Хроника

      Алина стояла у утеса и не верила своим глазам — Жар-птица широкими кругами огибала вершины столбов, проносилась со скоростью шквального вихря у острозубых скал, пикировала вниз. Ее перья, отражая солнечный свет, переливались всеми цветами радуги, и Старкова не знала, смеяться ей или плакать. — Это не усилитесь, — голос Александра рядом скрипел, как старая телега, и Алина услышала, как начал собираться под его ладонями разрез. Когда обезглавленная туша упала к ногам Зои, все вздрогнули.       Жар-птица не была усилителем. Она была древним и прекрасным созданием, пышущим великой силой, но все же — не усилителем. Фабрикаторы Малого дворца разобрали каждую ее косточку, расщепили на волокна каждое перо, разорвали нутро, вытащили зловонную массу органов и разделили их, поместив в разнообразные склянки, банки и бочки. Они сутками рассматривали ее длинные сточенные когти, вытягивали ткани до тех пор, пока каждая из них не превратилась в тонкую ярко-алую нить. Гриши поддерживали их в неизменяемом состоянии, дни и ночи напролет борясь с отвратительной правдой — жар-птица не была усилителем.       И Дарклинг знал это с первой же секунды; в то самое мгновение, когда его холодные глаза наконец заметили ее, парившую в вышине. И олень и русалье дышали величием, распространявшимся на километры вокруг, их движения были пронизаны едва уловимой силой — слабым потрескиванием жизненной энергии, доносившимся до его слуха. Они звали его, манили могуществом и будто бы дразнили смертельной опасностью. Но Жар-птица… нет. В былые времена заклинатель бы позволил себе миг-другой насладиться ее полетом, улыбнуться грузному хлопанью крыльев и клацанью грязного от крови клюва, но тогда, разочарованный, опустошенный неоправданными ожиданиями и ускользавшей мечтой, он стоял, как одна из колонн какой-нибудь богатой Ос-альтской виллы, и сжимал кулаки так сильно, что тени сами расходились вокруг.

***

      Алина бежала по длинному дворцовому коридору, толстоногие подсвечники, рядом с которыми суетились усталые слуги, отбрасывали длинные тени на мраморный пол. Люди не знали, куда себя деть, когда не то царица, не то гриш, не то святая проносилась мимо них со скоростью сумасшедшей. Они пытаются кланяться, бить челом, отвешивать реверансы, но Алине было абсолютно все равно — она едва разбирала путь к залу совета. Александр должен быть там, должен! И хотя каждый раз, когда она хотела видеть его, заклинатель прятался в тени, он не сможет избежать ее боли при послах.       Гвардейцы отказались ее пропускать, настояли на серьезности распоряжений Дарклинга, молили молодую госпожу отступить, но они не могли быть сильнее ее света, и Алина пробилась в коридор, ведший прямо к погибели. Сердце барабанило в ушах, дыхание давило грудь, а ноги предательски дрожали. У дверей в залу стоял Давид. И Старкова тут же все поняла — замок фабрикаторов. — Впусти… — прошептала она, — умоляю, Давид, впусти.       Костюк неловко отвел взгляд, спрятал руки за спину и быстро покачал головой. Нет, даже этот трусливый индюк не остановит ее — она должна вымолить Малу жизнь. Алина пыталась успокоиться, снова попросила войти. Она услышала громкий голос Александра из-за дверей, и нежеланная теплота разлилась за грудиной. Давид ее не пустил.       Сначала Алина думала, что Дарклинг убьет Мала. Ей в голову лезли самые дурные мысли — картины темных казематов и сырых, затхлых подземелий, сотрясающихся от истошных криков, позорный столб на главной площади или виселица прямо у ее окон. Однако ничего из того, что мучило Алину одинокими вечерами, не случилось — ни пыток, ни казней, ни даже ссылки. Александр по-прежнему не навещал ее в покоях, и от этого делалось еще паршивей.

***

— С ним все в порядке, Алина, — Женя держала ее ладони в своих, нежно гладила большими пальцами кожу, пыталась заглянуть в глаза. — Его не пытали. — Где он? — едва слышный, сдавленный всхлип. — Под Балакиревым, в ставке Зои. Он теперь императорский следопыт, все хорошо, Алина. Все кончилось.       Дарклинг подарил ему то, о чем Мал и не думал мечтать — выздоровление, покой и амнистию. Но милость всегда была мукой, особенно милость заклинателя теней. Мера была временной. Надеяться на бескорыстие многосотлетнего гриша было глупо. Не было никого более преданного Старковой, чем несчастный, лишенный всего, потасканный бесконечными переходами, наивный и грубый Мал Оретцев. А потому дальновидный и жестокий Александр обещал сделать его одним из личных телохранителей Алины; не таким близким, как Тамара или Толя, но достаточно близким для того, чтобы каждый день был напоминанием о его месте — месте солдата-отказника, отчаянно жаждущего любви Заклинательницы Солнца, но не смеющего даже думать о ней.       Алина знала, зачем Александр сделал это — яркое свидетельство обладания. Маленький жест, неизвестный, в сущности, никому, кроме их группки бунтоватых гришей, это, как и обручальное кольцо, было знаком его внимательности к деталям, — такое же ярмо, лишь невидимое. Поиски усилителя обязательно должны были продолжиться, а для решения загадки Морозова у Дарклинга была целая вечность, и начать можно было с немногих десятилетий, скупо отсыпленных Малу Оретцеву веком человеческой жизни.

***

      Алина брела по заросшей тропе, пинала мелкую гальку вышитыми шелковыми тапочками; роса на траве, окаймлявшей путь, еще не обсохла, и заклинательница чувствовала приятное покалывание молодых лучиков солнца на затылке. Широкие кроны тщетно пытались скрыть его в ненавистной тени, но свет умудрялся просочиться даже сквозь их непроглядные спайки веток. Однако, чем дальше в лес, тем плотнее стоят деревья и тем меньше живительного тепла можно получить.       Домик был все такой же кособокий, его камни упрямо вгрызались в землю и выжигали мох, пытавшийся подобраться ближе и влезть уже наконец на крышу по их шершавой поверхности. Алина оглянулась по сторонам — никого, вряд ли гвардейцев в такую рань интересовало что-то, кроме мгновений сна, выкроенного в междучасье смены караула. Где-то у озера пели и клокотали соловьи — прекрасные обитатели дворцовых садов, единственные свидетели ее покаяния. Алина налегла на рассохшуюся дверь и ощутила, как острые пики-занозы поцарапали пальцы. Внутри было холоднее, чем она ожидала, — от костра в очаге остались только сероватые угольки. Багра сидела очень близко, будто тянулась к убежавшему огню. Миши в хижине не было — видимо, женщина снова разрешила юнцу ночевать в казарме. — Прочь, — отрезала она, и на ее лице не двинулся ни единый мускул.       Алина подошла ближе и села на запачканный золой пол, придвинулась к старому креслу. Она уже не помнила, какой была ее мать, — такой же суровой, как Багра, или нежной, мягкой, как праздничное суфле. Детские воспоминания вымыли новые, пугающие до седины и отзывающиеся даже на самый тихий зов. Заклинательница надеялась когда-нибудь вспомнить что-нибудь, кроме не очерченных контуров материнских рук. — Я никуда не уйду, — стойко прошептала Алина, поджимая ноги. Она знала, что с Багрой нельзя быть слабой. Хотя и вина, точившая сердце, заставила нижнюю губу по-младенчески дрожать. — Конечно, не уйдешь — выбора-то у тебя больше нет, — женщина замолкла буквально на мгновение, а затем разочарованно выдохнула. — Дура… — Вы правы, Багра. И называйте меня, как хотите, только выслушайте и ответьте, — Алина старалась заглянуть ей в лицо, рассмотреть странный туман, клубившийся в глазах. — Я всего лишь семнадцатилетняя девчонка с силой, о которой никогда не просила, которой никогда не желала. Я сделала то, что… — … что обрекло нас всех на погибель, вселило в него, — Багра сдерживалась, чтобы не закашлять, — великую веру в собственную непобедимость, а потому подарило ему, — слушай меня, девчонка! — вечное чувство безнаказанности. — Я… Разве я могла сделать что-либо другое? Разве могла ему противостоять, выгнать из своей головы, позволить Николаю и всем тем, кто был мне предан, умереть? — Это то, что делают честные люди, заклинательница. Они умирают! И умирают для того, чтобы кто-то мог жить лучше, мог надеяться на это! А в живых часто остаются те, кто меньше всего того заслуживает. — Я не знаю, что вам ответить, Багра, — Алина прикусила язык, чтобы не зареветь. Она не рассчитывала получить поддержку, наоборот, ожидала и оскорблений, и обвинений, и даже проклятий, но вынести это в действительности оказывалось труднее, чем она себе представляла. — Так молчи! Кто ты теперь, маленькая святая? Ты его игрушка? Портрет идеальной спутницы? Молодая, кровь с молоком! Одаренная и, что куда главнее всего остального, вечная…       Женщинаа повернул голову на Алину, посмотрела на нее так, будто видела под лупой каждый миллиметр ее блестевший то ли от использования силы, то ли от ночного крема кожи. Взгляд заволоченных мглой глаз устремился ниже, будто бы коснулся ошейника, убежал к запястью и нащупал чешуйчатый наруч, помчался дальше в поисках третьего усилителя и, не найдя, а может, не почувствовав ничего нового, удовлетворенно успокоился. На мгновение Старковой показалось, что губы Багры искривились в подобие грустной улыбки: — Я любила его, и этого было недостаточно. Думаешь, ты сможешь ему помочь? Спасти его от собственной тьмы? Вытащить за шиворот из пучины? Бедная, глупая, маленькая зверушка! На какую же муку ты себя обрекла.       Они обе замолкли едва ли на пару минут, и Алина, не имея сил выдержать мгновения тяжелой, давящей тишины, выпалила первое, что пришло ей в голову: — Он рассказывал мне о детстве, о бегах и стоянках, о том ужасе, который вам пришлось пережить. И его истории отличаются от ваших — в них, хотя они и полны страданий, есть надежда. Это было слишком близко, до того близко к сердцу старой заклинательницы, что тени в хижине, раньше мирно покоившиеся на своих местах, зашевелились, поежились, запрыгали у стен и заволокли прорубленные щели-окна. Они сгустились, и воздух стал слишком вязким для того, чтобы дышать. Алина не смела призвать свет — это было ее наказание, и она была готова выдержать все или погибнуть, если понадобится. Тьма кружилась у ног Багры, ластилась к ее рукам и обвивала шею, будто норковый воротник: — Поведай о положительных качествах моего сына своим друзьям, а также всем тем, чьими криками полнится Каньон.       Боль и стыд, разрывавшие грудь Алины, превратились в злость — разветвленную сеть бессилия, темно-красными нитями натягивающуюся по всему телу. Может, именно это и чувствовал Александр, когда создавал стену тьмы, печали и ужаса, разделившую Равку, а вместе с ней и весь остальной мир на две едва ли соединимые половины? Может, и не Каньон сделал его Дарклингом, а то, чем питались силы, позволившие ему осуществить задумку? Алина не могла думать; если она и допустила ошибку, то с этим уже ничего не поделаешь. Так есть ли смысл оплакивать то, на что ей не хватило мужества? — Тогда расскажите мне, как поступить! Вы лишь сидите здесь, пытаясь не замечать всего того, что происходит за крышкой вашей дурацкой печи. Сколько времени прошло с атаки на столицу? Сколько месяцев мы уже здесь, а? Скольких гришей вы уже обучили? Ни одного? — гнев прошел насквозь, оставил после себя выжженную пустыню из ничего. — Помогите или перестаньте винить меня.       Губы Багры разочарованно опустили уголки, она быстро заморгала, и Алине показалось, что на иссиня-черных ресницах премудрой мадраи заблестели слезы. Старкова ощутила, как венец из света заколол ей голову, вгрызся в кожу, будто терн. Рядом с его лучами-пиками тени рассеивались, чтобы собраться вновь за спиной у Багры. Женщина отвернулась. — У меня нет ответов ни на твои вопросы, ни на твою боль. Убирайся прочь, девчонка. Уже ничего не исправить.

***

      До венчания оставалась всего неделя, и столица стояла на ушах. В Ос Альту прибывали полки из Полизной и Балакирева, а потому на улицах было не протолкнуться — всюду ходили вооруженные до зубов солдаты и останавливали всех, кто казался им хотя бы чуточку подозрительным. Поговаривали, Дарклинг боялся погромов из-за вновь объявившегося царевича Николая. Его высочество, чудом спасшийся из Прялки, скорее всего бежал в Аркеск, откуда направился к побережью, чтобы сесть на корабль до Кеттардама, где его золотую голову заметили в окрестностях Бочки. Никто не знает, что именно Ланцов пообещал Торговому совету, но Керчия закрыла свои порты для судов Равки и, как сообщили местные соглядатаи, готовит ноту осуждения новой династии.       Как бы то ни было, публичное обсуждение подобных тем находилось под негласным запретом. Новость о возвращении законного наследника нервировала даже тех, кто не был готов смириться с правлением Дарклинга, — перспектива возобновления боевых действий внутри и без того разоренной страны не могла казаться радужной. Компромисс с Александром обещал именно это — передышку, едва ли выносимую, но все же передышку.       Кабинет министров высказывал недовольство агрессивной политикой будущего царя. Хотя Шухан и Новый Зем не отозвали послов из столицы, а Фьерда подозрительно долго молчала, медля с любыми выступлениями, поступок Керчийского Совета мог стать им примером. Вести войну на три фронта вряд ли было возможно — тем более в сезон посадок. Иностранные дипломаты в кулуарах шептались о том, на что способен безумный Заклинатель со своей маленькой святой, — расширение Тенистого Каньона на север, в сторону Фьерды, и к шуханской границе больше не казалось невозможным. Стена из непробиваемой тьмы оградит Равку от любого вторжения, но также поглотит часть ее территорий и замкнет страну. Потерял ли Дарклинг границы разумного настолько, или все же он лишь пугает общественность мрачной силой могущественного гриша?       Пока столица была напряжена в ожидании главного события местной светской жизни, провинции были озадачены новым культом — алтари Беззвездного Святого воздвигались по всей стране и стояли слишком близко к иконам Санкта-Алины. Стояла ли за этим смердящая сыростью подземных тоннелей фигура Апрата — было неизвестно, но поклонники Дарклинга также были непреклонны: лишь союз уникальных святых мог спасти страну, а потому не могло быть и речи о затягивании канонизации.       Однако дворцы были заняты куда более приземленными и близкими проблемами: хотя мерки давно были сняты и наряды давно сшиты и подготовлены, камердинеры, швеи и ювелиры не давали Алине покоя — то платье слишком свободно в груди, то колье не садится на олений ошейник и венец сползает на лоб. В царских опочивальнях меняли кровати, шили к ним новые балдахины и обновляли позолоту на мебели. Подготовка к встрече иностранных делегаций также шла полным ходом — слуги драили гостевые и залы, начищали до слепящего блеска наборы царского золота и серебра; во всех коридорах шторы меняли на летние, более яркие и свежие, и полировали мраморные полы; придворные садовники заботились о несколько запущенных растениях, косили траву и пропалывали дорожки. Повсюду что-то шумело, клокотало, бурчало и бренчало, не было ни одного тихого, избавленного от праздничной суеты уголка. И даже Малый Дворец, сосредоточенный на обучении, искрился предвкушением радости.       Алина думала, что так оно и должно быть. По крайней мере в сказках Анны Куи и Керамзине свадьбы были именно такими — шумными, счастливыми, хлопотливыми. И когда Женя в очередной раз меняла ей прическу, Старкова молчала и лишь устало улыбалась: — Мне и этот вариант нравится.       А портная, недовольная тем, что у нее выходило, только чертыхалась и вскидывала руки. Она иногда отходила подальше от пуфика, чтобы посмотреть на результат, хмурилась, морщилась, что-то правила в прядях и все равно разочарованно охала. — Святые, что же со мной сталось? Ничего не получается, решительно ничего!       Вдруг в комнату постучали, и Алина привычно подняла ладонь, чтобы разрешить слуге открыть. Низкая пухловатая женщина подошла к дверям, поправила чепчик и ухватилась за ручки. Едва она дотронулась до позолоченных шариков, кто-то решительно толкнулся вперед. Старкова почувствовала, как Женя быстро убрала руки от ее волос, и встревоженно оглянулась. — Мой суверенный, — произнесла портная, и ни одна нотка ее голоса не дрогнула. — Мой суверенный, — Алина не знала, как приветствовать гриша, мужчину, будущего мужа-царя, которого не видела несколько недель.       Александр по-доброму улыбнулся Жене, будто бы и не он был причиной ее страданиям, черными полосами шрамов, выступавших на коже. Затем он перевел взгляд на Алину, и уголки его губ упали, а глаза стали черными. — Здравствуйте, — как и всегда, в его голосе невозможно было уловить ничего, кроме педантичной вежливости, — надеюсь, я не потревожил ваши приготовления.       Дарклинг сложил руки за спиной, и Алина подумала, что он чего-то ждет. Хотел ли он, чтобы Женя подняла взгляд и по-дружески улыбнулась ему? Может, он тысячи раз представлял эту встречу после долгой разлуки совсем по-другому? Может, мечтал о том, как Алина кинется ему на шею, расцелует заросшие жесткой щетиной щеки, спросит, откуда у него такие ужасные синяки под глазами и снова подарит поцелуй? Но Женя, смиренная и умная Женя, спасла свою святую от неловкости: — Мы очень рады, что вы вернулись, ваше величество. Вам нравится, что я делаю? — она провела ладонью в сторону прически. Алина отвернулась к зеркалу, чтобы позволить Александру оценить старания портной.       Мужчина смотрел явно заинтересованно, ласкал взглядом накрученные белые локоны, блестевшие от эфирных масел, и задержался на вплетенных в пучок цветах. Он прищурился: — Это белые гвоздики? Я бы заменил их на маргаритки или гелиотропы, — Александр потянул пальцы к прядям и, едва подушечки коснулись их света, отдернул руку. — Лучше подойдут к коже и глазам. — Конечно, мой суверенный. Я сегодня же закажу цветы у Антона, — придворного снабженца по части украшений. — Впрочем, пусть будет так, как пожелает заклинательница.       В зеркало Алина видела, как гриш осматривал ее с головы до ног, и от этого ей было не по себе — мурашки вальсировали по спине. Она поежилась на пуфике и плотнее заткнула халат. Александр выглядел уставшим: губы потрескались в уголках, толстые волоски густых бровей непослушно торчали в разные стороны, а покрывшей лицо щетине явно был не один день и даже не неделя. Вдруг они встретились взглядами — глаза в глаза, душа в душу, и Старковой кажется, что в мрачных безднах его зрачков она увидела отчаяние и тоску. В других обстоятельствах она бы сказала, что Дарклинг выглядел жалко — будто бы искал в ней что-то и, убеждаясь в тщетности поисков, грустил. Это невероятно странное наблюдение оставило Алину смущенной, когда Александр, поклонившись ей, вышел из комнаты.

***

      Дарклинг выгнал слуг из своих покоев одним лишь взглядом. Подготовившие ванну девушки, потупив взоры, в молчании засеменили к дверям. Ему казалось, что они даже не смели дышать в его присутствии — не только говорить. Он высвободил руки из кафтана и позволил ему упасть на пол. Одежда легла на доски без единого звука, и Александр сел на кушетку у кровати, чтобы снять сапоги. Ступни, стертые в кровь, болели от долгого переезда, и мужчина сделал над собой усилие, чтобы встать и направиться в ванную. Мраморная купальня была настолько большой, что в ней легко бы уместились три человека. От воды шел пар, и заклинатель порадовался тому, что царские служанки наконец-то запомнили, что ему нравится. Александр снял льняную рубашку и поморщился — от нее разило потом, смешанным с керчийским одеколоном. Когда последняя ткань наконец соскользнула с его тела, он попытался не обращать внимание на собственное отражение в ростовом зеркале. Экспедиция в Санкт-Демьян не дала никакого результата — чертов царевич уничтожил все, что могло помочь в исследованиях. А самые любопытные прототипы его летучих кораблей сгорели в пожаре. Зато монастырские записи остались нетронутыми, и Александр пообещал себе разобраться в работах клириков, надежно сокрывших свои тайны в многоуровневом шифре.       Наконец, он попытался лечь в ванну, но забыл о пораненных ногах и чертыхнулся, когда почти кипяток укусил пылавшую болью плоть. Ничего, думает он, нужно всего лишь потерпеть. Заклинатель сделал несколько глубоких вдохов через нос, задержал дыхание и опустился в воду с шумным выдохом. Он лег на укутанную холодным полотенцем гранитную спинку, и позволил себе закрыть глаза. Может, ему удалось бы немного поспать, совсем чуть-чуть, буквально несколько лишних минут… Но любая надежда на отдых разбилась, когда перед внутренним взглядом вспыхнуди образы — несколько потускневшие картинки прошлого, неоформленного, но манящего будущего и сложного настоящего, балансирующего между крахом и небывалым величием. Александру бы хотелось, чтобы его голову занимали только книги, записи и карты, схемы заклинаний и способов манипуляции материей, но он был вынужден признать, что все это — лишь попытка отвлечься. Разрешив себе чувствовать к Алине что-то, кроме делового интереса и чисто исследовательского восхищения, он обрек себя на возвращение к тому, от чего с таким трудом отказался еще в молодости. Относительной молодости. А потому забытые ощущения накатывали на него, будто неспокойные волны Истинноморя, и топили, как Санкт-Владимира. Он решительно пытался сопротивляться, пытался доказать себе, что он способен заставить себя существовать вне этого, выше этого; но каждый пойманный взгляд, полученный поцелуй и сорванный стон пробуждали в нем трепет, о котором он никогда не просил и, что было значительно хуже, который не мог подавить. Там, в гардеробной, она была такой озадаченной, такой напряженной и испуганной… Что она прочла в его глазах? Что обнаружила в скулах? Был ли он ей отвратителен или просто неприятен? Александр все пытался нащупать хоть что-нибудь, что могло бы помочь ему с ответами на эти вопросы, дергая за ниточки связи усилителей, но на обратном конце не было ничего, кроме густой тьмы.       Дарклинг, прикрыв глаза, опустил голову под воду. Секс привязал Алину к нему, но не сделал их вдвоем ближе, лишь углубил пропасть, разделявшую их. Хотя Александр был ее первым мужчиной и это тешило его самолюбие, мыслить категориями обладания было для него унизительно, особенно унизительно, когда он не мог перестать. Вряд ли она действительно хотела его, тогда, впервые: все никак не могла расслабиться и неудобно ерзала, цепляясь за простыни. Нет, наверняка не хотела — более того, он был ей противен; ей был отвратителен человек, которого она не любила и которому была вынуждена отдаться. Это был жест покорности, поступок девушки, сломанной разочарованием в том, кого всегда выбирала и чьей всепобеждающей любви ждала в ответ. Алина мечтательна, романтична, думает Дарклинг. Ее молодое сердце требовало приключений, предвкушало сказку и даже видело этого несуразного мальчишку-отказника ее героем, но получило череду трагедий, о которых не рассказывают на ночь милым девочкам. Когда-то Александр был таким же: юным, не знающим страха, влекомым вдаль обещанием удовольствия и великих свершений. Он думал, что никогда не будет знать нужды, потому что запретит себе чего-либо желать, верил, что непременно сможет отречься от всего, что будет мешать достижению целей, надеялся, что однажды святые окажутся милосердными и сочащаяся тьмой рана внутри сможет затянуться. Отчего-то ему всегда казалось, что для этого исцеления обязательно нужен второй человек, которого он уж точно не сможет пропустить и узнает, когда встретит, не спутает, не упустит.       Александр поднялся, убрал мокрые волосы со лба и сделал глубокий вдох. Алина была этим человеком, была той, кого святые предназначили ему. И пусть, что пришлось ждать столько лет, погубить столько судеб, в числе которых, он должен был себе признаться, была и его, но он все же не спасовал и дождался. Вместе они могли изменить мир, превратить Каньон из охранительного рубежа в оружие, сдерживающее неприятелей, спасти гришей, подарить им жизнь, которой они, благословенные силой, и заслуживали. Дарклинг свел брови, когда его голову посетила другая, менее самоотверженная и прагматичная цель; та, которую он ненавидел и обожал одновременно, которая горела далеким светочем где-то далеко-далеко, за пределами доступного человеческому зрению, в юдоли безрассудной надежды, подчас обнаруживаемой в самом холодном и черном сердце.

***

      Алина притворилась, что не услышала его шагов, не почувствовала ворвавшегося в зал с его приходом ветра, не хотела обернуться. Она старательно отодвинула пыльные манускрипты подальше от солнечных лучей — нельзя, чтобы они испортили и без того тонкую, хлипкую бумагу. В библиотеке было прохладно из-за особенной системы циркуляции воздуха, и Старкова порадовалась, что она в кефте — прикосновения Дарклинга не должны были ощущаться такими резкими и желанными. По крайней мере первое время. Он подошел к ней со спины, остановился в нескольких шагах от стола и заглянул ей за плечо. — Интересно, — хмыкнул он, — правда, набило оскомину. Кажется, ты уже освоила эти символы.       Александр прочертил в воздухе несколько линий, и клубок тьмы, вырвавшийся из центра его ладони, медленно сформировал идеальный круг прямо над книжной подставкой. — Попробуй-ка лучше эти, — мужчина мягко коснулся ее руки, следившей за текстом, и убрал в сторону, а затем открыл книгу на одной из последних страниц. Алина вздохнула: бумага исписана пометками на старо-равкианском, и почерк показался ей слишком знакомым. — Что это? — спросила она, проводя пальцами по сложным завиткам черточек, фигур и точек. — Символы для жестов, которые некогда создал один шуханский эфиреал. Позволяют создавать фигуры с комплексными свойствами.       Алина закатила рукава настолько, насколько позволяла их жесткость, и подняла вверх ладони. Натренированные пальцы сразу же приняли верное положение, и она начала чертить иероглифы, значения которых не понимала. Интерес оказался выше осторожности. Постепенно под ее руками появилось тусклое свечение — едва различимое, оно звездами-мотыльками поднималось вверх по рукам, щипало шею и щеки, пока не достигло головы, чтобы собраться в венец. Мгновение — и свет струйками побежал вниз по телу, будто капли, и вот уже вся Алина переливалась золотом. Удовольствие от использования силы смешалось с восторгом первооткрывательницы, и она наконец обернулась — ей отчего-то отчаянно хотелось заглянуть Александру в лицо: — Это восхитительно! — с радостью ребенка, впервые коснувшегося травы нежными ножками, воскликнула она. Дарклинг удовлетворенно вскинул подбородок и улыбнулся, действительно улыбнулся, а в его глазах Алина заметила знакомый огонек живого интереса: Женя так смотрела на Давида, когда он демонстрировал окружающим очередное изобретение. — Тренируйся сколько душе угодно, но не забудь, что завтра важный день, — Александр внезапно стал серьезным. — Не только важный, но и долгий.       Алина мрачнеет. Венчание, свадьба, прием. — Я помню, — прошептала она, отворачиваясь, и свет, на мгновение оторвавшись от ее рук, груди и лица, исчез где-то глубоко под кожей. — Я бы хотел, — он коснулся длинными пальцами ее подбородка и медленно повернул голову на себя. Молчал, пока заклинательница не подняла на него пустые глаза, — чтобы ты осознавала значимость того, что произойдет завтра. Хотя это и союз, Алина, он может быть счастливым.       Александр опустил большой палец на ее нижнюю губу, слегка надавливая, чтобы приоткрыть рот: — Если ты не согласна с моей, пусть именно эта будет твоей целью — попытайся обрести счастье в том, что я тебе предлагаю. — Зачем? — отстранилась она, и Дарклинг нахмурился, возвращая руку к бедру. — Зачем мне, вечной пленнице, цель? — Алина, — он смотрел на нее не разочарованно, скорее обиженно, — особенность нашей жизни в том, что мы, в сущности, можем и не увидеть ее конца. А вечность без цели превращается в муку. — Значит, цель должна быть недостижимой, должна быть или мечтой или заблуждением… — ей хотелось огрызнуться, но она знала, что у Александра на любое ее слово найдется десять. А он пытался подавить восхищение — Алина за почти полгода во дворце заметно развила свои риторические способности. — Человек на то так велик, что способен подчинить себя, волевым усилием добиться желаемого. Он может изменять свой внешний вид, ходить и сидеть так, как хочет, думать о том, о чем только пожелает, и, что, по моему мнению, куда удивительнее, чувствовать то, что нужно, — убрал руку и отступил назад, — а затем уж и нуждаться в том, что чувствует. — И это то, чем ты занимаешься все эти годы, — подчиняешь себя долгу и пытаешься убедить себя в том, что можешь найти в этом счастье? — Да, — он отошел к стеллажам с книгами, устало провел по красной коже корешков и едва заметно покачал головой, когда заметил трещинки на переплетах, — однако ты каждый день доказываешь мне, что некоторым попыткам суждено остаться бесплодными. — Выходит, не так уж и велик человек, — Алина пыталась оставить комплемент незамеченным, но в груди все равно растеклось тепло. — Нет, Алина, просто иногда мы между величием и… покоем — она чувствовала, как аккуратно Александр подбирал слова, — выбираем второе.       Она усмехнулась и возвратилась к чтению. У нее была целая вечность, чтобы пререкаться. Дарклинг некоторое время ходил по залу, будто приведение, что-то бурчал себе под нос, переставляя тома энциклопедий, а затем ушел. Алина ощутила, как заметно похолодело в библиотеке.

***

      Восемь пышногривых шуханских скакунов медленно тянули царский экипаж по столичным улицам. День выдался ужасно жаркий, и лакеи сочувствовали прекрасным созданиям, замечая ручейки пота, скатывавшегося по их жилистым шеям. Густые черные косы блестели под лучами палившего солнца, слегка подпрыгивая при каждом шаге. — Как же они орут, — сетовал Михаил, наклонившись ко второму кучеру. — Ты погоди, это мы еще к площади не подъехали. Василиса сказала, что очередь ко дворцу начала выстраиваться еще ночью! — Святые, — выдохнул юноша, выпрямляясь, — если так будет продолжаться, я оглохну. — Гляди-ка, — Андрей толкнул соседа и указал куда-то вперед. С прилегающих к бульвару улиц навстречу картежу вышли нарядные полки царских гвардейцев. Они остановились всего в нескольких десятках метров от карет и, гордо подняв подбородки, салютовали. Восторженная толпа пыталась теснить солдат, чтобы хоть краем глаза взглянуть на богатую процессию, но мужчины и женщины стояли неколебимо. — А ну-ка не зевать! — вдруг раздалось откуда-то слева, и кучеры одновременно вздрогнули, замечая хмурое лицо опричника. — Следите за лошадьми, а не болтайте попусту.       Царский экипаж, сопровождаемый корпусами личной охраны заклинателей, был будто окутан черным облаком. Оретцеву был непривычен парадный мундир — золотая лядуночная перевязь раздражала глаза, тяжелый высокий кивер жал в висках, и забитая ташка с вышитым солнцем била по бедру, будто коня шпора. По бокам от него ехали близнецы. Толя и Тамара, хотя и старались не подавать вида, были обеспокоены столпотворением, жарой и возможной давкой. Они то и дело оглядывались назад, ища в караване Зою, Женю и Надю. Ордена гришей следовали по порядку — от малочисленных и уязвимых фабрикаторов к закаленным тренировками корпориалам и заклинателям, а потому, когда Тамара рыскала взглядом по эскорту в поисках возлюбленной, глаза выцепили лишь явно уставшего и раздраженного Давида, поправлявшего фиолетовую скуфью, то и дело слетавшую со взмокшего лба. Конвой из закаленных боями гришей менялся от квартала к кварталу, чтобы избежать излишнего напряжения и усталости в рядах охраны, поэтому спустя несколько улиц с троицей телохранителей поравнялась Зоя, и Мал едва заметно кивнул ей. Однако шквальная даже не посмотрела в его сторону — все ее внимание было устремлено вперед, к многоглавому столичному собору, манившему величием и гордой стариной. Воздух был спертый, и в груди давило при каждом вдохе. Гроза, ночью будет гроза, думал следопыт.       Когда Дарклинг вышел из кареты, Мал пытался не смотреть на него. Но отвести глаз от Алины он был неспособен. Белое, будто фьерданские снега, платье было расшито золотом и выглядело таким легким, что, казалось, девушка в любой момент могла взметнуться в небеса навстречу солнцу и навсегда пропасть в его распылившимся на тысячи лучей сиянии. Ее лицо закрывала длинная сетчатая вуаль, мягко ниспадавшая на плечи и едва касавшаяся пола — слишком сдержанно для царской свадьбы. Может, заклинатель все-таки большой скряга?.. — Прагматично, — прошептала Тамара.       Алина не поднимала головы, смотрела себе под ноги, и когда Дарклинг подал ей голую ладонь, робко протянула ему свою в кружевной перчатке. Сквозь шелковые узоры покрывала блестели королевские украшения — инкрустированные рубинами и крупными жемчужинами заколки. Она медленно ступала по черным коврам с золотой вязью, видимо, стараясь выглядеть скромно. Мал чувствовал, как отчаянно быстро билось сердце, и поморщился — невинные сокращения мышц были слишком болезненны, а потому противны. Он шел за будущей семейной четой на достаточном расстоянии для того, чтобы, если вдруг обнаружится нужда, стать ей надежной защитой, но широкая спина Толи, следовавшего за Алиной, портила весь вид. Следопыт решительно ничего не слышал, кроме восторженных аплодисментов завороженных аристократов и аккомпанемента царского оркестра, но ему казалось, что он мог прочесть по губам Дарклинга то, что он сказал Алине: — Ты чудесна, — мужчина повернул голову назад, и их с Малом взгляды встретились. Эти глаза… холодные, ярко-серые, да и с таким острым, пронзительным выражением, что впору остолбенеть. В Цибее, Эльбьене или Авфалле с такими глазами проще выжить — коварное снежное сияние губительнее для обладателей темных радужек. Повелителю теней было самое место в Вечном Морозе. Мал мечтал утопить его в лунке или отдать на съедение голодным моржам. Нет, это будет и быстро, и просто, и милосердно. Дарклинг заслуживал худшего — такой же долгой и мучительной смерти, какой он предал Сергея; смерти унизительной и страшной, как наказание несчастной Жени Сафиной или грядущая участь Алины Старковой. Прекрасной, юной, вечной Алины, которую он, отказник-сирота, имел неосторожность и честь любить.       Ночью после их ссоры Зоя сказала, что он отсталый придурок, способный только держать след, что, сдайся Алина Дарклингу еще в первые месяцы в Малом Дворце, он все равно не был бы ее достоин, не был и не будет. Тогда он вспылил еще раз, за что был пригвожден к потолочным притолокам конюшни, а потом, покинутый всеми, напился до беспамятства, разочарованный, обиженный и уставший. Назяленская была права. Мал чувствовал тошноту, подкатившую к горлу, когда видел, как первая и наверняка последняя любовь его жизни переступала порог храма, держа за руку Беззвездного Святого, ужасного, жестокого Дарклинга, и улыбалась.

***

      Алина ощущала себя неуютно в окружении седобородых священников — низкие и высокие, полные и худые, они смотрели на нее так, будто на их глазах совершалось чудо — мироточила икона или истекал кровью алтарь. В соборе было довольно просторно, опричники Дарклинга смиренно жались друг к другу на солеях боковых иконостасов, а ближе к центральному аналою стояли, распрямив спины, приближенные короны — министры, чиновники, родовитые, но бедные аристократы и недавно возвысившиеся торговцы-выскочки, их жены, мужья и дети. Клиросы были забиты певчими, чуть поодаль от них с листами гимнов стояли головщики, они напряженно следили за движениями попов, готовясь начинать.       Собор пах воском, потушенными свечами, цветочным ладаном и трудно разбираемыми букетами дорогих духов. Яркий солнечный свет бил наотмашь, расцветая зеленым, фиолетовым, красным и желтым танцем витражей, падал на праздничные облачения священников и сверкал могуществом. Худой и низкий старик с длинной седой бородой поправлял белый клобук, а молодые пономари раскрывали полы его мантии. Он кивнул кому-то из священнослужителей, и те засеменили в санктуарий — комнату-хранилище храмовой утвари. Алина внимательно следила за всем, что происходило; в последний раз она посещала храм как верующая несколько лет назад в Керамзине, повинуясь наставлениям Анны Куи. Признаться, дела церкви никогда не интересовали девушку. Нет, она знала все эти многочисленные истории о святых — Герасиме Непонятом, Владимире Глупом, Юрисе Меча и, конечно, Илье Морозове. Но долгие службы, монотонные песнопения и лобзания мощей не входили в список того, что приводило ее в величайший восторг. Имперские каноники совместили чины бракосочетания и венчания на царство, а потому служба должна была быть не такой уж и долгой, и это определенно радовало девушку.       Заклинательница повернула голову вправо и поглядела на Александра. Он сосредоточенно держал длинную свечу, воск которой медленно скатывался на вышитую салфетку. Пламя отражалось в обсидиановых фибулах плаща, соединенных золотой цепочкой, и его выразительных глазах. Он казался успокоившимся, удовлетворенным моментом. Алина смотрела на него и хотела увидеть хоть что-нибудь, что могло бы выдать в нем человека, хотя бы единую нотку несовершенства или неряшливости во внешности, непоследовательности, неаккуратности, жеманности или расхлябанности в поведении, снобизм, пошлость, вульгарность или поверхностность в разговорах. Она вглядывалась в мелкие морщинки, собравшиеся вокруг его проницательных серых глаз, скользила вниз по острому носу с изящной горбинкой, гладила бледно-розовые губы-ниточки и проходилась по идеальной коже щёк, на которой, кажется, будто бы и не было пор, следов от подростковых высыпаний или маленьких шрамов от неудачных парирований. Даже зубы у него были какого-то неестественного, белого цвета.       Святые, было ли в нем хоть что-нибудь, что позволяло бы надеяться на его человечность, необходимую приземленность, чувственность? Как это прагматичное существо, годами скитаний и унижений вышколенное приспосабливаться и выживать, могло желать, нуждаться в ней? Как, и главное, почему? Она маленькая, все ещё неопытная, сырая девчонка, едва знающая, как правильно читать странные закорючки старо-равкианских сокращений, только недавно научившаяся правильно сидеть в седле и пришпоривать лошадь, не прочитавшая и тысячной части царской библиотеки, как она могла быть ему интересной? Или он лишь инвестировал в будущее, терпел незначительные неудобства настоящего и нескольких сотен лет будущего для того, чтобы однажды утром встать и сказать себе, что пропасть всё-таки была преодолена? Как это будет? Что это будет? Провести одну жизнь с человеком вполне возможно, но сотни, тысячи жизней — разве это кому-нибудь по плечу? Нет, думала она, они не проведут вместе вечность. Кто-нибудь из них обязательно сгинет, неважно, как, когда и зачем, просто когда-нибудь пропадёт или нечаянно станет орудием собственного поражения; святые не могли быть жестоки настолько, чтобы позволить ей мучиться в кандалах эоны и эоны лет.       Ее раздумья нарушил проснувшийся хор. Нежное многоголосие поразило Алину — прекрасные голоса певчих, будто ангельские поцелуи, ласкали уши. Они затянули входные гимны, и из санктуария начали величаво ползти церковнослужители. Процессия сопровождалась красочными хоругвями, бренчащими кадилами, подсвечниками и, что куда важнее всего остального, двумя богато украшенными венцами, мирно покоившихся на красных бархатных подушках. — Моя суверенная, — голос у патриарха был хриплый и скрипучий, как только выпавший снег, — прошу Вас, встаньте сюда.       Алина мягко опустила ногу на расстеленную ткань, и старик по-отечески тепло улыбнулся ее невозмутимости. О чем он думает? Какой видит ее? — Мой суверенный, последуйте за невестой.       Мгновение, и Дарклинг оказался рядом. Как только его сапог лег на вышитый червонными узорами рушник, священнослужители опустили головы, осенили себя знамением и отвернулись к алтарю. Венчание началось. Старик попросил Алину и Александра оголить ладони и взяться за руки, но девушка не знала, куда деть перчатку — жених заткнул ее за золотистый кушак. Пришло время поднимать рушник — подпоясанные толстыми веревками иподьяконы встали на колени, чтобы аккуратно вытащить его из-под царских ног, а затем передать предстоятелю. Пара священников взяли венцы и возложили их на головы заклинателей. Алина вздохнула, когда тяжелая диадема опустилась на волосы, Александр сильнее сжал ее руку, и девушка с удивлением и неясным восторгом отметила, что пальцы у повелителя теней были мокрые. Волнуется? Или ему просто жарко в многослойном свадебном костюме? Патриарх связал их ладони, а затем вознес свои руки к небу, призывая святых, и не опускал до тех пор, пока последнее благословенное имя не слетело с его уст.       Собор кружился в хороводе ектений, прокименов, многословных гимнов, а Алина и Дарклинг кружились у алтаря. Они шли медленно, и катасисты, жемчужные подвески венцов, мягко ударяли щеки, подпрыгивая при каждом шаге. Приноровившись к длинному платью, девушка подняла взгляд с мозаичного пола и скользнула им по собравшейся толпе. На первом круге она заметила улыбавшуюся Женю и презрительно скривившую губы Зою, на втором в поле ее зрения попали приблизившиеся к царским орлецам близнецы-телохранители, а на третьем она нечаянно обратила внимание на императорских офицеров, державших высокие киверы. Среди них стоял, широко расставив ноги, Мал. Они встретились взглядами буквально на мгновение, но то, что она увидела в его глазах, казалось, никогда не оставит ее. Внезапно на запустелом чердаке памяти ярким сиянием вспыхнул осколок прошлого.       Алина лежала в траве на одном из лугов, окружавших сиротский приют. По небу плыли широкие облака, и закатные лучи умиравшего дня нежно ласкали кожу. Спавший Мал, уставший после долгих полевых работ, дышал ей в плечо. Девочка глядела, как длиннокрылые аисты царственно махали крыльями, плавая в малиново-оранжевой вечерней дымке, и повторяла про себя то, что сказал ей мальчишка: «Мы всегда будем вместе, гришами или нет. Пойдем в армию, выслужимся, будем жить по соседству, никогда друг друга не бросим. Ни-ког-да».       Заклинательница возвратилась в колючую действительность и отвернулась. Дарклинг вопросительно посмотрел на нее. Когда они остановились у алтаря, произнесли клятвы и патриарх умильно благословил их, Александр широко улыбнулся и, закрыв глаза, потянулся за поцелуем. Как только их губы невинно задели друг друга, громкий колокольный звон огласил округу.

***

      Летний дворец, как и вся столица, ходил ходуном: кричал, шумел, играл на музыкальных инструментах, пел и танцевал. Повсюду слышались радостные возгласы, прославлявшие остепенившуюся корону. Объятая весельем страна, наконец нашедшая повод для праздника, будет просыхать еще пару дней после окончания гуляний. И, казалось, даже представители посольств забыли о своих миссиях — они счастливо пустились в пляс, выбросили думы о раздорах, пили за десятерых и осыпали новую равкианскую династию комплементами. Только угрюмый фьерданский посол о чем-то долго и напряженно беседовал с новоявленным царем. Чиновники возмущались, глядя на серьезное лицо Дарклинга: разве можно так бесцеремонно портить человеку важнейшее, величайшее событие в жизни — свадьбу?       Старые офицеры первой армии держались поодаль от гришей государя, а выпитый квас лишь усиливал их настороженность. Но когда какая-то миловидная прочница подхватила одного из пузатых генералов под руку, уволакивая в центр залы, остальные не могли сопротивляться порыву и, расстегивая верхние пуговицы двубортных фраков, пошатывающимися вихрями ворвались в танец.       Алине было душно и тяжко. Мал не сводил с нее глаз весь вечер, и ей начинало казаться, что он следил за ней пристальней, чем сам Дарклинг. Она устала принимать подарки и поздравления еще три часа назад, а вереница деловитых напомаженных дам, их мужей и отпрысков все никак не была намерена кончаться. Она махнула одному из слуг рукой и повелела относить все куда угодно, но только не показывать ей. Девушка искала в гостях кого-нибудь из близких: Женю, Тамару, Адрика, хотя бы Зою. Некоторое время спустя она приметила Надю и уже думала пройти к ней, как вдруг пьяный шуханский посол, чуть ли не падая, склонил перед ней голову: — Ваше величество, — еле-еле произнес он, поправляя съехавший на бок богато украшенный гуанжин, — я хотел бы еще раз выразить вам свое восхищ…       Он пытался договорить, но внезапно поморщился, резко поднося кулак ко рту. Вероятно, равкианские настойки были слишком крепкими для него. — Благодарю вас, вы невероятно добры, — Алина пыталась отделаться от докучавшего гостя, но мужчина не унимался. — Я могу вас уверить, что Шухан поддержит новую династию в борьбе против мятежного принца. Изгнанн-ик, — все его тело сотряслось икотой, — изгнанник, ваше величество, не стоит и одной нити вашей фаты!       Остальные члены делегации обступили ее, а за ними подтянулись представители независимых южных колоний. Все они что-то наперебой говорили о ее обворожительной, неземной красоте, невероятном таланте и прекраснейших белых волосах. Вдруг чья-то рука взмыла в воздух с бокалом шампанского, и шипевшее золото перелилось через край, попадая кому-то на костюм, но за визгами тостов о плодовитости царской четы, здоровье наследников и вечной дружбе государств не было слышно возмущений невинной жертвы.       Алина думала, что сойдет с ума. Вот-вот, и искры белого света завертятся у нее перед глазами, и она упадет в обморок, не сумев выдержать напряжения. Но внезапно чья-то прыткая рука вытянула ее из центра событий, да так неожиданно, что заклинательница небрежно охнула. — Только не дерись, — знакомый голос возвратил рассудок. Зоя, схватив царицу за рукав, вела ее к одному из выходов на закрытую террасу. — Слава святым, — выпалила Алина и повиновалась настойчивости шквальной. — Мне уже казалось, что я никогда оттуда не выйду. — Привыкай, — Назяленская закрыла двери. На улице было прохладно, ночной воздух полнился свежестью и предвкушением скорой грозы, — теперь светские рауты входят в твои обязанности, моя царица. — Вряд ли послы будут рады тому, что наговорили мне. В конце концов, не каждый день обещаешь военную помощь и торговые льготы. — Но и не каждый день венчаются бессмертные гриши. Каково это, быть прикованной к чудовищу не только ошейником, но и обручальным кольцом?       Зоя облокотилась на мраморные перила и посмотрела куда-то вдаль, возможно, на скользившие по поверхности озера лодки. Они едва заметными огоньками ползали во тьме, будто светлячки, а длинные весла ударяли по воде их трескучим хлопаньем крыльев. Алина хотела посмеяться, но не могла — скулы словно свело. Она лишь приложение к Дарклингу, его правая рука, в лучшем случае — вторая половина, но не никак не равноценный партнер. Там, на празднике, даже для послов, чинуш и солдатни она лишь удивительная, возможно, пугающая часть большой игры распоясавшегося заклинателя теней; часть, которая способна не только контролировать Каньон, но и беременеть, созидать династию, укреплять права нежеланного царя-оккупанта, вечного царя-оккупанта с такой же вечной уже женой и такими же вечными наследниками. Однако возможно, в этом ее судьба и это ее предназначение?.. Если она может подарить мир дорогим людям собственной жертвой, почему бы не сделать это? Но вдруг границ Равки на самом деле не существует, и Дарклинг видит ее простирающейся на тысячи миль за пограничные посты у Фьерды и Шухана, бьющей волнами промозглые улочки Кеттердама, вьющейся виноградными лозами свободных колоний, ветрами шквальных поднимающей ввысь красно-желтую пыльцу земской юрды? — Я не думаю, что когда-либо могла избежать этого, — призналась Алина, и ее тяжкий вздох утонул во тьме. — Нет, — отрезала Зоя, — тогда, в Прялке, и за несколько дней до этого, тебе, нам не хватило жестокости. Сначала ты отпустила Сергея, а потом… не смогла отпустить Николая. — Я должна была дать ему умереть? — Ты должна была подождать. Позволить старухе успокоить его или уж наконец прыгнуть вниз, но только не сдаваться. Алина, — шквальная подошла ближе и взяла ее за руки, — но шанс еще есть. Пусть ветер и дует нам в спину, мы все еще держимся.       Заклинательница скривилась — тяжело слушать разговоры о том, чего никогда не будет. Мнимая, пустая надежда измотала ее, выудила все силы, а потому призывы вернуться к дурной вере в лучшее отвратительны. Зоя приподняла ее подбородок и заглянула в глаза: — Я просто хочу знать, что ты, — ее язык с придыханием ударился о зубы, — все еще держишься. Не позволь ему дотянуться до того, чего он не в силах отнять. Не дари ему свою любовь, Алина. Она ему не нужна.       Вдалеке небо рассекла ярчайшая молния, Старкова заметила блеск слез в укрытых пышными ресницами глазах Зои. Она была необычайно привлекательна, а в близости к родной стихии — смертоносно красива. — Я постараюсь, — прошептала Алина, и они обнялись.       Когда шквальная оттянула толстую занавесь, чтобы исчезнуть в зале, она внезапно остановилась и бросила через плечо: — Не задерживайся здесь. Он скоро тебя хватится.

***

      Дарклинг нехотя потягивал шампанское, пока генерал Власков пьяно признавался ему в преданности и любви. Столица заходилась в очередном раже счастья и удовольствия, а мятежные сторонники младшего Ланцова не показывали голов. Сквозь дворцовые окна просачивался ледяной свет вспышек молний, и Александр начинал считать про себя: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… удар! Гости неловко дергались от металлического шума грома.       Обручальное кольцо было необычно легкое, и Александру не нравилось, что он не чувствовал его вес. Он задумчиво касался белого золота, крутил его на пальце, а затем поднимал взгляд на кашлявшего генерала: — Наслаждайтесь праздником, Власков, — бросил заклинатель и отвернулся. Его взгляд скользнул по залу, приметил опричников, разбившихся на цветастые группы гришей и аристократов и, не найдя Алину, ожесточился.       Дарклинг прошел в другую комнату, а затем еще в одну и еще. Он старался двигаться размеренно, не суетясь, хотя волнение внутри нарастало. Что, если она вновь пытается сбежать и уже подпрыгивает на каждой кочке в какой-нибудь отвратительной телеге до Дувы? Опасения становились все более острыми, когда он понял, что не встретил еще ни одного из членов ее импровизированного совета — ни близнецов-сердцебитов, ни Назяленской; даже Сафина куда-то запропастилась. Выйдя в длинный коридор, закрытый для гостей и ведущий к летнему выходу, Александр перешел на быстрый шаг — черные сапоги били богатые ковры, вдавливали шерсть в пол, будто подминая под каблук, а испуганные гвардейцы истекали седьмым потом. — Царица не проходила здесь? — Нет, ваше величество, — нижняя губа капрала дрожала, и он не смел поднять глаз.       Дарклинг быстро кивнул и вышел из дворца. Дождь остервенело тарабанил по черепице, бился полными каплями о мрамор колонн, прятался в крошке листьев садовых скульптур. Хотя он выпил не так много, сила все равно ощущалась не так, как обычно: густота теней редела, мизинец на левой руке дрожал, пока он пытался сформировать знак, а голова чуть что начинала кружится. Заклинатель дернул за ниточки связи к усилителю Алины, но материя будто бы не пустила его дальше, и, когда он закрыл глаза, он ничего, кроме всепоглощающей тьмы, не увидел. Не увидел, зато почувствовал. Что-то толкнуло его вперед, будто бы потянуло на себя, и Александр повиновался — мать учила доверять своим чувствам. Мощеные улочки дворцового лабиринта вели его дальше, к окржавшему летнюю резиденцию лесу, туда, где изредка прятались по кустам безответственные часовые и излишне чувственные служанки. Но он шел и шел, цепляясь за намеки собственного чутья, пока не набрел на неприметную часовенку. Чуть поодаль от нее стоял заросший мхом фонтан — дождей давно не было и за ним никто не ухаживал, а потому влага, бешено несущаяся с облаков, — была единственной его радостью за долгое время.       Дарклинг оглянулся по сторонам и не увидел ни души. Злость желчью поднялась по его горлу, он рефлекторно сжал кулаки и тяжело сглотнул. Но вдруг раздался женский смех, нежной капелью разливавшийся неподалеку. Такого облегчения Александр не испытывал давно. Он провел рукой по мокрым волосам, убирая выбившиеся пряди назад, и зашел за церквушку. Верно, она была построена не так давно, потому что заклинатель не помнил ее. Может, отец почившего царя приказал отстроить ее в честь имянаречения наследника.       Как бы то ни было, Александр заглянул за угол и увидел, как Алина, будто малый ребенок, стояла на траве, подставив лицо дождю, и заливисто смеялась. Вода ручьями стекала по ее насквозь промокшему платью, и ей наверняка должно было быть холодно, но она счастливо вскинула руки к небу и кружилась, не подбирая подола. Это было похоже на священное безумие — иначе откуда в ней столько радости, если она не сошла с ума? Она двигалась в причудливом танце, смеси равкианского свадебного хоровода и чего-то, что во дворце назвали бы бранелем. Ткань прилипала к ее телу, обнажая привлекательные изгибы, мешала перебирать ногами, но Алина, казалось, ничем не смущалась. И вот она вновь остановилась, закрыла глаза и улыбнулась сама себе.       Дарклинг не торопился действовать и лишь застенчиво прятался у апсиды. Он разрешил себе минуту-другую мирного созерцания и нашел это куда более успокаивающим, чем выпитые бокалы шампанского, чарки кваса или наконец-то вырванный у лихого времени долгий сон. А еще Александр позволил себе лишнего, и сердце начало стучать быстрее. Возможно, она никогда не найдёт в себе сил дать ему то, чего он неистово желал. Она может никогда не ответить ему взаимностью, мечась между действительной холодностью и напряженной страстью. Она никогда не разделит его взглядов, и его ценности не станут ей ближе с годами, нет; однако же она все же будет рядом, у него будет кто-то, кто сможет его оплакать, сохранить память о нем, рассказать кому-нибудь о его многотрудной жизни и о том, во что он искренне верил. Заклинатель почувствовал, как у него перехватило дыхание. Перед его внутренним взглядом проносились картины прошлого, в которых он отчаянно искал ее, такую же живую, искрящуюся счастьем, с пышущей горячим удовольствием грудью; но все, что оказывалось ему доступным, сочилось кровью, слезами, выдавленной полуулыбкой, оскалом пикового, вынужденного телесного восторга, алело укусами и синяками на молодой коже, смердело его же потом и дорогим керчийским одеколоном. Его сердце раскалывалось на кусочки, и Александр думал, что из каждой трещины рвалсь резкими вспышками тьма.       Если бы он только нашёл в себе силы, он бы признался ей в любви тысячью способов; нет, он бы каждый день придумывал что-нибудь новое, а так как боги уготовили им общую вечность, рано или поздно, но у него закончились бы идеи, а потому ему все равно пришлось бы сказать эти чертовы три слова. Всего лишь три слова — подумать только, какая малость! Однако же он не мог пересилить себя; когда он смотрит на неё, слова, поднимаясь из сердца, застревают в горле. И он пытается вытянуть каждое — сначала одно за другим, затем по слогам, а потом уж и звук к звуку, но они не двигаются с места, и на языке в конце концов оказывается лишь немое обожание, смешанное с горечью его неспособности, его трепета. Только вечность может принудить его вырвать эти слова из собственной глотки, только вечность и ее сверкающие преданным пониманием, терпеливые глаза. Она так молода и толком ничего не знает о мире, но уже сумела превзойти его в самом сложном из искусств — она владела силой святых и теперь может без страха, мужественно раскрывать ему своё сердце; может шептать ему эту заветную формулу, заклинание и завет, когда чувствует в этом необходимость. Он же, раб собственных ужасов, может лишь дарить ей то самое ценное, что только у него есть, — исповедь в своей слабости.       А потому Александр вышел из тени, чтобы сказать ей, что полно дурачиться. Ей нужно привести себя в порядок — переодеться, спрятать мокрые волосы под фатой, а затем появиться перед гостями. Когда Дарклинг шел к Алине, он твердо обещал себе не касаться ее, пока она не попросит.