Хроника

      Почти каждую ночь Алине снился один и тот же кошмар. Николай, пожираемый безжалостными тенями, корчился в предсмертной агонии, ворочался с бока на бок, со спины на живот, извивался, прогибался в спине и обессиленно падал на пол, чтобы зайтись новой волной страданий. Звуки падавших гильз винтовки Мала едва можно было различить за стрельбой, плачем, взрывами и рычанием. Кровь Сергея горячими струйками стекала по лицу, ласкала губы, затекала под воротник кафтана. Она знала, что должна сделать выбор, последний выбор. Когда Миша вывел Багру на площадку, Алина поморщилась. Женщина попросила мальчика подвести ее к перилам, и тот послушно кивнул. Вены на лбу у Дарклинга набухли и потемнели — мрак пропитал каждую его клеточку. И Алина чувствовала, как сходит с ума. Она шагнула навстречу своей гибели, упала на колени перед заклинателем теней, склонила голову. От ужаса Мал выронил оружие, начал трясти ее за плечи, что-то кричал, но вопли Николая, распластавшегося рядом, были слишком громкие — за ними ничего не услышать. Багра мрачно смеялась, ее голос срывался не то на плач, не то на разочарованный рев. Когда Дарклинг наконец подал Алине руку, все вокруг перестало иметь значение. Ланцов затих, изможденный борьбой; Мал потерял сознание, когда тени заклинателя ударили его головой о скалы, и только жуткий шепот Багры будто отдавался от стенок девичьей головы: — Слабая, слабая девчонка… Такая же, как и он…       Алина резко проснулась, судорожно вобрала ртом воздух. Знакомый запах ударил в нос — Александр всегда рядом. У него холодные руки, поэтому, когда его ладони легли ей на живот, девушка вздрогнула. Они спали вместе с самого дня помолвки; Дарклингу должны были надоесть полуночные кошмары несчастной Алины, но он никогда не покидал ее, пока она снова не уснет. Он никогда ничего ей не говорил, когда она, будто раненый вепрь, хрипела ужасом; заклинатель лишь бурчал какую-то странную колыбельную себе под нос — больше для собственного успокоения, думала Старкова. Но единого его прикосновения было достаточно для того, чтобы Алина ощутила прилив сил, мягкими волнами растекавшихся по телу. Она не могла сопротивляться этому кажущемуся отвратительным удовольствию — гриш-усилитель был слишком нежен для врага и убийцы; она чувствовала, как слипались веки и теплое дыхание мужчины трепетало на ее ресницах, а затем провалилась в темноту.

***

      Дарклинг сдержал свое обещание — сохранил жизнь каждому, на кого указала Алина. Возвысил каждого, о ком она умоляла, стоя пред ним на коленях. Помиловал всех, чьи имена она шептала ему на ухо в спальне. Всех, кроме Николая Ланцова. Судьба, хотя и оказалась благосклонной к заклинателю, не отвернулась и от царевича — воспользовавшись суматохой, возникшей в Прялке, он бежал и, судя по всему, залег на дно. Поговаривали, что он отыскал Белый Собор и объединился с Апратом. Как бы там ни было, наследник сгинул, и Дарклинг не собирался терять ни дня — он пощадил Мала, отказника, полезного и не представлявшего никакой опасности, но отправил его на край света искать Жар-птицу. Несмотря на сильнейшее желание казнить близнецов, мужчина сдержал порыв в угоду прагматичности — гришей почти не осталось и разбрасываться ими было недальновидно. Обоим свели татуировки и разлучили — Тамара осталась руководить личной гвардией Алины, а Толю присоединили к группе Мала. Надя, Женя, Зоя и другие гриши из Прялки вернулись в Малый Дворец и принесли новую присягу Дарклингу.       Однако такой щедрости была своя цена. Безукоризненное, безоговорочное повиновение его приказам. Алина перестала считать количество использованных разрезов после третьего визита в Каньон с очередной делегацией и старалась не запоминать имена убитых солдат в сводках с фронтов. Она сделала то, что было нужно, — спасла всех тех, кто был ей верен, подарила гришам надежду, дала Николаю возможность сбежать. Всё остальное кровавыми пятнами стелилось ей под ноги, тенями умерших являлось во снах, преследовало молчанием Багры и вспыхивало гневным презрением в глазах спасенных.

***

      Женя приходила к ней в покои каждый день — подтягивала кафтан, маскировала синяки под глазами, добавляла румянец осунувшемуся лицу. Она ненавидела и боялась Дарклинга; ей приходилось закусывать щеку, чтобы не закричать, когда она чувствовала его запах на Алине. Ее нежные длинные пальцы парили над кожей запястий, живота и бедер, возвращая побагровевшим синякам былую тусклую бледность. Он не стал ждать венчания — будто бы такое было вообще возможно, а Алина не думала, что это будет так… тяжело. Женя отмечала, как она повзрослела — отданная невинность немой мукой застыла в ее глазах. Она не знала, почему Дарклинг делал с Алиной такое, девушка говорила, что выходило случайно, — ее кожа слишком мягкая, слишком тонкая, а заклинатель слишком нетерпелив. Иногда в голове металась пустая мысль — может, с Малом все было бы по-другому?..       Женя убирала её белоснежные волосы в свободный пучок, выпускала несколько прядей, чтобы они обрамляли лицо, и смотрела на заклинательницу в зеркало. — Рано или поздно, но станет легче. Поверь, я знаю, о чем говорю, — протянула она еле слышно. Шепот бархатом ложился Алине в уши, и она тяжело сглотнула. Слезы подступали к горлу, но она держалась. В конце концов, человек сам должен платить за свои ошибки, даже если не было возможности их избежать. Золото вышивки на шелковом кафтане блестело в лучах рассветного солнца. Приближалось лето, а значит, на горизонте алело венчание. — Ничего нового?.. — с надеждой спрашивала заклинательница, оборачиваясь на подругу. Символ Дарклинга на красном окклюдере заставлял вздрогнуть. Разве ему не хватило следов, оставленных ничегоями?..       Женя грустно покачала головой — об экспедиции Мала не было никаких сведений уже три недели. Может, они с Толей и парой гришей сгинули в шуханских степях, может, не дошли даже до огненных столбов.       С каждым новым бесплодным днем боль, коловшая сердце, притуплялась. Алина с ужасом ждала того мига, когда ей станет все равно. Может, это будет настоящим концом, мгновением, когда она сама захочет, чтобы Женя не сводила метки Дарклинга с ее шеи.

***

      Когда Надя неосторожно проговорилась о плане, Тамара грубо наступила ей на ногу. Так сильно, что та всхлипнула. Несколько пар глаз выжидающе смотрели на Алину — что она скажет? Заклинательница вздохнула. — Хорошо, что он жив, — сухо бросила она и продолжала глядеть в окно. Вряд ли Николаю удастся победить Дарклинга. Ему было неоткуда брать силы. Пусть щенок не питает ложных надежд и остается в промозглом Кеттердаме; покорность судьбе сохраняет жизни. По крайней мере некоторые.       Зоя раздраженно фыркнула, но ничего не сказала. Женя гладила Давида по взъерошенным волосам. У юноши были синие, почти черные круги под глазами — он совсем не спал, экспериментируя с люмией для будущего короля. Они были раздавлены, разбиты произошедшим, и некоторые из них сомневались в том, что Алина сохранила рассудок. Когда она устало потирала переносицу, ее рука дрожала. Тамара поправила задравшийся воротник черного кафтана, а затем виновато погладила Надю по предплечью.       На поляне за окном тренировались маленькие гриши, вывезенные из Керамзина. Боткин приводил их в форму, учил ходить гуськом, ползать по-пластунски, безопасно перекатываться и правильно приземляться на ноги при падении. В одном из рядов семенил Миша — единственный человек, с которым общалась Багра, и единственный отказник среди ребят. Закончив тренировку, он умоется и побежит к ней в хижину, чтобы рассказать обо всем, чему научился за день. Если он будет зазнаваться, хвалясь успехами, она, вероятно, стукнет его клюкой по коленке; если будет слишком скромным и покладистым, накричит на него за слабость. Мальчишка принесет ей ужин, прочтет очередную сказку и уйдет спать. Говорят, дети побаивались его дразнить — вдруг злая старуха что-нибудь с ними сделает.       Зато им ничего не мешало задирать Адрика. Пока никто не проводил тренировок по Малой науке и все были заняты физической подготовкой, он не мог себя проявить; в спарринге он был слишком уязвим, перекаты мог делать только на одно плечо, по бревну ходил медленно и с трудом — все еще не мог научиться балансировать с новым весом. Надя говорила, что он часто плакал в березовой роще, возвращаясь из бань. Он не верил, что Алина его оставила. Их всех оставила. Предала. Заклинательница вздрогнула — все никак не могла привыкнуть к новому качеству. «Может, это предательство спасло тебе жизнь, дурная твоя башка», — подумала она и стиснула зубы, чтобы не зареветь. — Лучше бы ты умерла, Старкова, — Зоя хлопнула дверью. И Алина впервые за долгое время с ней согласилась.

***

      Они с Александром много говорили. Вернее, он часто затягивал страшно интересные монологи бессонными ночами. Он начал издалека — рассказал о своем детстве. О том, что крупицами рассыпалось в памяти: об отце, непроходимых лесах Западной Равки, о матери, которой он сначала научился подчиняться и только потом доверять. Поведал о сотнях, тысячах стоянок, о тех, кого ему довелось встретить на пути. О днях, проведенных во тьме, когда мать уходила на поиски нового поселения, о первом разведенном костре, первом приготовленном самостоятельно помдраконе. Рассказал о том, как сила медленно занимала каждую клеточку его юного тела, как рвалась из него в минуты возбуждения, как била его гневом, болью, усталостью и отчаянием. Во время тренировок они с матерью усиливали друг друга, и использование тьмы превращалось в бесконечную спираль увеличивающегося потенциала. Багра думала, что тени его разорвут — такими неудержимыми они поначалу были. Но с каждым новым разом они становились все покорнее и покорнее, до тех пор, пока окончательно не подчинились черноволосому хозяину.       Мать говорила ему, что он рос красивым. Ослепительным. Девушки и юноши вешались на него, мечтая хотя бы об одной ночи, но любые связи были слишком опасными, а молодое сердце рвалось вперед, грезило любовными муками. Они никогда не задерживались на одном месте больше полугода, ему нельзя было ни к кому прикасаться — вокруг оказывались только гриши, контакт с которыми грозил раскрытием, поражением и смертью. Дарклинг никогда в этом не признавался, но Алина чувствовала, с какой горечью он вспоминал прошлое — одиночество резало без ножа. Постепенно он научился быть сильным, непоколебимым, жестоким. Знакомые, друзья и те немногие, кого он любил, не выдерживали испытания близким могуществом и погибали от его рук.       Он рассказал, как обучился разрезу, — понравившаяся ему фьерданка чуть старше него узнала о его секрете, но пообещала, что сохранит все между ними. Она пригласила его купаться на горячие источники. Дождавшись, пока мадрая уснет, Александр, а в том поселении Эрик, выскользнул из хаты и отправился навстречу авантюре. Девочка захотела его убить, чтобы заполучить усилитель. Ее сестра была отказницей, а отец — вечным предметом насмешек в селе. К несчастью, к источникам подошел еще один местный мальчишка, сын вождя, с которым они с Эриком сцепились раньше тем днем. Завязалась драка, паренек почти утопил Дарклинга, но тот из последних сил махнул рукой, и два маленьких тела упали на камни. Чтобы спасти мать, он применил разрез на себе, придумал историю, будто бы отказники из соседнего лагеря напали на них с ребятами, а он отбился. Той же ночью гриши перебили всю деревню, стоявшую вниз по долине. А он с матерью отправился в новый путь.       Алина снова слушала его, пока Александр водил шершавой подушечкой пальца по ее оголенному плечу, и понимала, что вряд ли в ближайшее время у него закончатся истории. Но ей нравилось, когда он говорил. Потому что, рассказывая, он не делал ничего другого. Того, к чему она всё никак не могла привыкнуть. Он касался ее кожи мягко, будто боясь повредить, будто полтора часа назад не впивался грубым поцелуем ей в губы, не сотрясал ее тело рваными толчками.       Вдруг Дарклинг остановился и попросил призвать свет. Алина повиновалась, и от ее кожи по всему телу начало исходить ровное сияние. Его глаза, черные от удовольствия, полнились жизнью и тем, чего заклинательница не хотела видеть. — Достаточно, — он опустил ладонь на низ ее живота, скользнул ниже, накрыл рукой пах. Она слишком устала, чтобы противиться. Он сделает все изящно, почти филигранно. Нужно только потерпеть первые несколько мгновений его касаний, затем ей все же захочется, чтобы Александр не останавливался. Заклинатель поймал губами ее вымученный стон. Свет погас.

***

      В залах Малого дворца ее сторонились. Гриши чувствовали произошедшие изменения, неловко лебезили перед заклинательницей. Проходя рядом, склоняли головы, снимали уборы, били кулаками в грудь — прямо в солнечное сплетение. Алина ничего не решала, о войне знала лишь то, что пишут в газетах, приносимых к завтраку, и то, что успевала шепнуть ей на ухо Женя за вечерним туалетом. Но местные гриши не знали даже этого. Они были изолированы от всего, что происходило за высокими стенами дворцовых угодий. Те, кого Дарклинг отправлял на фронт, обычно не возвращались, и никто не знал почему — может, их переводили из лагеря в лагерь, может, они оставались горой костей на погребальных кострах, а может, бежали на Юго-Запад, в Кеттердам, чтобы присоединиться к выжившему принцу, — слухи были сильнее любых решеток, они просачивались через узкие трещины крепостных кирпичей, точили сваленные булыжники и разъедали даже сталь гришей, которые от нечего делать только пили, сплетничали да ходили смотреть на драки солдатни в амбарах.       Алина скучала на пире, с тоской и надеждой смотрела на Тамару, флиртовавшую с Надей. А когда заметила на себе исполненный презрения взгляд Зои, почувствовала, что живет. Смеявшиеся гриши танцевали в центре залы, водили хороводы вокруг изящных мраморных колонн, дарили избранным любовникам зеленые цветочные венки и радостно удалялись в опочивальни. Женя подошла ближе к пустовавшему черному трону — Дарклинг вечно был занят. Она обошла его пугающее величие и встала рядом с заклинательницей, оперевшейся на позолоченную спинку. — Где Давид? — Алина начала первой, соблюдая дворцовый этикет, и портная в красном кафтане мечтательно улыбнулась. — Как только он закончит с докладом, сразу же примчится сюда. Было сложно его уговорить, но в моем арсенале еще есть пара надежных приемов. — Ты была права, — грустно прошептала заклинательница, поправляя выбившийся локон. Лучи закатного солнца гладили яблочки ее щек, нежно касались подбородка, блестели на ошейнике. — В чем же? — Мне действительно становится легче, — слетев с языка, страшные слова облегчили душу. И Женя понимающе кивнула. Она бродила взглядом по лицу подруги, выискивая в его чертах что-то, что прежде не замечала. Несколько маленьких деталей собрались воедино и ударили прямо в сердце. Алина ломалась. Трещины плясали внутри нее, рассекаемые светом, и корпориалка чувствовала вину. Быть может, происходящее — это лишь следствие одного предательства?..       Они говорили обо всем, что приходило им в голову. О погоде, новых стойлах для вороных заклинателя теней, экспериментах Давида, яркой страсти Нади и Тамары. Успели даже обсудить гришей-учеников: хотя Багра по-прежнему отказывалась принимать кого-либо, кроме Миши, пришедшего за помощью Адрика она не прогнала. Шквальный пытался освоить новый прием управления ветряной воронкой, но в процессе оказалось, что его невозможно выполнить без знака второй руки. Совсем отчаявшись, он побрел по знакомой дорожке, предугадывая будущий ответ, однако, или судьба оказалась щедрой или день был феноменально удачным, но Багра приняла его. Выйдя из прокопченной хижины, Адрик мог выполнить упражнение одним пальцем.       Когда новости для обсуждения кончались, они молчали. Пар в зале становилось все меньше. Некоторые гриши пьяно валились на кресла, утопали в бархате диванов; совсем бесстыжие сползали на пол по стенам и неловко ойкали, когда к горлу подступало содержимое желудков. Наконец, появился Давид. Его черные волосы торчали во все стороны, на щеке чернела механическая смазка; края его рукавов были испачканы реагентами для создания люмии, а на груди блестели белые разводы. Алина посмотрела на Женю. Корпориалка восторженно приоткрыла рот, удовлетворенно провела языком по краю губ. Старкова грустно улыбнулась. — Простишь меня?.. — она бросила полный надежд взгляд на подругу и, увидев быстрый кивок, с реверансом удалилась к юноше.       Женя и Давид вальсировали несколько кругов, обменявшись венками. Костюк двигался неуверенно, часто наступал партнерше на ноги, смущенно краснел, в очередной раз отдавливая ее ступню каблуком, но девушка лишь смеялась и игриво откидывала волосы назад, чтобы освежить шею — по коже скатывались редкие капельки пота. Даже в шелковых кафтанах становится жарко, когда танцуешь без малого час. Корпориалка расстегнула верхние пуговицы, обнажив белоснежную рубашку, и Давид проводил жадным взглядом каждое движение ее изящных пальцев. Его редко можно было увидеть таким — сосредоточенным на чем-то, кроме механизмов, веществ и книг. Женя оказалась самой гениальной головоломкой, самой желанной алхимической субстанцией. Она переливалась всеми цветами радуги, будто философский камень, и отражала лунные лучи золотом, как трансмутированная ртуть. Нет, он не хотел ее чинить; в сущности, в ней даже нечего было менять. — Сокрушение… — прошептала Алина и устало опустилась на свой трон. Копчик ударился о твердую спинку, и она ругнулась себе под нос. Быть может, выбор всё-таки был правильным.       Прошло еще несколько часов, и луна завоевала небосклон. Она сочилась холодным светом сквозь починенный стеклянный купол. В зале было пусто — даже Женя и Давид убежали, пока заклинательница общалась с какой-то эфиреалкой, слишком дерзкой, чтобы отвесить достаточно низкий поклон. Она напомнила Алине Зою, ушедшую в первый час бала в спальню с самым красивым гришем из всех собравшихся. Яркая, сногсшибательно красивая девушка, такая же целеустремленная, но неопытная, только вступившая в старший дивизион. В ее зеленых глазах мерцала игривость, когда она широко улыбалась Старковой и неуверенно тянула руку к изящному венку. Ей хватило благоразумия отступить.       В зале было тихо — лишь изредка раздавался приглушенный храп толстого сердцебита-опричника, уснувшего на стуле при дверях, да глухие удары воска догоравших свечей о изящные позолоченные подсвечники. В зале было довольно темно для того, чтобы не заметить лишние движения и поддаться искушению, сомкнув веки. Алина сама не знала, почему не ушла. Однако в покоях ее никто не ждал, а наедине с собой был велик шанс предаться унылому самобичеванию. К тому же, вряд ли высокие окна спальни могли составить конкуренцию хрустально-стальному куполу зала.       Вдруг позади открылись массивные двери; они еле слышно створками ударились друг о друга, когда Дарклинг зашел внутрь. Он двигался медленно, смаковал каждый шаг. Во дворце он не носил сапог с каблуками, чтобы ходить как можно более тихо, но Алина научилась различать трудно уловимое шуршание его шагов. Он подошел ближе и остановился рядом с ее троном, оглядел зал, вздохнул. Взял со спинки черного сидения красивый венок со вплетенными в него веточками вишни и протянул Алине руку. Она не отказалась — не смела. Александр вывел ее в центр, остановился в самом сердце равкианского мраморного солнца и элегантно поклонился. В лунном свете его весенний кафтан блестел серебром. Музыканты давно ушли, и танцевать без аккомпанемента было немного неловко, но Алина быстро привыкла. Дарклинг держал уважительную дистанцию, не позволял себе опустить ладонь ниже талии. Заклинательница внутренне усмехнулась такой галантности — все равно любые ее следы пропадут в спальне. — Ты замечательно выглядишь, — прошептал он ей прямо в ухо, и Алина нехотя покраснела, а затем пожалела о том, что запретила Жене убирать румянец. Уголки губ Александра немного приподнялись. — Благодарю, мой суверенный, — отчеканила девушка, соблюдая протокол. — Оставь, — он продолжил говорить ласково, но в его голосе отчетливо звучал приказ, — единственный твой охранник спит, упившись до смерти, а остальные калеки ему подстать. Вряд ли их разбудит даже колокольный звон домовой церкви Ланцовых.       Алина кивнула, но ничего не сказала. Воспоминания о Николае захлестнули ее с головой, на мгновение дышать стало тяжелее, но Алина запретила себе панику, строго-настрого наказала сердцу не ныть, не колоться, не заходиться страданиями. Когда Дарклинг качал ее из стороны в сторону, контролируя процесс, любая деталь ее поведения была на вес золота. Они продолжили танцевать. Чувство близости к усилителю заставляло хотеть большего, и каждый новый круг распалял внутренний жар. Девушка прикусила щеку, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Вот ее руки, ноги, тело и голова. Вот ее пальцы, бёдра, плечи и стопы. Ее сердце качает кровь по венам и артериям, а мышцы послушно исполняют все, что указывает хозяйка. Надо каждым шагом цепляться за пол, и тогда Алина не сможет потеряться в коридорах его власти. Сила может хотеть этого сколько угодно, но она не должна себе этого позволять. Однако Алина не могла противиться его природному магнетизму: гладкости укладки густых волос, остроте скул, твердости подбородка. Не могла не наслаждаться его абсолютным вниманием, голодным взглядом, ласкавшим шею, глубоким дыханием, обжигавшим лицо, острым, как сталь умелого фабрикатора, запахом его тела. Проведенные совместно ночи дали о себе знать, а услышанные рассказы рисовали новый образ. И вот уже не самый могущественный гриш увлекал ее танцем, а одинокий, обиженный и недолюбленный мальчик, осмелившийся открыть свое имя только ей.       Дарклинг сократил дистанцию, остановился, потянулся руками к своему венку. Серебряное кольцо сверкнуло в ледяном свете. — Это репетиция, — наконец произнес он и протянул Алине венок. Она подняла взгляд. Ничего не изменилось — его лицо было таким же прекрасным, смертельно прекрасным. Меньше, чем через два месяца, на ее голове должен был золотой церковный венец, пора бы уже было принято это. Но девушка все равно вздрогнула. Навсегда, навсегда, навсегда… Это слово, будто самая страшная волькра, обезображенными культями копошилась в мозгу.       Он склонился, когда заклинательница потянулась, чтобы опустить венок на его голову. Поклон получился слишком глубоким, и она удивленно вскинула брови — так и не научилась скрывать то, что чувствует. — Не стоило, — безжизненно прошептала она, опуская подбородок. Кожа под ним собралась в мягкую складку, и Александр шумно выдохнул, у его глаз собрались неглубокие морщинки. — Я не врал. — Что?.. — Алина снова заглянула ему в лицо, остановилась на приоткрытых губах, очертила контуры аккуратного носа. Она чувствовала себя свободнее, сильнее, когда делала это, — всё-таки на земле было не так много людей, которые могли себе позволить бесстыдно разглядывать повелителя теней. — Я не врал, когда говорил, что хочу, чтобы мы были чем-то большим, чем просто политическим союзом. Я древний, Алина, слишком древний для того, чтобы доверять тому, что точит сердце. Но ты… — он снова вздохнул, — ты возвращаешь меня в те дни, когда я ничего не умел, ничего не знал и, что самое страшное, ничего не хотел. Ты все-таки делаешь меня лучше. — И как же? — его мягкие слова, как дворцовые пуховые подушки, ластились к щекам, щекотали уши, но лишь нервировали, и заклинательница не могла удержаться от презрительной ухмылки. — Ты до сих пор предана тому, во что веришь. Этого достаточно для того, чтобы удивить меня, — признался Дарклинг. Он притянул девушку к себе, ладонью зарылся ей в волосы, прижал головой к своей груди. — Но всё кончено, и потому твоя стойкость не может не вызывать восхищения. Как настоящая святая, ты выбираешь муки и смерть, служишь до последнего вдоха. Алина не могла больше сдерживать себя. Ее поджилки тряслись, перед глазами темнело. Она была обречена, всё действительно завершилось, и он победил. Ей хотелось пожалеть себя. В конце концов, был ли в святой истории хоть кто-то, кому удалось перехитрить дьявола, отца лжи?.. Она переминалась с ноги на ногу, слезы текли по ее подбородку, падали на угольно черный кафтан, легко впитываемые тонкой тканью. Она чувствовала, как грудь заклинателя начинала вздыматься чаще, как подрагивали его пальцы, убаюкивавшие касаниями. — Уведи меня отсюда, прошу.       Александр кивнул. Когда он со всей возможной аккуратностью отворил двери в коридор к своим покоям, бесчувственный, усталый лунный свет стелился им под ноги обновлённым равкианским стягом.

***

      Алина в который раз ходила у начала тропинки и не решалась ступить вперёд. Это место было не радо ей, оно разило напряжением, неудовольствием, праведной злобой. Вытоптанная дорога уходила далеко за стволы деревьев, петляла поворотами, оказывалась слишком длинной для того, чтобы быть преодоленной. Ее края поросли сорняками — ветвистыми мать-и-мачехами, маленькими группками васильков, игривыми одуванчиками, а кое-где из-под земли пробились неизвестные девушке цветы. Откуда-то сзади доносились радостные детские визги, звуки вихрями прошлого вертелись в воздухе, уносили туда, куда Алине уже было не вернутся. В темные и пыльные залы приюта, маленькие, бедно обставленные спаленки, задымленные кухни нижних этажей. На спине удары розог вспыхнули воспоминаниями — все-таки не зря она тогда взяла вину за выпитые сливки на себя; может, эти счастливые крупицы прошлого грели Мала в промозглых сезоном дождей шуханских горах.       Каждый новый день был похож на предыдущий. Он не приносил ничего отличного, оказывался очередной копией, пророчившей изменения, но к концу жалко умиравшей на поприще бесцельно проведенного времени вместе с истощавшейся надеждой. Заклинательница вздохнула и стала закатывать испещрённые золотыми нитями рукава кефты — нет, сегодня снова не тот день, когда она войдёт в хижину. Она брела от неё к озеру, чтобы встретиться с Тамарой, полировавшей топоры, и не знала, был ли смысл в чём-либо, кроме их тяжелого молчания. Однако сердцебитка заговорила первой, указав на раскидистую иву у самого берега: — Отец в детстве часто рассказывал нам сказку о ней… — задумчиво протянула она, проводя пропитанной каким-то маслянистым раствором тряпкой по древку. — Как-то давно в деревне жила прекрасная девушка. У неё были длинные чёрные, почти смоляные волосы, пышные бёдра и молочного цвета кожа. Юноши не давали ей прохода, каждую неделю очередной удалец пытал счастье, приходя сватать ее к родителям. И каждую неделю очередной парень получал отказ. Однажды зимой поселение занесло снегом — не проехать на санях, не пройти на снегоступах, даже дверь не открыть. В дом девушки постучали. Повинуясь законам гостеприимства, она открыла: на пороге стоял высокий, да к тому же необычной красоты белокурый юноша… — Очередная сказка о великой любви? — перебила опричницу Алина, пустив по воде плоскопузый камушек. Тамара грустно усмехнулась, но продолжила. — Отец девушки был в походе, а мать не успела до метели и осталась ночевать в хате сестры на другом дворе, поэтому дом стоял почти пустым, и девушка была рада разделить с кем-то часы снежной бури. Юноша был очарователен. Галантный, воспитанный, нежный, он умело делал комплименты и старательно соблюдал обычаи. Однако было все же в нем что-то странное, пугающее и притягательное одновременно. Девушка не смогла противостоять его чарам: доверившись обещанию взять ее в жены, она провела с незнакомцем ночь. Проснувшись утром, она обнаружила, что рядом никого нет. Она обошла дом, страх нарастал. Ни в сенях, ни в большой никого не было, а о нежданном визите свидетельствовал лишь свист ветра, просачивавшийся сквозь едва закрытую дверь да испачканная кашей деревянная ложка. Девушка обошла всю деревню, прошла окрестностями, расспросила всех, не видели ли они белокурого юношу, но никто ни о ком подобном слухом не слыхивал. Даже бабы, вышедшие утром, чтобы набрать снега для ледников, удивились тому, как тихо было на улице. Будто деревня умерла на ночь. Девушка убежала к воде, убитая горем. Опороченная, обманутая, она выплакала все глаза, а ее шелковые волосы потеряли цвет, истончившись. Она кинулась в озеро и утопилась… Из ее боли на том месте выросла ива, качающая длинными серьгами-локонами. — Спасибо, Тамара, очень обнадежило! — испуганно проговорила Алина, вздрогнув от мурашек, пробежавших по телу. Сердцебитка мрачно посмеялась. — Какой яркий у этой истории поучительный характер… — О-о-о!.. — восторженно протянула она, вложив топоры в крепления. — Да и еще какой. Не поддавайся обаянию тех, кого плохо знаешь… — А еще терпи до брака. — Ну и это тоже, — согласилась Тамара и встала с камня. Она провела жилистой ладонью по коротким волосам и оглядела заклинательницу. Алина заметила в ее глазах слабые искорки того, что пламенем горело в Белом соборе, взрывалось порохом борьбы в Прялке. Это не вызвало ничего, кроме грустной улыбки, — всё было кончено, а шуханка все еще хранила надежду, граничившую с религиозной преданностью. Старкова поймала себя на мысли, что она начинала думать аксиомами Дарклинга. По спине пробежал холод.

***

      То, что было между Зоей и Дарклингом, не имело значения так же, как не имело больше веса все, что связывало Алину с Малом. Кажется, что она перебрала уже все воспоминания, рассмотрела под импровизированной лупой новых обстоятельств все, до чего смогла добраться. Закоулки сознания темные и грязные, в них воняет плесенью и бедняцким запустением. Рассохшиеся дешевые коробки из спрессованной древесины покрыты пылью. Трудно было поверить, что когда-то эти места дышали надеждой и грели теплом домашнего очага. Когда-то Алина мечтала, чтобы Мал заметил ее, подарил хотя бы один взгляд, исполненный чистого обожания. Когда это случилось, захотелось большего — чтобы он поцеловал ее, может, прижал к себе крепче, чем разрешают церковные каноны. Исполнявшиеся желания, как в системе реек и рычагов, тянули за собой новые, более смелые и большие. До тех пор, пока Алина не захотела быть с ним всегда — и в болезни, и в здравии, и в богатстве, и в бедности, и в свете святого равкианского солнца, и в отвратительной тьме тысячи раз проклятого каньона. А затем все исчезло. Разочарование и боль высосали всю жизнь из ярких душ прошлого, населявших дворцы памяти заклинательницы. Мал, которого она любила, который всегда выбирал ее или думал, что выбирал ее, исчез в тот день, когда Алина больше всего в нем нуждалась.       Обручальное кольцо с кроваво-красным редким рубином разъедало палец, слишком тяжелое для того, чтобы его не замечать. Дарклинг великодушно позволил ей одну встречу — последнюю до тех пор, пока следопыт либо не найдёт третий усилитель, либо не погибнет в шуханских горах. Алина отправила записку со слугой, предложив встретиться на другом конце дворцового озера ночью. Она попросила Женю проследить за тем, чтобы никто их не тревожил — ни стража, ни другие гриши, ни даже сам Дарклинг. Задача была не из лёгких, но портная согласилась.       Алина сидела на тёплом шерстяном пледе, который слегка колол кожу ног через тонкие шелковые кальсоны — больше медицинская предосторожность, чем модный изыск. Целители беспокоились за состояние заклинательницы, слишком часто падавшей в обморок в коридорах дворца. Полная желтопузая Луна холодной рябью стелилась на поверхности воды, отражалась в мелких каплях вечерней росы и мостила лучистые тропы меж кустарников. Минуты, проведённые в волнении, вскоре стали перетекать в часы. Алина вслушивалась в каждый шорох, каждый мягкий порыв мартовского ветерка, трепавшего кроны деревьев. Но время шло, и никто так и не появлялся. Заклинательница засомневалась: понятно ли она обозначила свои намерения? Быть может, следовало сказать все как можно более прямо… Лихорадочный румянец покрыл щеки, и неприятное чувство неоправданных ожиданий сжало внутренности, как золотые царские простыни. Алина хотела, чтобы Мал был ее первым мужчиной, чтобы Дарклингу не досталась ее неопытность, ее пышущая молодостью чистота. Ей хотелось создать последнее воспоминание, которое могло бы подарить надежду, утешить в самые темные, самые жестокие времена, но, верно, этому было не суждено случиться, — до самого рассвета ни одна стопа не всколыхнула пыли узкой тропинки к краю озера.       Алина не поняла, как очутилась у двери в покои Александра. Заплаканная, сонная, измученная длительным ожиданием, она хотела тепла и ласки, близости, которую обычно не могут дать друзья. Ей хотелось ощутить мягкие прикосновения сильных рук на своей коже, упереться в твердую грудь, освободиться наконец от всего несказанного, подавленного, спрятанного внутри, и она знала, что тот, к кому ее нечаянно привели пульсировавшие ноги, был готов слушать.       Александр стоял, будто недвижимая глыба, у высоких окон. Льняная сорочка на запахе едва прикрывала бёдра. Алина сделала невозможное — поймала заклинателя теней только проснувшимся, еще не успевшим облачиться в непробиваемые доспехи циничного эгоцентризма на шелке чёрных рубах. При звуке открытия дверей он рефлекторно повернул голову на шум и, увидев краем глаза низкий девичий силуэт, расслабил раскрытые плечи. Воспрянувшее солнце алым рассветом щекотало его лоб. Девушка подошла к умывальной чаше и, зачерпнув ладонями чистой воды, ополоснула лицо. — Доброе утро, Алина, — мягко прошептал Дарклинг, не отводя взгляд от патрулировавших стену опричников. Они еле-еле перебирали ногами, разбитые длительным дежурством; винтовки на их плечах то и дело валились к локтям, неловко подбираемые после. — Как прошла встреча?       Заклинательница нахмурилась, губы сами сложились в нечто наподобие презрительной усмешки. Он не пришёл. Даже не прислал никого с ответом. Ничего не сказал. Ничего не сделал. Вдруг сомнение прокралось внутрь сердца — а не мог ли повелитель теней этому поспособствовать? Алина яростно сжала кулаки, не заметив, как у головы закружились тусклые нимбы. — Это был ты? Что ты с ним сделал? — ее голос прозвучал неожиданно хрипло, а потому желанная претензия оказалась скорее обиженным всхлипом. Дарклинг покачал головой. — Думаешь, я бы предал твое доверие таким варварским образом? Быть может, ты и считаешь меня злодеем, но я знаю, что такое любовь, — уголки его губ дернуло неудовольствием, и Алина не знала, почему ей не хотелось сомневаться в словах заклинателя. Его мокрые волосы казались еще более тёмными из-за влаги и утреннего полумрака. Она заметила, как по шее мужчины капля за каплей скатывалась вода, угождая прямиком под воротник. Обычного человека это бы быстро вывело из себя, но Дарклинг, злой и уставший Дарклинг, привык к неудобствам.       Девушка разочарованно вздохнула. Она молча стала расстёгивать золотые пуговицы легкой кефты, их сдержанный холод колол подушечки пальцев, но приятная округлая форма спешила загладить вину. Когда бархатные туфли остались одиноко стоять у прикроватной тумбочки, а узорчатая рубашка лениво распласталась на чёрном кресле, Алине показалось, что она закончилась, — внутри все будто зашлось последним усилием, напряглось, натянулось и замерло. Лишь тупая пустота уперлась лезвиями в сердечные стенки. Заклинательница опустилась на кровать. Стопы подрагивали. Верно говорила Анна Куя: все имеет своё завершение, даже самая многообещающая и красивая история может внезапно умереть. Алина легла на подушки и укрылась скомканным одеялом — кто же знал, что Дарклинг беспокойно спит.       Мужчина, подождав с минуту, обернулся. Пульсировавшее в груди любопытство взяло верх, и он приблизился к постели, отодвинул занавеси, чтобы было лучше видно, оглядел свою не то пленницу, не то госпожу с головы до ног. Маленькая, похудевшая за время борьбы и пряток, она была слишком беззащитной для того, чтобы Дарклинг мог упиваться своей викторией. Выходит, следопыт разочаровал ее. Судя по соленым дорожкам из слез на щеках и детским обвинениям, даже не пришёл. Заклинатель подумал, что никогда не смог бы так поступить — ему просто не хватило бы дерзости; дерзости и самоотверженности. — Боль пройдёт, все проходит, — он провёл шершавыми пальцами по раскрасневшейся коже лица Алины, очертя плавную линию от скул до покусанных губ. Девушка поймала его движения, неловко поцеловала подушечки пальцев. Жест, достойный святого смирения. — А если нет? — вдруг прошептала она, подняв исполненный обиды и страдания взгляд на его точёное, будто специально вылепленное царственное лицо. Дарклинг попытался улыбнуться, но фантомы былого немилосердно сковали душу. Губы скривились подобием судороги. — Тогда я поделюсь опытом о том, как с этим жить.

***

      Мал вернулся со сведениями о Жар-птице. Она действительно существует, парит над шуханскими огненными столбами, пикирует на своих жертв и сбрасывает с обрывов, а затем обгладывает кости. Дарклинг был рад до безумия — ходил, громко отбивая шаги. Даже разрешил Алине увидеть своего следопыта. Но она не знала, насколько действительно этого хотела. Ей казалось, что, как только она увидит его, тут же сойдет с ума, а потому уклончиво избегала ответа на вопрос, когда бы хотела встретиться. Но груз ответственности был невыносим, а потому Алина назначила свидание-аудиенцию на пятницу, и попросила Дарклинга об одолжении — освободить их старую команду от заданий на этот день. Александр был настолько счастлив в предвкушении грядущей победы, что пообещал и это.       Как только дверь за Оретцевым захлопнулась, из головы Алины вылетели все мысли — о том, как ей следует его поприветствовать, о чем говорить, что спрашивать и как утешать. Он выглядел отвратительно. Простой солдат на службе у своего господина со следами жестоких ударов пыточных дел мастеров, он пытался улыбнуться, но в конце лишь оскалился. Обритая голова блестела короткими волосками, осунувшиеся щеки выдали твердые скулы, поросшие щетиной. В нем не было ни капельки утонченности, которой сверкало лицо Дарклинга; такое совершенное, интеллектуальное, испорченное остротой жестокости. Форма на юноше сидела почти свободно, и она бы точно выглядела мешковато, если бы не твердый солдатский ремень. Он устал, и осколки изможденности лопнувшими капиллярами испещряли глаза. — Привет… — Алина не знала, с чего начать. Ей было стыдно за собственное благополучие, даже за свою красоту, ласкаемую дворцовой роскошью и благословением использования силы. — Моя правительница, — следопыт учтиво поклонился, коснувшись двумя пальцами правой руки мраморного пола. Он замер всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы заклинательница почувствовала себя неуютно. — Ты можешь не называть меня так, Мал. В конце концов, ты не мой подчиненный и не мой слуга. — Я твой клинок, — выпалил он, сжав челюсти. — И я сделал то, что было нужно, выполнил свою миссию. Я нашел Жар-птицу.       Алина молчала. Ей осточертели эти усилители, походы и операции. Она хотела другого, совершенно другого. Ей бы спокойствия, может, маленький хутор или заброшенную ферму, которую она могла бы восстановить и где вела бы хозяйство; пару ребятишек, хватающих ее за юбку, когда бушует гроза и по деревянной крыше неистово барабанит дождь; сильного мужа, смыкающего объятия на ее талии в карнавальные дни у колодца на городской площади. — Почему ты не пришел? — вопрос сорвался почти обидой. Мал застыл, сжал кулаки. — Тебе это было не нужно. Не нужно и сейчас, — он говорил твердо, без запинок, с великой уверенностью. И это пробудило гнев внутри Алины. Она покраснела от негодования, захотела разразиться тирадой, но не смогла — дворец многому научил ее. — Откуда ты это знаешь? Ты залез в мою голову, прочитал мои мысли? — Мне это не нужно для того, чтобы понять, что ты выбрала, — он бил словами наотмашь, будто кнутом, — и я не могу тебя осуждать. Ты подарила нам жизнь. Но я, если ты хочешь знать, лучше бы умер. — Я хочу верить, что ты говоришь это, потому что любишь меня. И буду верить в это до тех пор, пока могу. Но ты должен знать, — слеза скатилась по ее щеке, и Мал ступил вперед, чтобы ее утереть, поднял ладонь, почти коснулся кожи, но резко возвратил руку к бедру, — что ни один человек не причинял мне такой боли, какую сумел причинить ты.       Следопыт окаменел, в удивлении приоткрыл рот — у него были сухие, потрескавшиеся из-за недель охоты губы. Обида сжала его сердце, горечью выступила на языке. — Я пытался тебя защитить. Всегда пытался тебя защитить… — Как? Отталкивая меня, сомневаясь во мне? Решая за меня? Так ты думал мне помочь, так думал уберечь меня от того ужаса, в котором я живу? — Ох, так это теперь ужас? Пуховые перины, завтрак с маффинами, шелковый гардероб и семерка белогривых лошадей? Я-то думал, что ужас — это обычная равкианская рутина; жизнь в сиротском приюте, тумаки от старших, зимний голод.       Алина поджала губы, но Мал продолжал, краснея от гнева, накатывавшего на него: — Ты сделала выбор за всех нас, за Зою, Надю и Адрика, Толю и Тамару, Женю с Давидом, за меня. А теперь обвиняешь меня в том, что мне этот выбор не по нраву? Что я, хотя мне и тошно, пошел за тобой, принял то, что ты посчитала благом? Ужас, в котором ты живешь… — он озлобленно фыркнул. — Не думал, что раздвигать ноги перед Дарклингом так тяжело! Кажется, Мал сам не понял, что сказал. Зрачки его глаз расширились, когда раж недовольства испарился из тока крови, оставив лишь быстро стучавшее сердце. Алина сидела напротив него и так сильно сжимала ткань своего кафтана, что у нее белели костяшки. Ее взгляд метался по юноше, как испуганный зверь, искал в нем то, за что можно было бы уцепиться, что выглядело бы знакомым, своим, родным и тонул в глазах, наполненных сожалением. Однако уже было поздно, заклинательница судорожно захватила ртом воздух, стараясь не зарыдать. — Алина… я не… я не то… В общем это не то, что я хотел сказать, совсем не то… — Ты сказал достаточно, — грустно прошептала она, выдыхая. Мал упал на колени перед ней, протянул вперед руки, захотел коснуться ее ног, но не смог; настолько был силен его стыд. — Я люблю тебя! Всё это невыносимо, невыносимо! Я каждый день думал о тебе, я писал письма, но никто не мог их доставить — Толя тому свидетель. Ты единственное, ради чего я дышу, ради чего еще не вскрыл себе вены, не повесился на столбе, как последний преступник. Я люблю тебя Алина, и потому был готов тебя отпустить… — …отдать меня ему. И отдал. Я хотела, чтобы у нас было что-то, что принадлежало бы только нам, что дарило бы надежду. Я хотела тебя! А ты даже не удосужился проститься, — слезы катились по ее лицу, но она не чувствовала ничего, меж ребер зияла гигантская дыра, чернотой поглощая грудь. Это была не ее стихия, не ее знание, но она догадывалась, кто мог с этим помочь, а потому встала.       Алина бросила исполненный страдания взгляд на следопыта, силясь запомнить черты его лица: форму бровей и губ, цвет щетины, узор веснушек, а потом отошла к дверям. — Я прошу тебя, я умоляю тебя… — Мал, кажется, я по-прежнему тебя люблю, — она замолкла, когда облегченная надежда заволокла его глаза, — но это пройдет. Всё проходит.       Юноша обессиленно бросил руки на пол и молчал, пока Алина исчезала в золоте коридора.       Она искала покоя в компании Александра. Просто тихо наблюдала за тем, как он штудировал очередной манускрипт, потягивал кофе из хрусталя в узорчатом подстаканнике в своем кабинете и мерно дышал. Он не любил, когда его отвлекали от работы, но всегда находил время для разговоров, если заклинательница к этому была расположена. Александр терпеливо отвечал на все вопросы, даже самые оскорбительные, хотя иногда все же гневно смотрел на нее, приспуская очки на переносицу. Эти беседы не были похожи на любовное воркование жениха и невесты, они были долгие, тяжелые и болезненные, почти как хирургические операции в полевых госпиталях, — анестезия не предусмотрена условиями военного времени. Но тогда Алине не о чем было спрашивать, разве что о том, как унять боль в груди, пока червоточина не разрослась до размеров нового Каньона. — Уже закончили? — спросил он, не поднимая глаз от посеревших от времени страниц. Его верхний кафтан висел на вешалке-стойке у открытого окна, едва качался из-за слабого ветра.       Девушка кивнула. Закончили, не начав. — Вечером еще встретимся все вместе, — безразлично проговорила она, остановившись у стола. Красное дерево было испещрено мелкими царапинами на рабочей поверхности — Дарклинг слишком сильно давил на перо. — Хо-ро-шо… — протянул мужчина, переворачивая страницу. Он подставил ее солнечному свету, разглядывая стройные символы на полях. Полуулыбка губ выдала его приподнятое настроение.       Алина положила ладонь на столешницу, пальцами провела по малахитовым стаканам с письменными принадлежности, очертила круг у чернильницы и погладила подножье подсвечника. Их разделяли десятки, сотни лет жизни — бесценного опыта, наделяющего силой. Как можно было любить кого-то, кто годился тебе в дочери?.. Заклинательница нахмурилась от отвращения. Она знала, почему Александр выбрал ее; он верил, что она составляла ему предназначенную партию, что рано или поздно, но она сможет сократить эту многовековую дистанцию, сделать ее неощутимой. Ведь десятилетняя разница в возрасте кажется значительной только тогда, когда вам одиннадцать и двадцать один, в пятьдесят это уже не так существенно. Однако правда ли это? — Он расстроил тебя? — Дарклинг наконец оставил книжку и снял очки-увеличители, устало потер глаза. — Скорее разочаровал, — уныло сказала она, устремляя взгляд в окно. За белыми створками шумели цветущие деревья. Ветер подхватывал лепестки миндаля и кружил их в танце тускло-розовыми вихрями. — Мне жаль, — ответил заклинатель, и Алине хотелось верить в его искренность. — Быть может, это лучшее из худшего, что он мог сделать. — Надеюсь, что, когда мне будет за сотню, я тоже смогу сохранять хладнокровие, — прошептала девушка. Она почувствовала, как чужая рука накрыла ее ладонь. — Иногда да, иногда нет. Время само по себе ничему не учит, Алина. Да и в конце концов, только ты делаешь выбор, сколько человеческого в тебе останется. — И ты сделал все, чтобы изжить это? — Нет, — твердо сказал он, — и твое присутствие — этому яркое подтверждение. — Ты мне льстишь. Я просто совершенное оружие в твоих умелых руках; не будь я такой, — она заставила солнечные лучи, лившиеся сквозь открытые окна, трепетать звездами, — ты бы никогда не обратил на меня внимания. Как и Мал.       Дарклинг обворожительно улыбнулся. — Надо же, а я, даже будучи заклинателем теней, генералом и королем, не могу тебя заинтересовать. А твоему следопыту было достаточно ничего не делать, совсем ничего, чтобы захватить все твое сердце. Он не замечал тебя в Керамзине, развлекался со шквальной у тебя на глазах, унижал обесцениванием твой дар и даже не пришел попрощаться, а ты все равно продолжаешь любить его, — Алине показалось, что в голосе Александра слышались нотки ревности и обиды, но они быстро были заглушены привычной утренней хрипотой. — Не такой уж и большой грех для неопытной семнадцатилетней девушки, — парировала она.       Дарклинг засмеялся и покачал головой. Он думал о том, каким его видела Алина. Верно, он был настоящей хтонической силой — древней, пугающей, пробуждавшей все оставленные в колыбели страхи. Он не хотел говорить девушке о том, что десятилетия, проведенные в бегах, не учат тому, чего она в нем опасается; они лишь развивают паранойю, рождают инстинкты, обостряют их до той степени, когда все действия начинают подчиняться природному автоматизму выживания. Стратегическое планирование, хладнокровие и жестокость не свойственны животным, и оказываются навыками, перенятыми от деловитых встречных. Если эмоции можно взять под контроль, то чувства, глубинные, пульсирующие внутри узлы чего-то совершенно неописуемого, смешанные с воспоминаниями и напряженным ожиданием будущего, покорить нельзя. Вожделение делает слабым, толкая на необдуманные поступки, а любовь — убивает; не лишает оружия, но заставляет избавляться от него добровольно.       Заклинатель думал о том, что, если не он сам вонзит себе клинок в сердце, то Алина непременно сделает это его руками. Дарклинг замер, откидываясь в кресле. То, что должно произойти, произойдет; и ему оставалось лишь наслаждаться мгновением.

***

      Они не смотрели друг на друга, стыдливо избегали прикосновений, расселись по разным диванам. Мал не привык к роскоши Малого дворца, и бархат подушек нервировал его почти так же сильно, как осознание собственных ошибок. Верно, ему уже и не стоило надеяться на прощение Алины.       Толя взял на себя весь удар и уже почти три часа без передышки рассказывал об их странствиях: крутых горных дорогах, опасных оползнями, диковинных козлах, умеющих наждачными копытами уцепиться почти за любую, даже самую крутую поверхность. Он рассказывает о том, как они с Малом потеряли первого из гришей — тот переоценил свои силы и был раздавлен многотомными минеральными монолитами, отколовшимися от вершины. Второму тоже не повезло, но его смерть оказалась гораздо страшнее — Жар-птица столкнула бедолагу с утеса, он переломил позвоночник, упав на породный выступ. Чудовище не стало ждать и принялось за трапезу. Как бы они ни пытались отогнать птицу от разрывавшегося криками инферна, она не двигалась с места, копошась в кишках.       Надя не могла скрыть ужаса — он неестественной бледностью выступил на ее лице. Она вцепилась в Тамару взглядом, будто напуганный ночным кошмаром ребёнок, а Зоя скрестила руки на груди, хмурясь. Разве отличается боль этого несчастного от той, которую гриши Дарклинга несут северным рубежам?.. Этим вечером, когда он снаряжает экспедицию в шуханские горы, все уже решено. Какой станет Старкова? Если сейчас можно хотя бы очертить пределы ее солнечного могущества, то в будущем с тремя усилителями никто не будет в силах ее остановить. Она будет, как и предполагалось, идеальным оружием в руках чудовища. Чудовища, которому достаточно лишь натянуть поводок, чтобы Алина ощетинилась, или погладить по загривку и дать лакомство, чтобы, придя в себя, успокоилась. Что-то похожее на жалость скреблось о ребра, и Зоя уныло глядела на заклинательницу. Маленькая святая с сиявшей бриллиантовой пылью кожей, она была заперта в золотой клетке, которую всем собравшимся в зале придется охранять всю их долгую и многотрудную жизнь. Назяленской захотелось уничтожить Алину, поднять потоками ветра и больно ударить о дворцовые своды; так сильно впечатать ее в потолок, чтобы затем корпориалы неделями собирали ее раскрошившиеся кости. Однако вместе с тем ей хотелось обнять несчастную, утешить, сказать, что, быть может, это не такой и дурной вариант — всё-таки практически вечная жизнь, сопряженная со вселенским могуществом, кажется отличной альтернативной бедняцкому прозябанию на каком-нибудь равкианском хуторе. Но Зоя не сделает этого, нет; она лишь уныло поджала губы — всего на мгновение, и отошла к окну. В конце концов не только Санкта оплакивала свою жизнь. — Это всё? — внезапно спросила Женя, и Давид, устроившийся на ее коленях, неловко вздрогнул, раскрывая глаза. — Все кончено?       Алина чувствовала, как напряглось все ее тело, как каждая мышца превратилась в натянутую струну, заставлявшую выпрямиться и вскинуть подбородок. — Полагаю, нам не стоит спешить с выводами… — еле слышно пробормотал фабрикатор, ладонями зарываясь в складки кафтана. — Я ничего не почувствовал, — вдруг сказал Мал и опустил взгляд.       Все смотрели на него выжидающе. — Что ты имеешь в виду? — обернулась Зоя, уперев руки в бока. Весь ее вид выражал злое нетерпение. — Как же ты тогда ее нашел, раз не чувствовал? — Это было не так, как с оленем. И совсем не так, как с морским хлыстом. Они будто бы дрожали, и я чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Мы… чем-то были похожи?.. А Жар-птица, хотя она и очень древняя, очень! — он запнулся, — она не такая. — Ты хочешь сказать, что… — начала было Тамара, как ее тут же прервала Алина: — Нет, ничего он не хочет сказать. Это не так. Такого просто не может быть. Кортеж отправляется завтра, через две недели мы будем на месте. И все закончится.       В комнате воцарилось гнетущее молчание. Алина видела, как все пары глаз сверлили ее облик, пытались проникнуть под кожу, разобраться в том, что же с ней сталось. Ей отчаянно хотелось найти в ком-нибудь поддержку, заметить отклик понимания, толику сочувствия, но все смотрели на нее с ужасом. — С другой стороны, в этом есть смысл, — сказала Зоя, приближаясь к дивану. Взгляд ее ярко-голубых глаз будто бы неохотно скользнул по следопыту. — Допустим, что Оретцев прав. Лишь допустим! Тогда у нас оказывается больше времени, чем мы думали. Две недели туда, две недели обратно, уже почти полтора месяца. А сколько уйдет на поиск нового усилителя? — Когда он поймет, что Жар-птица всего лишь птица, пусть и древняя, не будет ничего и никого, кто сможет остановить его истерику, — медленно проговорила Женя, ее голос дрожал. — Он подумает, что Мал его обманул, что мы все заодно, — добавил Толя. — Нас всех казнят. — Не думаю, что всех, — прощебетала Надя. — Но… может, стоит хотя бы попытаться? — Попытаться сделать что? — Алина больше не могла сдерживать гнев. — Захватить столицу? Взорвать кортеж? Валун свалить ему на голову? У нас нет ничего, что мы могли бы ему противопоставить. Это, — она оттянула ошейник, покоившийся за высокой стойкой кафтана, — куда сильнее всех нас. Стоит мне только потянуться к силе, коснуться лучей на цветах в саду, как я чувствую его. Если раньше я могла хоть что-то сделать с этим, выгнать его из своей головы, то теперь… теперь это практически невозможно.       Мал, покраснев, резко встал с дивана. Его ноздри расширились, когда он остервенело втянул в себя наэлектризованный воздух. Заклинательница удивленно двинула ушами — весь вид юноши напомнил ей вовсе не того, кого она горячо пыталась любить. В памяти вспыхнули дни наказаний в Керамзине, когда измученные шалопайством воспитатели наконец добирались до розог. Каким бы нравственным отщепенцем не был Дарклинг, он умел пугать куда изящнее, не прибегая к демонстрации физической силы. — У тебя было столько времени, Алина, — процедил он сквозь зубы, — столько времени для того, чтобы все закончить. — Оретцев… — Тамара подняла ладонь с колен, пытаясь остановить разогнавшегося юнца. Никто не хотел, чтобы он завершал обвинение. — Нет! Я скажу! Он был к тебе так… близко, — его губы изогнулись в отвратительной двусмысленной улыбке, за которой Алина отчаянно хотела увидеть боль и сожаление, — но ты даже не попыталась. Тебе в голову даже не пришла эта мысль! Может, тебе это уже и не нужно, а? — Я не… мне… ты… — заклинательница не знала, что говорить. Она даже не ощутила, как по мягким щекам начали катится слезы. Обида выжала из сердца все соки, выдворила из него все, что можно было бы ей противопоставить. Она была безжалостна и в стремлении унизить жестока. Ей неоткуда было взять сил, чтобы вернуть власть над собой. — Ты сказал достаточно, — Зоя пыталась вмешаться, она встала между Малом и вцепившейся в подлокотник Алиной. — Отойди, — предупредил тот, — это не твоего ума дело.       Поборов слабость уязвленности, Назяленская залилась хохотом: — Это говоришь мне ты? — она сложила пальцы правой руки в вихревой знак, и легкий ветерок, стелясь по полу, тронул занавески. — Ты, отказник, следопыт-дезертир, потерявший все? Кто ты такой, мальчик, чтобы пытаться меня остановить? Кто ты такой?       Оретцев изумленно открыл рот. Его пунцовые щеки постепенно приобрели более здоровый оттенок. Он ссутулился и нехотя отвернулся, сжав кулаки. Умиравше солнце малиновыми лучами опускалось им на головы, гладило лбы, заставляло сощурить глаза. С улицы донесся детский заливистый смех, подстегиваемый гвардейским присвистыванием, — будущих гришей-солдат отпустили на вечернюю прогулку. Эти звуки были исполнены чистой, искренней радостью, но для всех собравшихся они звучали, будто бряцание ржавых цепей или скрежет кортиков.