!       Жалобно заскулила Марта.       — Что у вас, фройляйн?       К ней тут же ринулся полицейский.       Блау мастерски состроила страдальческую гримасу.       - Я споткнулась о ногу! Я не специально…       Полицейский с тяжёлым вздохом поднял Марту на ноги. Чревоугодие всё сидел на месте, как истукан, даже не осознавая, как по-дурацки выглядел в этом положении. Его внимание было беззащитно схвачено стремительно развивающейся сценой.       — Пройдите со мной, я покажу вам, где помыть кровь…       Он нежно взял фройляйн под руку и удалился. В этот момент Чревоугодие пришёл в себя и соскочил. Ягодицы были в мурашках от холодного пола. Он направился к столу, стараясь не пересекаться с удивлёнными взглядами заключённых, не думать о ситуации вовсе. До какой жути была странна их новая соседка!       Внезапно пальцам левой руки стало тепло и мокро. Чревоугодие глянул вниз – в ладони лежал кусок ткани с красными влажными пятнами. Нет… Не просто пятнами – отчётливо виднелись очертания букв.       На парализованных болью конечностях он кое-как добрался до места, сел, склонил голову.       — Не спи.       Гласила тайна на волокне. Чревоугодие энергично осмотрелся, но Марта с полицейским уже успели удалиться.