Наши грехи (Том I)

      — Госпожа Блау, я повторяю ещё раз, ваша дочь созналась в совершении убийства. Её было решено увезти в колонию. Дожидайтесь известий о сроке.       В участке было тихо, но в голове Анники стоял оглушительный звон.       Вечерело. Блау могла наблюдать из участка за тем, как народ торопился домой. Кто-то с фабрики, что было написано по грязному усталому лицу, следом цветочника с деревянной повозкой, фонарщики, сопровождающие своих господ-ангелов. Хотелось бы Аннике затеряться в беззаботной толпе, которая и знать не знала о её существовании.       В участке было несколько кабинетов. Её отвели, казалось, в самый тёмный, словно и без него она недостаточно расстроилась. Её сопровождало несколько полицейских под плечи, прям как Марту, как какую-то грязную преступницу. Остальные плелись сзади. Создавалось ощущение, что весь участок собрался для её чести. Чтобы беспрестанно таращить на неё глаза, как на дикого животного в зоопарке. А как только это животное слегка оборачивалось — поглядеть на мучителей, они немедленно отводили глаза и поджимали губы, словно готовы были лопнуть от сдерживаемого смеха. Один, с квадратным лицом, перемещал взгляд с Анники на стену каждую секунду, а каждые пять — наклонялся — прошептать что-то второму полицейскому. Второй хмурился и с неизменным выражением лица искоса поглядывал на Блау, точно день назад она жестоко расправилась с его семьёй, а теперь он должен разработать для неё персональную казнь. Вот так это выглядело. Анника долго пялилась на него всю дорогу, с какой-то сердечной нежностью. Ей хотелось оправдаться… За что-то. Но палач, пожирающий её глазами, оставался непреклонен.       Она не заметила, как её завели в кабинет. Она робко вздохнула и присела на край стула.       — Я не могу даже попрощаться с ней?       — Вашу дочь уже забрали.       Следователь выдавил сквозь зубы и цокнул, словно хотел добавить: Чё те ещё от меня надо?       — Забрали?       Голос в одночасье охрип.       — Как же так?       — Мы сожалеем, госпожа Блау.       Он шаблонно ответил, глядя куда-то в стену, как если бы говорил о погоде. Как если б это было не важно.       У Анники остановилось сердце.       — Нет! Марта, бедная моя Марта! Что с ней будет?       — За дочь можете не волноваться. В первой райской колонии для особо опасных заключённых работают самые опытные сотрудники. Она будет в порядке, выйдет совсем новым, исправившейся фройляйн.       Если бы здесь проходил конкурс по самому реалистичному олицетворению к слову «пренебрежение», этот полицейский однозначно бы выиграл.       — Да какой там! У меня подруга работает в полиции, я знаю, что там за условия…       Мужчина перебил:       — Разговор окончен, госпожа Блау. Попрошу Вас покинуть помещение.       — Что? Почему?       Анника вскочила из-за стола. Полицейский мотнул головой к двери:       — Хорошего дня.       Протяжный стон сорвался с губ. Аннике поплохело. Будто на голову свалилась тонна кирпичей. Она пропустила момент, как оказалась за порогом здания и грузно упала на четвереньки.       В локтях стало горячо. Острые камешки асфальта врезались в кожу. Блау не пошевелилась, не подала звука и как будто даже не дышала.       Вокруг суетились люди. Их шумные голоса вдруг показались такими отстранёнными и чуждыми, что Блау не разобрала ни слова. Словно вокруг были не люди, а стая волков, которая, кажется, и сама быстро осознала, что среди них затесался кто-то чужой.       Анника подняла голову, всматривалась в их животные глаза — хотела спросить: что мне делать? Но пары тупых тёмных точек смотрели на неё все одинаково. Хищно. Представлялось, что это не разные особи появлялись в поле зрения и исчезали, а одни и те же сновали по кругу, заманивали Аннику в какую-то ловушку.       В груди будто что-то щёлкнуло, сломалось. Блау повалилась грудью на землю.       — Марта!       Раздалось необычайно громко. Её голос почти не отличался от голосов той «стаи».       Анника каталась по земле, била кулаками дорогу, поднималась на ноги, рвалась вперёд, а потом снова падало. В считанные секунды вокруг неё образовалась толпа штанов и платьев. Они провоцировали Блау, точно красное полотно испанского быка. В них хотелось бросаться камнями, содрать, разорвать — уничтожить. А они, как назло, продолжали маячить перед глазами. Всё чаще, всё ближе. Больше слёз, давай ещё — было написано в их движениях.       — Перестаньте! Перестаньте!       Анника орала, захлёбываясь. А потом сил хватило только на шёпот:       — Сколько можно надо мной измываться?       Чужие туфли громко застучали по дороге. Звук был похож на зычный хохот, на подбадривающий процесс хлопания в ладоши. Или это был звук щёлкающих от недовольства языков. Или плача… Преизбыточно фальшивого, до тошноты неискреннего, пародийного, выставляющего страдания Анники на народную потеху, которая всё никак не заканчивалась. Как на сломанной карусели, после которой вспыхивали трагичные газетные заголовки о смерти детей, пришедших повеселиться в парке аттракционов. А в результате затянувшееся развлечение «повеселило» их до конца жизни.       Неизвестно, сколько прошло времени к моменту, как Анника притихла. Лицо опухло, налилось кровью, глаза высохли. Слёзы прекратились. Народ разошёлся — каждый по своим делам. Зрелище испортилось.

***

      Настроение к вечеру у Грегора было хуже некуда. Он зачастую целый день шатался по городу, а сегодня на небе — ни единого облачка. Пока дойдёшь до ближайшей лавки — успеешь промокнуть до ниточки. Штибер уже перемерил все шляпы, гадая, какая эффективнее спасёт его от жары, но что со шляпой — что без: не было никакой разницы. Таким образом он вышел без головного убора.       А шёл он за Анникой, хотя, вернее заметить, шёл на её поиски. Сперва отправился к ателье и заметил в дверях врача, удалился. Через пару часов вернулся к зданию — никого нет дома — снова покинул место с разочарованием. Решил отвлечься бесцельной ходьбой по городу. Скука смертная. Был ли шанс случайно наткнуться на Аннику? Хотелось бы верить… Слова Марты никак не отпускали, не давали покоя.       А точно ли она пообещала, что Анника придёт не иначе как в полдень? А может она не обещала вовсе? Или забыла…?       — Почему мне вечно приходится попадать в столь нелепые ситуации из-за чей-то вины?       Недовольно проворчал он себе под нос, сунув руки в широкий синий пиджак.       Подозрительно было, что на главной площади — возле полицейского участка — практически не души. Так прошло пару минут, и вдруг впереди, за горизонтом послышались торопливые шаги, и, подойдя ближе Грегор увидел волну людей, движущихся ему навстречу.       И чего они оттуда валят? Неужто опять пьяную драку разнимали?       Он поспешно сдвинулся к краю дороги, чтоб случаем ни на кого не напороться. Народу, казалось, было больше обычного после такого рода зрелищ. Неужели не драка?       Грегор не стал долго гадать. Завидев знакомый силуэт — богатого господина, с коим имел честь встречаться на революционных вечерах — сразу помахал ему рукой. Господин был с женой. Не успел       Грегор подойти достаточно близко, женщина принялась возмущённо тараторить:       — Господин Штибер, вы такое пропустили! Помните же ту, незамужнюю с ателье? Она устроила настоящую сцену, прям на пороге полицейского участка. Кажется, совсем из ума выжила — столько лет без мужчин. Я всегда её опасалась…       — Речь об Аннике Блау.       Объяснил знакомый Грегора. Штибер на секунды забыл, как говорить.       — Блау? Правда? Что с ней стряслось?       — Сошла с ума. Вот так!       Не дослушав женщину, Грегор тут же рванул в сторону сошедшей с ума. Вбежав наверх по склону дороги, его зрению предстала площадь — в центре которой и стоял участок. В десяти футах от него стояла, или, пыталась стоять Анника. Спина её была сгорблена, лицо красное, как после пляжа, глаза налиты кровью, влажные внутри. В душе он тогда обрадовался, что сможет наконец открыться       Аннике с другой стороны, но по мере его приближения уверенность стремительно спадала.       Блау выглядела слишком измождённой, усталой, замученной, чтобы её могло утешить одно присутствие Штибера. И если принимать в расчёт слова женщины… Случилось явно что-то очень страшное. Анникино тело медленно покачивалась согласно ветру, словно больное деревце. Её взгляд поднялся, вроде как остановился на Грегоре, но одновременно смотрел сквозь. Таким пустым образом.       — Господин Штибер?       Она слабо проронила.       — Да, это я.       Он сжато ответил.       Анника подошла ближе, и изумлённый Штибер увидел её с полузакрытыми глазами, как обычно бывает у пьяных. Она и впрямь походила на сумасшедшую. Так хорошо и правдиво, что Грегору стало страшно.       — Вы узнаёте меня, Блау?       — Конечно, я вас узнаю. Я не сумасшедшая, нет. Всё клевета, право ведь…       Ничтожную речь Анники было жалко слушать.       Блау всхлипнула и добавила чуть слышно:       — Они забрали у меня Марту. Они издевались надо мной. Понимаете, господин Штибер? Прошу, не принимайте меня за сумасшедшую. Только помогите мне…       Грегор молчал. Он всегда был мастером слова, особенно в общении с Блау, но теперь он не знал, что сказать. Он был готов поклясться, что при слове «помогите» сердце пропустило удар. Ни разу она не просила его о помощи столь прямо. Блау казалась ему фигурой достаточно скромной, чтобы осмелиться на просьбы.       — Зачем вы молчите?       Недоумевала Анника.       — Вы же должны понимать. Ведь Марта молода…       — Она действительно совсем еще молода.       Грегор согласился. Какой же глупый диалог!       — Тогда помогите мне, господин Штибер       Анника не унималась.       — Вы хороший человек, вы не бросите бедную, старую госпожу…       В колышущемся свете бесчисленных фонарных огней, очертания прохожих расплывались, как во сне. Голоса и посторонние звуки делались приглушёнными — будто сама богиня через эти знаки твердила Грегору сосредоточиться на Аннике.       Он глубоко вздохнул.       — Что произошло с Мартой? Кто её забрал?       — Я вернулась домой около десяти и увидела Марту лежащую на постели в одежде. Она была бледна, почти не дышала. Я вызвала доктора, и он сказал, что это из-за сильного стресса. А как собирался уходить, вдруг в дверь постучали. Я открыла дверь, а оттуда выбежали полицейские. Они забрали Марту. А позже сказали, что она обвиняема в убийстве…       — Вот так сразу и забрали? До чего бестактные наглецы! Её хоть допрашивали?       — Да… Её унесли в полицейский участок, а мне сказали, чтобы я осталась дома. Дома мне допрос устроил один из полицейских, обыскал вещи, но не нашёл ничего подозрительного. Затем меня позвали в полицейский участок. Я пришла, и мне сказали, что Марта созналась в убийстве.       — В убийстве кого?       — Прейффера. Но не думаете же вы, что, в самом деле, она убила его?       Анника спрашивала так умоляюще, что Штиберу стало тошно. Как будто хотела, чтоб Грегор целиком самостоятельно освободил дочь из колонии. Словно он был виноват, что Блау не смогла оправдать Марту.       Но уже поздно рассуждать о чьей-либо вине. В одиночку Анника ни за что не справиться: слабохарактерная натура не позволит. К делу стоило приложить сильную руку, что не без гордости мог сделать Грегор. Но нельзя быть уверенным, что этого достаточно.       — Вот это дела… Можно было бы попросить помощи революционеров, но кто станет заниматься конкретно ей? Когда в колонии увозят всех без разбора… Да и что есть революционеры после смерти Бонапарта? Игры в карты по вечерам…       — Бонапарта?       — После смерти Наполеона сразу же отправили в первую колонию, а потом нашли повешенным на кухне. Сказали, что это было самоубийство, но всё происходило в разгар войны, так что адские не поверили. Собравшись в группу, они пытались       прорваться в Рай, но там их жестоко разгромили архангелы. У меня туда знакомый пошёл, рассказывает, что кое-как ноги унёс. А после этого сразу же отрёкся от причисления себя к революционерам. Я его за это не уважаю, но могу понять. И многие тогда отреклись вместе с ним.       Впрочем… Не важно… Я отвлекаюсь.       Он сурово покачал головой. Анника прикоснулась кончиками пальцев к щекам, словно прятала слёзы, потом со вздохом взяла краешек платья и вытерла им мокрое лицо. Казалось, вот-вот, и она снова провалится в безумие, и тогда обязательно произойдёт что-то страшное.       — Но не будь я человеком, если не помогу вам! Грегор поспешил успокоить Аннику.       — Я уважаю Марту. У неё был не только ум, но и сердце, творческая душа…       Блау судорожно закивала, и Штибер выдохнул с облегчением. Её рука спустилась по воротнику в карман и упорно нащупывала что-то на дне. Через секунду из одежды показался бумажник. Другая розовая рука вытащила оттуда несколько купюр. Брови Грегора жалобно поползли вверх.       — Это для вас. За всё, что вы сделали.       Губы Штибера отлепились и зависли. Он смерил женщину глазами сверху-вниз, в конечном счёте снова остановившись на матовых купюрах. Ему определённо не померещилось.       — Что же, вы не рады? Прошу вас, возьмите.       Её слова проплыли мимо ушей. С денег взгляд невольно скользнул на кошелёк и замер там. Чудная металлическая эмблема в виде павлина не отпускала его.       Тут Грегор припомнил: открытие почты. Грандиозное событие ещё до начала войны. Затеял его тогдашний мэр — Агрикол Урса. Событие было великим. Его величие заключалось в том, что определённому числу граждан бесплатно раздавали бумажники с эмблемой логотипа почты — того самого павлина. Лично для Грегора всё выглядело довольно жалко, — жалко, как и сам мэр Урса. Открытие проходило как раз перед выборами. Задумка Урсы — подкупить народ таким образом, — была уж слишком очевидна. И на фоне до безнравственности глупого народа Штибер ощущал себя на уровне где-то близко с величайшими мудрецами. Так оно и казалось.       Но на выборах Урса всё равно не победил. Под чередой бесконечных размышлений, Грегор поймал себя на странном чувстве. Словно он где-то пересекался с почтой в последнее время…       Здесь его осенило.       — Кажется я подозреваю, что может быть причастно к обмороку вашей дочери.       Он драматично запнулся, давая Аннике понять, что разговор последует серьёзный. Или, по крайней мере, он хотел настроить женщину на серьёзность.       Она продолжала суетиться с платьем, как напуганный кролик.       — Раз так.       Он протянул руку и ловко усадил женщину на скамейку, а сам остался на ногах.       — Извольте мне продолжать. Вчера я заходил к вам в ателье, и некий почтальон просил передать меня письмо Марте. А после этого, по вашим словам, вы нашли её без сознания. Скажите, это может быть связано?       — Почтальон?       Анника ахнула.       — Марта не упоминала никакого почтальона. Кто бы мог писать ей письма? Я не находила никакого письма… Вы обвиняете почтальона?       — Нет, не обвиняю. Пока только задаю вопросы.       Очень странно, что вы не находили письмо. У меня в голове начинают роиться сомнения…       Штибер обвёл глазами улицу, словно проверяя, не здесь ли объект подозрения. Не заметив ничего эксцентричного, он скрестил руки и попробовал воссоздать портрет почтальона в голове.       — У него… Была загорелая кожа… Выразительные глаза и чёрные усы… Я догадываюсь, он еврей.       Грегор снова покосился на Блау.       — Если хотите эффективности, нельзя отказываться от любых зацепок.       Анника сощурила глаза — задумалась на мгновение — и кивнула. Даже вроде не Грегору, а самой себе.       — Если вы готовы это признать и принять меня в ваше дело… Прошу мне доверитяься.       Мысли с трудом складывались в предложения.       Блау согласилась:       — Быть так…       Кто-то наблюдал за ними, кто-то с противоположной стороны улицы. Он шептался. Некоторое время назад он вышел на крыльцо и теперь переговаривался с чуть поодаль стоящей девушкой. Грегор посмотрел в его сторону, открыл рот, хотел что-то крикнуть, подойти ближе, но силуэт затесался в толпе — испарился.       — Что-то беспокоит вас?       Анника тоже уставилась вдаль. Штибер продолжал отчаянно всматриваться в толпу, но, в конце концов, эту затею пришлось отставить. Тень ушла, уже бесполезно её искать. В жару, и       испечённой головой и не такое покажется опасным. Грегору пришлось отвернуть взор.       — Нет, никак нет.       Он пожал плечами.       Блау дёрнула плечами в ответ.       — Итак, значит в тот день пришёл почтальон, как вы сказали?       Спросила она, отряхивая смявшееся сзади платье.       — Верно. И не более тридцати лет. Вспоминайте.       Следователь точно не нашёл ничего подозрительного?       — Следователь не нашёл, но сейчас я припоминаю, что заметила тлеющий в камине комок бумаги… И ещё! Марта спрашивала саму себя: сгорело ли оно?… Я думаю, она говорила про письмо.       Грегор не мог сдержать улыбку. Дело понемногу двигалось.       — Хорошее замечание. Так она сожгла письмо? Интересно… Хотя в то же время печально… А может и нет. Хоть мы не можем прочитать письмо, но точно знаем, что в Аду лишь одна почтовая сеть. И если расспросить их, можно выискать информацию. Если повезёт, то даже отправителя.       Анника улыбнулась слабой, но искренней улыбкой. Её щёки порозовели, но это был приятный, тёплый розовый — не яркий и насыщенный, как от горьких слёз. Штиберу вдруг самому захотелось широко улыбаться и смеяться. Внутри горячо распирало. В несвойственно активной манере Блау качнула шеей в строну почты. Само собой, жест был вял, сохранял толику прежней робости, а пальцы до сих пор возились с платьем. Но это не важно. В груди Грегору стало легко, и он поспешил за фрау уверенной походкой.       — Я непременно помогу вам.       Повторил он зачем-то, и сразу почувствовал себя несказанно глупо. Сколько раз он уже пообещал помощи? Должно быть, Анника уже считает его ненормальным. Даже если так, Штибер не мог сдержаться. Язык не слушался, новые слова срывались с губ прежде, чем он успел опомниться.       — Мне много раз приходилось участвовать во всевозможных разбирательствах. Я достаточно хорошо знаю людей, способен выудить информацию, способен на давление… Но не на женщин. Их я и пальцем не смею тронуть. Поэтому поручаю дамские разговоры вам. Впрочем… с вашей проницательностью, я полагаю, вам помощник не необходим.

***

      Анника рассмеялась и сразу вспотела. Штибер был очаровашкой — всегда говорил такие глупости! Но в то же время он надежный, смелый и честный. Блау сжала губы, чтобы не позволить им растянуться в кислую и не особо привлекательную улыбку, но случайно скосившись на алое лицо Грегора, живо расхохоталась.       Грегор почесал нос и расслабленно оскалился. Оскалился потому, что улыбаться зубами не умел, хотя и видно, что старался. Как бы кто не называл его своеобразную улыбку, для Анники всегда это всегда была гримаса, добрый оскал. Как на первой встрече.       Как на первой встрече… Она состоялась в       библиотеке восемнадцать лет назад. Взяли одинаковую книгу: Эмму Джейн Остин, разговорились, сдружились. Обиженная Виктором она пообещала себе никогда не влюбляться, и до сих пор, вероятно, сдерживала обещание. Вероятно. Тогда Грегор показался ей очень привлекательным — манерой поведение. Чудаковатый, не по росту озлобленный, по-детски надутый на целый мир, и всё-таки добрый, сострадательный. К тем, кто, по его мнению, это заслуживал. Чистокровный немец, с золотистым загаром. Взгляд суровых глаз был всегда твёрд, постоянно решителен, чувственен.       К сумеркам стало посуше. Налитое оранжевым цветам небо неспешно обретало фиолетовый оттенок.       Шли они молча, лишь порою обмениваясь неловкими взглядами. Иногда Штибер пытался завести разговор, но через пару секунд сам торопился его закончить, конфузился и всё краснел.       — Почта! Вот.       Анника выкрикнула как только-только белая вывеска стала отчётлива на фоне чёрного здания.       — Вашему восторгу нет приделу, я полагаю. Говорить извольте мне.       Попросил Грегор, открывая потёсанную дверь перед женщиной.       — Прошу вас.       Добавил он и повёл рукой, как делают это швейцары, и Блау благородно вошла. Синее платье успело разгладиться на прогулке из-за ветра, но как только они вошли в помещение, Аникины пальцы автоматически юркнули вниз.       Здание было совсем небольшим — человек поместилось бы не более тридцати. И то при условии, что они бы стояли вплотную, и на всю почту стоял бы оглушительный гам из ругательств на всех языках мира. А по окончании этого зрелища все бы удалились бездыханные, употевшие, с оттоптанными ногами и с испорченным настроением на оставшийся день. Но этого не случилось. В здании были только Анника, Грегор и почтмейстер.       Хотя с последним было сложнее.       Справа стоял деревянный шкаф с полупрозрачными стёклами в дверцах. На первых трёх полках располагались книги, на остальных двух — чернила, перья, и портрет мужчины — в маленькой рамке — с круглым лицом и густыми чёрными бакенбардами. Должно быть, почтмейстер, но Аннике напоминал какого-то рабовладельца. Она даже сама не знала: почему. То ли собака зарылась в пронзительном взгляде, то ли в опущенных нависших бровях, поджатых губах… Или всё вместе? Справа от Блау — пару стульев для гостей, а прямо — стойка с зелёными часами, пустой рамкой и какими-то папками с бумагами. За ним — очередной шкаф, но без дверей, лишь с полками, а на полках — разнообразные посылки.       — А где же почтмейстер?       Задумался Грегор, огляделся.       И стоило ему только произнести эти несколько слов, как из-за стола вдруг послышалось шуршание, а затем громкий стук, сопровождающийся криком:       — Чёрт возь…       Некто под столом проглотил вторую часть слова.       Весьма оригинальное приветствие.       Штибер откашлялся, заполняя неловкую тишину:       — Прошу прощения?       — Я здесь, ох…       Пухлая рука высунулась из-под стола и шлёпнула по стойке. Вслед за ней показалась макушка густых чёрных волос — как на портрете в рамке. Мужчина с усилием выпрямился во весь небольшой рост и вытер рукавом бушлата потное лицо и особенно тщательно — неожиданно огромный нос. Похоже, у художника имелись сумасшедшие проблемы со зрением.       Мужчина явно не торопился. Эгоистично медленно он потянул спину, потёр бока, запястья, лениво потряс ногами. Казалось, словно под тем столом он нанюхался пыли, и теперь воображал, что находится у себя дома — только встал с постели и увлёкся утренней зарядкой. Анника чувствовала себя лишней в его персональной галлюцинации, но спустя время мужчина опомнился.       — Примите извинения за мои манеры… Он устало протёр глаза и прильнул поясницей к стене       — Я почтмейстер этого учреждения.       — Ах, вот оно что!       Скверно отыгрывая удивление, рассмеялся Грегор.       — Мы подумали, что здесь никого нет.       Анника со Штибером нервно переглянулись.       — Людям льстит, когда с ними говорят не только о деле.       Грегор наклонился и шепнул ей на ухо. Его не смутило, что Анника ничего не спрашивала.       — Ха-ха!       Сухо посмеялся мужчина.       — Старые клиенты уже привыкли к моей возне под столом, а вас, я вроде, даже ни разу не видел.       — Разве в обязанности почтмейстера входит возня под столом?       Анника скромно вмешалась в беседу и сразу оценила взглядом Штибера. То-то он удивился, узнав, что не один умел язвить. Если и набор слов, ненароком сорвавшихся с губ, вообще в праве было называть умением… Рот вечно открывался в самые неподходящие моменты. А перед этим Анника никогда не думала. Ни на секунду.       — Ох…       Носатый грузно вздохнул, точно вопрос слышался ему не впервые, более того — его повторяли изо дня день так, что мужчина утомился. Либо за его тяжёлым охом крылось что-то ещё, что-то, что трудно было вообразить.       После этого повисла неправдоподобно длинная тишина, будто Грегор с почтмейстером так нарочно сговорились, чтобы дать Аннике повод для беспокойства. Хотя по Штиберу и не скажешь. Он обмер с выпученными, как у миниатюрной собачки глазами, с каплями пота, бегущими по лицу с налипших от жары на лоб спутанных поседевше-тёмных волос. Словно вопрос задали ему.       — Извините за такие неудобные вопросы.       Попросил он прощение за Аннику, как родитель за непослушного несамостоятельно ребёнка. Блау отвела взгляд, хотелось исчезнуть.       — Нет, нет, я отвечу.       Носатый горячо возразил.       — Как вы знаете, Бек, и весь Ад переживает не лучшие времена…       — Действительно?       Грегор продолжал.       — Как по мне, город стал очень богатым?       — Я не отрицаю, что сейчас, конечно, намного лучше, чем было до и после всех событий, но, несмотря на это, у нашей конторы не хватает денег, чтобы оплатить все убытки. Мы кое-как наскребли на зарплату сотрудникам, поскольку с появлением ангелов многие увольняются. А здесь раз вам, и стол… Приходится чинить самому.       — Ужас.       Грегор цокнул языком.       — Ничего. Это не ваша забота.       Почтмейстер расплылся в улыбке, когда увидел сострадание в глазах Штибера. Пускай, очевидно притворное.       — Так чем я могу вам помочь?       — Наше дело несколько деликатное.       — М?       — Ну… Это не совсем то, что спрашивают посетители каждый день.       Почтмейстер насторожился, сощурился и вздёрнул голову так, что в больших ноздрях виднелась каждая волосинка.       — Конкретнее, пожалуйста.       — Мы можем глянуть почтовые отчеты? На самом деле нам нужен только один.       — Какие отчеты? Будьте конкретнее, конкретнее.       — Ну, например, адрес письма, время отправки, отправитель?       — А разве все это не указано на самом конверте?       — Не в нашем случае… Письмо не на…       Анника догадалась, что он, вероятнее всего, думал сказать не наше, но в таком случае почтмейстер отказался бы предоставлять       информацию. Грегор откашлялся и поправил:       — Отправитель предпочел остаться анонимным.       — Аноним?       Строго переспросил почтмейстер.       — Это невозможно. После…       Он замялся.       — Ситуации с Аидом вступил в силу закон, который теперь обязывает почтовые учреждения проверять все письма, адреса и отправителей.       Он поспешил было отойти в сторону, но Штибер преградил ему путь, натужно улыбаясь, упёрся руками в боки.       — Ну вы же понимаете, что писем целая куча, и проверить все — огромный труд. Разве не может быть недостатков? Все делают ошибки.       Почтмейстер оторопел и шагнул назад.       — Хм… Тоже невозможно, а если и возможно, то маловероятно. Все сотрудники являются проверенными грешниками или ангелами.       — Но ведь нельзя же точно сказать, что ошибок не было, верно?       Штибер еле заметно махнул рукой Блау, чтобы она встала с другого конца стойки. Она поняла, кивнула и покорно поплелась в заданном направлении — она не смела ослушаться. Грегору виднее. Так почтмейстер оказался в ловушке. Аннике было его почти жаль, зная, какие сцены порой мог устраивать Штибер. Пускай она ни разу не делалась свидетельницей одной из них, но давно осознала, что от Грегора следует ожидать всего на свете. Его упорством можно было только восхищаться.       — Однако, верно…       Почтмейстер неохотно согласился, ощутив движение позади. Похоже, он начал догадываться о своём положении.       — Тогда вам нужно принести само письмо, а потом мы во всем разберемся.       — А если не получится?       Грегор не унимался.       — Тогда я не могу вам помочь, увы. Мне не положено раскрывать отчёты кому попало.       — Вправду, увы.       Грегор мягко улыбнулся. Пальцы неторопливо подворачивали рукава. Аннике стало трудно дышать — будто в низу живота, внутри, кто-то положил свинцовый шарик.       — Тогда поступим по-другому. Не совсем надлежащим образом, но поступим.       Штибер угрожающе шагнул вперёд.       — Господин, отвечаю вам, я не имею права рассказывать кому попало об отчётах! Взвизгнул почтмейстер и присел.       — Тем более без доказательств. Когда вы принесете письмо, мы поговорим. Кроме того, я не думаю, что даже тогда смогу вам помочь.       — Это ваша ошибка.       Лицо Грегора потемнело. Брови насупились, губы расслабились. За мгновение он превратился в совершенно иного человека. Под твёрдыми его словами воздух густел. Стоит ему снова открыть рот, и пространство можно будет резать как бумагу.       — Вы проглядели. Так что будьте любезны поверить на слово и помочь, раз не хотите, чтобы контора потеряло нечто кроме.       Грегор повёл взглядом к столу, из-под которого пару минут назад показался почтмейстер.       — Я не уверен, что вы вообще проглядели. Кому ли не знать, какие временами недобросовестные люди работают в Аду?       — Мне счесть это как за клевету, или угрозу?       Мужчина беспокойно затеребил торчащую из рукава рубашки нить.       — Считайте, как хотите.       Спокойно ответил Штибер.       — Ваша контора впоследствии сочтёт очередные убытки.       — Вы не сможете заставить меня сказать вам об отчётах!       — Да? Вы так в этом уверены?       — Хотите испытать моё терпение?! А может ауру?       Штибер снисходительно фыркнул и, поджав губы, принялся многозначительно потирать запястья. Он предоставлял носатому последний шанс. Аннике хотелось зажмуриться, предвещая беду, но оторвать взгляд от такой пленительной сцены было непосильно. Почтмейстер явно не собирался бросать свой почтовый долг. В качестве ответа он торжественно скрестил руки.       Грузная тишина поглотила воздух. Снова. Аннике поплохело, и она боялась, что Грегор заметит это. Но Штибер был слишком сосредоточен на противнике. Но как будто это было даже хуже. Ситуация накалялась, воображение беспрестанно создавало различные картины относительно развития событий. Все из их были неблагопрятны. Блау глянула на почтмейстера и вдруг поняла, что он сильно выше: где-то на треть фута. Он был и моложе, и телосложением более подтянут. Что, если Штибер удумает драться? Наверное, он бы ужаснулся, увидев сейчас себя со стороны, увидев Аникину боязнь. Но в его теперешнем мире, казалось, не было ни себя со стороны, ни Блау. В его мире остался только он и почтмейстер.       — Господа-господа, прошу остановитесь!       Окликнула их Анника. Не из охоты, но из чистого нарастающего отчаяния. Сердце безумно колотилось, словно Блау пришлось бежать до почты от самого ателье. Бежать без передышки, на всех парах и сломя голову. Аннике очень желалось бы заткнуться, никогда не произносить эти слова. Она не любила вмешиваться в мужские разговоры. По большей части, она даже говорила не для Грегора. Вернее, не только для него. Она надеялась привлечь внимание почтмейстера. Быть сможет, услышав её мольбу, он осознает, что Грегор не в себе, а разумный участник команды пришёл с миром, и вовсе не настраивался ни на какие разбирательства. И тогда он сжалиться над парой.       Анника так надеялась… Но не могла просить об этом вслух. Главным по сию пору являлся Грегор. Он — властитель, она — лишь крупица, пыль под ногами… Но надо было попробовать.       Анника дождалась, пока все негодующие взгляды будут направлены на неё.       — Мы…       Блау замялась, покусывая губы.       — Готовы заплатить вам, помочь со всеми убытками конторы. Что скажете?       — Заплатить?       Отрывисто спросил Грегор.       — Чего это?       — Ни за какие деньги!       Носатый сказал сурово, но сразу исправился:       — А сколько заплатить?       — Мы не будем вам платить!       — Тогда я заплачу!       Спокойно отрезала Анника, и прошептала себе под нос:       — Ради моей Марты…       Вот так она сформулировала себе цель.       — Марта?       Не понял почтмейстер, но Штибер перебил его:       — Хорошо, ладно.       Он развёл руками.       — Я помогу с оплатой.       Анника вздрогнула, челюсть онемела, широко отвисла. Она была готова попрощаться со всеми накопленными сбережениями и начать продавать одежду, убеждённая, что друого выхода нет. Однако, вот он Грегор, решивший всё-таки её пощадить.       — Я ведь ещё не согласился.       Заметил носатый.       — Ну, впрочем… Сколько заплатите?       Блау принялась отвечать ещё о того, как вопрос прозвучал целиком:       — Сколько потребуется.       — В зависимости от того, сколько спросите.       Штибер ответил за себя, скептически скрестив руки.       Почтмейстер блеснул на секунду озорной улыбкой, и шмыгнул носом:       — Семьдесят пять тысяч рэй.       — Чего-чего?       Штибер сильно изогнул брови, а вместе с ним и шею, будто у почтмейстера эти цифры были написаны где-то на лбу, и Грегор изо всех сил старался их найти — увидеть подтверждение словам.       — Вы не ослышались, это так.       Анника почувствовала, как грудь прострелило в упор маленькой невидимой пулькой. Она знала, что ремонт здания — это недёшево, но цена оказалась огромной. Редко такие деньги можно было услышать вслух, не то, чтобы вообще кому-то дарить… Да, именно дарить. Неизвестно, принесёт ли успехов эта затея с почтой. Что, если нет? Даже если сумму делить по-честному между ей и Грегором — выходило тысяч тридцать семь — сумма выше годовых трат! Не исключено, что в действительности неполадки в почте окупались гораздо дешевле, а почтмейстер просто хотел нагло забрать себе деньги. Само собой, хотел. Кто бы отказался от такой возможности на его месте? И от этого осознания делалось ещё хуже… Хуже до слёз. Не хватало ещё и разрыдаться перед незнакомцем в компании Грегора… Опозорить Грегора…       — Семьдесят пять тысяч…       Пробормотала Анника, стараясь отвлечься на звук собственного голоса, и одновременно пытаясь сделать его строже, увереннее — чтобы никто не обратил внимание на лицо, наверное, уже с влажными и красными глазами. Анника не знала, каково было её лицо. Знала: на нём всегда всё написано. Как будто чёрным текстом. Поэтому окружающие всегда с такой лёгкостью могли её прочитать. Даже самые непроницаемые. Так и Штибер, взгляд которого Блау обнаружила на себе ненадолго, нахмурился и присвистнул.       — Эх… Ладно уж. Я заплачу за всё. Хоть и придётся отдать почти половину своих сбережений.       Блау молча уставилась на Грегора, мгновение не будучи в силах вытянуть из себя и простое спасибо. Язык омертвел на гортани.       — Это лишь немногое, чем я могу помочь.       Грегор поднял ладонь, приказывая Блау сдержать благодарности при себе.       — Так что да, я отдам деньги.       — Правда? Господин Штибер… Я у вас в долгу, получается.       Анника протянула, хотя и не сильно удивилась предложению Грегора. Он часто помогал в деньгах, никогда не жалел, не жадничал, разве что подсознательно, душевно, но не возражал. Он был из тех, кто знал цену жертвам в честь любви, умел проявлять её по-своему.       — Бросьте.       Тряхнул Грегор головой.       — И формальности тоже бросьте. Вы меня знаете восемнадцать лет. Прошу, называйте меня Грегором.       — Благодарю… Грегор.       Они нежно улыбнулись друг другу.       Носатый, видя заминку, почесал лоб и вздохнул:       — Ну, чудно-чудно. Деньги когда принесёте, значит?       Взгляд Штибера стал прямым и изнуряюще-тяжёлым, улыбка с лица медленно соскользнула, оставив в напоминание о себе приподнятые кончики губ.       — Эх вы, скупердяи-ангелы… Сейчас же принесу.       — Что есть, то не отнимешь.       Бесстыдно буркнул носатый. И прибавил громче:       — Будем ждать.       Грегор ничего не ответил. Блау слышала, как распахнулась дверь, и в комнату ворвалась частичка теплого ветра. Она провожала его глазами до того, как от ручки раздался приятный щёлк. Она даже не смогла пойти вслед. Не успела опомниться. В голове было жарко и пусто, как в лихорадке. Даже если в целом Анника ощущала себя живо.       Носатый опять почесал лоб и прервал молчание:       — А господин Штибер ведь…       Блау уже привыкла отвечать на этот вопрос.       — Да, он сын Карла Штибера.       — Ясно. Он добропорядочным ангелом был. Так ещё и богатым. Вот, какое наследство досталось от него! Семьдесят пять тысяч — половина от сбережений. Даже меньше… Представить только! Жаль конечно, что война убила его.       — Кому как.       Анника пожала плечами.       — Грегор явно не печалится.       — Рад наследству отца?       — Рад его смерти…       — Он рад смерти своего же отца?       Почтмейстер как-то извращённо усмехнулся.       — Что-то новенькое…       — Да. У них были сложные отношения.       — Ну-ка, ну-ка?       — Всё из-за слишком доброй натуры Грегора. Карлу он казался слишком мягким и женственным. Из-за того он часто бил его. Даже в зрелом возрасте и после смерти самого Грегора, когда навещал Ад.       Анника сказала на одном дыхании, стараясь умственно не сосредоточиться ни на слове. Удивительно, какую силу подобные печальные истории имели над Блау. Она всегда отличалась особенной сентиментальностью. Стоило кому-то упомянуть хоть слово о какой-либо трагедии — уши закладывало, в глазах болело, хотелось свесить голову и исчезнуть. Особенно при том факте, что другие всегда держали холодное, бесстрастное лицо, будто вся речь невидимыми волнами пролетала мимо них и попадала только в слух Анники — со всей мощью. Насильственно делали её такой мягкотелой и безустойчивой.       — Кошмар какой-то.       Почтмейстер покачал головой.       — Все сорок, или, сколько ему лет терпеть побои от отца. Даже после смерти покоя ему не дали. А таких мужчин много на самом-то деле. Жаль их, безумно жаль.       — Действительно… Очень жаль.