Изящная сила

Маринетт влетела в дом, как ошпаренная — хлопнула дверью, скинула мокрые кроссовки прямо в прихожей, даже не поставив их на место. Куртка полетела на пол. Волосы, мокрые от дождя, прилипли к щекам, с висков всё ещё капало. — Маринетт? — мама выглянула из кухни с полотенцем в руках. — Зачем он приехал? Что случилось? — Ничего, — выдохнула Маринетт, проносясь мимо неё в коридор. — Как ничего? Агрест же не просто так приезжал! Что он хотел? — Ничего, мам! — Маринетт взбежала по лестнице, не оборачиваясь. — Не смей врать матери! — крикнула ей вслед Сабин, но дочь уже скрылась на втором этаже. В комнате Аля сидела на кровати, поджав ноги, с телефоном в руке. Увидев Маринетт, такую бледную, дрожащую, с безумными глазами, сразу отложила телефон. — О господи, — в душе произнесла Аля. — Ты выглядишь так, будто призрака увидела. Или... — она прищурилась, — или признание в любви. Маринетт не ответила. Она села на край кровати, обхватила себя руками и уставилась в одну точку на стене. Дыхание было неровным, прерывистым. То ли после бега, то ли после всего, что случилось под дождём. — Мари, — Аля подвинулась ближе, — ты меня пугаешь. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла мама с сухим полотенцем в руках и выражением лица, не терпящим возражений. — Волосы вытри, — сказала она, кидая полотенце Маринетт на колени. — И рассказывай, что этот Агрест от тебя хотел. В больнице лежать должен, а он под дождём стоит! Что за безобразие? — Мам, пожалуйста... — голос Маринетт дрогнул. — Я не уйду, пока не скажешь. — Тетя Сабин, — мягко сказала Аля, — дайте ей минуту. Она сама расскажет, когда придёт в себя. Мама посмотрела на дочь, на Алю, снова на дочь. Вздохнула и недовольно покачала головой. — Ладно. Но я всё равно узнаю, — пригрозила она и вышла, плотно притворив дверь. В комнате повисла тишина. Только дождь барабанил по подоконнику. — Мышонок, — Аля взяла её за руку, — что он сказал? Маринетт подняла глаза. В них стояли слёзы. Не грустные, не злые, а какие-то растерянные, детские, будто она снова стала маленькой девочкой, которая не знает, что делать с огромным, непонятным чувством. — Аля... — прошептала она. — Он сказал, что любит меня. Аля замерла. Глаза её расширились, рот приоткрылся. А потом она завизжала — тонко, радостно, как школьница, и тут же закрыла рот ладошкой, чтобы не услышала мама. — О боже, — зашептала она, тряся Маринетт за плечи. — О боже! Я же говорила! Он тебя любит! Адриан Агрест тебя любит! Что ты ответила? Что ответила? Маринетт до боли закусила губу. Она смотрела на Алю, но видела не её. Видела серое небо. Чувствовала, как холодные капли стекают за шиворот. Слышала шум дождя — такой громкий, что он заглушал даже стук собственного сердца. Адриан стоял перед ней уже полностью мокрый, бледный, в нелепой куртке, накинутой поверх больничной пижамы, и держал её руки в своих. — Я люблю тебя, Маринетт. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые, как этот дождь. А она смотрела на него и ничего не могла сказать. В голове было пусто. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она хотела ответить что-то нормальное, человеческое, но слова рассыпались, не успев сложиться. — Я... — начала она и тут же запнулась. Он ждал. Терпеливо, спокойно, хотя его губы уже посинели от холода. — Мне никто никогда не говорил такого, — выдохнула она наконец. — Никто. Я не знаю, как... Я не знаю, что мне ответить тебе. Она посмотрела на него на секунду, не дольше и тут же отвела взгляд. Потому что в его глазах было что-то такое, от чего у неё подкашивались колени. — Я не жду, что ты ответишь прямо сейчас, — тихо произнес он, переступая с ноги на ногу. Вода хлюпнула в кроссовках. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Внутри у Маринетт что-то дрогнуло. Не так, как от признания, совершенно иначе. Теплее, что ли. Он не давит и не требует. Просто ждёт и смотрит так, будто она — единственное, что имеет значение. Это было так невыносимо, в хорошем смысле. Так правильно. От этого защипало в глазах, а в груди разлилось что-то огромное, пугающе-сладкое, отчего захотелось то ли плакать, то ли смеяться. И она резко выдернула свои руки из его ладоней. — Ты невыносим, — выпалила Маринетт, чувствуя, как горят щёки. Он опешил на секунду, а потом рассмеялся. Тихо, скорее выдохом, чем смехом. Капли стекали по его лицу, но глаза смеялись по-настоящему. — Ты уже говорила это, — сказал он. — Потому что это правда, — буркнула Маринетт, скрещивая руки на груди. Сердце колотилось где-то в горле, но уголки губ предательски тянулись вверх. Дождь шумел между ними. Он стоял, всё ещё улыбаясь, а она — смущенная, растерянная, чувствуя, что не может оторваться от этой улыбки. Кажется, она забыла, как дышать, когда его взгляд скользнул по её лицу. Сначала по растрёпанной челке, а затем замер на приоткрытых губах. Маринетт напряглась. Тут же ощущая, как всё сжалось в тугой узел. Она не знала, готова ли. Не знала, хочет ли. Не знала, что с этим делать. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Она замерла, не в силах ни шагнуть вперёд, ни отступить, в то время как он уже медленно тянулся к ней. Мари зажмурилась. Сильно-сильно, до искр под веками. Всё внутри сжалось в тугой комок. Но губ не коснулось ничего. Только лёгкое, почти невесомое тепло там, на лбу. Адриан поцеловал её в лоб. Нежно и до ужаса мило. Совсем не так, как она испуганно ожидала. Она открыла глаза. Он стоял перед ней, чуть склонив голову, и улыбался мягко, без тени насмешки. — Спокойной ночи, Мари, — сказал Адриан тихо. Он развернулся и пошёл к машине, которая ждала его у ворот. Шёл медленно, придерживая рукой бок, чуть прихрамывая. На полпути обернулся и улыбнулся ей снова. Так, будто ничего страшнее дождя в его жизни не случилось. Мари осталась стоять, прижав ладонь к пылающему лбу. Дыхание сбилось. Где-то глубоко внутри разрасталось что-то огромное, пугающе-новое — и она всё ещё не знала, как это назвать. Но лоб горел. — Мари? — голос Али выдернул её из воспоминаний. — Дюпен-Чен! Она моргнула. Посмотрела на подругу. На её взволнованное лицо. — Что ты ему ответила? — повторила Аля. — Ничего, — прошептала Маринетт, отдергивая руку от пылающего лба. — Я не ответила. — То есть как — ничего? — Сказала, что мне нужно подумать. Аля вытаращилась на неё, как на сумасшедшую. — Ты что, серьёзно? Он тебе признаётся в любви, приезжает из больницы под дождь, такой бледный, такой... такой... а ты ему «подумаю»? — А что я должна была сказать? — почти выкрикнула Маринетт. — «Я тебя тоже люблю»? А вдруг это не правда? А вдруг я просто привязалась? Может, он мне нравится только потому, что он добрый и красивый и... и... — И что? — И вдруг я ошибаюсь? Аля посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом. — Мари, — сказала она тихо, — а ты сама веришь в то, что говоришь? Маринетт открыла рот, чтобы ответить и закрыла. Она хотела сказать «да». Хотела убедить себя, что её страх оправдан, что лучше сто раз проверить, чем один раз разбиться. Но внутри, где-то глубоко, ворочалось что-то тёплое и упрямое. Тот самый голос, который шептал ей на крыльце, когда Адриан целовал её в лоб. Который знал правду, даже когда она сама от неё пряталась. «Ты не ошибаешься. Ты боишься. Это разное.» — Я не знаю, что делать, — прошептала она, опуская голову. — А что тут делать? — Аля вздохнула и обняла её за плечи. — Любить. И быть любимой! А остальное приложится. Маринетт прижалась к подруге и закрыла глаза. *** Бар назывался «Глухая стена» — название, которое идеально подходило и заведению, и настроению Луки. Он сидел за угловым столиком, в полумраке, который скрывал выцветшие пятна на обоях и потрескавшийся пластик стульев. Перед ним стоял почти пустой стакан. Второй за вечер. Или уже третий, Лука сбился. Дверь скрипнула. Лука поднял голову и увидел Бертрана. Шеф выглядел так же, как всегда — усталый, помятый, с неизменными тёмными кругами под глазами. Только сегодня в его походке чувствовалось что-то ещё. Решимость, которую Лука не замечал за ним уже давно. Бертран окинул взглядом зал, заметил Куффена, и направился к нему, не спрашивая разрешения. Сел напротив, тяжело, будто нёс на плечах весь этот бар вместе с посетителями. — Ты выглядишь паршиво, — сказал он вместо приветствия. — Спасибо, шеф. Тоже рад вас видеть. — Я тебе больше не шеф, — Бертран подозвал официантку жестом. — Виски. Двойной. Без льда. Официантка кивнула и ушла. Повисла тишина. Лука смотрел в свой стакан, а Бертран на Луку. — Ты идиот, — сказал наконец шеф. — Приятно слышать. — Я серьёзно. — Бертран подался вперёд, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Ты думал головой, когда врывался к нему? Без ордера? Один? У тебя вообще инстинкт самосохранения есть, Куффен? — Инстинкт самосохранения сказал мне сидеть в участке и делать вид, что мы поймали того, кто не виноват, — огрызнулся Лука. — Я предпочёл его проигнорировать. — И где ты теперь? — Бертран развёл руками. — Без жетона. Без работы. Без перспектив. С дырявым послужным списком и кучей врагов в начальстве. — Зато с чистой совестью, — тихо сказал Лука. Бертран усмехнулся. Не зло, скорее горько. — Чистая совесть. Это ты мне говоришь. Тому, кто двадцать лет носит на себе то, что ты даже представить себе не можешь. Принесли виски. Бертран сделал большой глоток, поморщился, но не от вкуса, от воспоминаний. — Знаешь, сколько раз я хотел сделать то же, что и ты? — спросил он, не глядя на Луку. — Ворваться. Набить морду. Или вообще плевать на правила. — Он покрутил стакан в руках. — Но я не делал. Потому что есть система, Куффен. Она дерьмовая, коррумпированная и плюёт на правду, вытирается законом. Но она есть. И если ты выпадаешь из системы — ты становишься никем. Твои слова ничего не значат. Для всех ты просто псих, который избивает свидетелей. — Так что мне делать? — голос Луки дрогнул. — Смотреть, как он гуляет на свободе? Как девушки гниют не пойми где, если ещё живы? Бертран допил виски одним глотком. — Нет, — сказал он. — Не смотреть. Он полез во внутренний карман пиджака и достал что-то. Маленький прямоугольник. Кожаный. Тёмно-синий. Лука замер. Бертран положил удостоверение на стол. Прямо перед ним. Пожелтевшая корочка, выцветший герб. Лука узнал бы его из тысячи. — Что это? — спросил он хрипло, прекрасно понимаю, что ответ ему вовсе и не нужен. — Твой пропуск в ад, — съязвил Бертран раздражаясь его вопросам. — Завтра в девять утра ты на работе. В нашем отделе. — Но я уволился. Полковник... — Полковник — мудак, но не дурак, — перебил Бертран. — Я договорился. Ты нужен отделу. — Он помолчал, отхлебнул виски. — Официально ты получил выговор, условно, и восстановлен в должности. Лука смотрел на удостоверение. Потом на Бертрана. Потом снова на удостоверение. — А как же Берг? — спросил он. — Дело же у ФБР. — Дело у ФБР, — подтвердил Бертран. — У них ресурсы, технологии, эксперты. Нас официально туда даже на пушечный выстрел не подпустят. — Значит, мы ничего не делаем? — Лука сжал челюсть. Бертран посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся той самой усмешкой, от которой у Луки по коже пробежали мурашки. — Я этого не говорил, — загадочно сказал он. — Мы будем работать без ордера, Куффен. Без санкций, разрешений и официального прикрытия. Только ты, я и наша группа. Внутри что-то щёлкнуло. Пружина, которая сжалась до предела, наконец распрямилась. — Вы серьёзно, шеф? — спросил он тихо. — Я похож на шутника? Лука взял корочку в руки. Провёл пальцем по выцветшему гербу. — Я думал, вам всё равно, — сказал он. — Думал, вы давно забили. — Я и забил, — Бертран посмотрел куда-то в сторону, на стойку бара, где бармен протирал стаканы. — А потом увидел тебя. Такого же идиота, каким был я двадцать лет назад. И понял, что не хочу, чтобы ты превратился в меня. Он помолчал. — Аннет бы меня не простила. Лука поднял голову. Впервые за этот вечер он увидел в глазах Бертрана не усталость, а что-то живое. — Шеф... — начал он. — Не благодари, — оборвал его Бертран. — Рано. Мы ещё ничего не сделали. Лука спрятал удостоверение во внутренний карман куртки. Улыбнулся, наверное, впервые за долгое время. — Шеф, так у меня завтра выходной, — сказал он, и в голосе зазвучали привычные, почти наглые нотки. Бертран посмотрел на него. Потом хмыкнул и поднял свой стакан. — Выходной? — переспросил он. — На пенсии выспишься! Лука взял стакан с алкоголем и поднёс к Джозефу. — Завтра в девять, — повторил он. Они чокнулись, и стаканы звякнули в полумраке бара. Лука впервые за долгое время почувствовал, что теперь он не один. *** Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых Маринетт почти убедила себя, что тот вечер под дождём ей приснился. Почти. Она просыпалась по утрам, и первая мысль всегда была о нём. О том, как он себя чувствует, что делал сегодня, как проходило восстановление после операции. Маринетт очень хотела его навестить или хотя бы написать, но как только она открывала чат с Адрианом, пальцы сами замирали над экраном. Маринетт не знала даже, с чего начать разговор. Каждый вариант казался неправильным. Слишком громким после того, что случилось на крыльце. Она не хотела быть навязчивой. Будто уже приняла решение и теперь бежит за ним. А она не приняла. Или приняла, но очевидно отрицала и откладывала это на потом. Поэтому Маринетт не нашла решение лучше, как писать его секретарю. К счастью, Кон согласился и отвечал всегда быстро и подробно — очевидно, секретарь был в курсе всего, что происходило с его начальником. Температура, давление, когда врачи делали перевязку, когда он впервые встал, что ел на завтрак. Маринетт перечитывала эти сообщения по десять раз. Вдыхала. Выдыхала. И снова шла на работу, поднималась на лифте, заходила в пустой кабинет Адриана. Садилась за свой маленький приставной стол, который Кон велел поставить рядом с директорским — «чтобы вы не бегали по этажам, мисс Дюпен-Чен». Включала ноутбук и работала. На этот раз наконец-то обычная стажёрская работа. Она разбирала документы, кипы бумаг, которые Кон приносил каждое утро. Учила внутренние регламенты компании — скучнейшие тексты на пятидесяти страницах каждый. Помогала сводить отчёты для отдела аналитики. Отвечала на письма, которые секретари не успевали обработать. Это все еще не было даже отдалено похоже на работу ее мечты. Но ее никто больше не травил. Никто не заставлял разносить папки или проверять накладные до полуночи. Новая наставница, женщина лет сорока, спокойная, деловая, без капли яда в голосе, просто давала задания и проверяла их без издёвок. — Хорошо, мисс Дюпен-Чен, — говорила она, пролистывая очередной отчёт. — В следующий раз обратите внимание на форматирование, но в целом — неплохо. «Неплохо» от неё означало «отлично». Маринетт быстро это поняла. Коллеги в отделе разработки косились на неё первое время. Но без Лайлы, которая подливала масло в огонь, сплетни быстро утихли. Теперь ей просто кивали в коридорах. Иногда здоровались. Одна девушка из бухгалтерии даже улыбнулась, когда они столкнулись у кулера. Маринетт не знала, как зовут эту девушку. Но улыбка была тёплой, без подтекста. И это было до безумия приятно. Она даже начала привыкать. Подумать только, у нее наконец-то появилась нормальная и спокойная работа. Восемнадцатилетняя Маринетт не поверила бы своему счастью. И это было ее маленькой победой. А потом Адриан вернулся. *** Утро понедельника началось как обычно. Маринетт зашла в офис, кивнула охраннику на ресепшене, поднялась на лифте на свой этаж. В коридоре было тихо, ведь большинство сотрудников ещё не пришли. Она прошла мимо пустых переговорных, мимо кофейной зоны, мимо стола Кона, который уже сидел на своём месте и перебирал бумаги. — Доброе утро, мисс Дюпен-Чен, — поприветствовал он ее, поправляя очки. — Доброе утро, месье Кон. Она открыла дверь кабинета. Внутри было темно, жалюзи опущены. Она щёлкнула выключателем, повесила куртку на спинку стула, включила ноутбук и открыла почту. Два новых письма. Одно от наставницы — список задач на неделю. Второе от Кона — уведомление о встрече в десять. Она принялась за работу. — Доброе утро, Маринетт. Она подняла голову и застыла. Адриан стоял в дверях. В идеально сидящем тёмно-сером костюме, с белой рубашкой и галстуком. С чашкой кофе в руке и этой своей улыбкой — лёгкой, чуть насмешливой, от которой у неё тут же запылали щеки. Он выглядел уже намного лучше, чем в тот вечер под дождём. Не таким бледным, но под глазами все равно залегли тени — недосып, наверное. И двигался он осторожнее, чем обычно. Видимо, бок всё ещё давал о себе знать. — Месье Агрест... — выдавила Маринетт. — Вы... вы здесь? Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле. — А где я должен быть, по-твоему? — он прошёл в кабинет, опустил жалюзи, впуская утренний свет, и направился к своему креслу. Сел, слегка поморщившись — неуловимо, но Маринетт заметила. — В больнице я уже засиделся. Выписали вчера вечером. — А врач разрешил? — спросила она, и голос прозвучал хрипло. — Врач запретил, — признался Адриан, откидываясь на спинку. — Сказал, нужен покой, нельзя напрягаться, поднимать тяжести, делать резкие движения. — И вы, конечно, послушали? — спросила она, обводя его взглядом с ног до головы. — Конечно, нет. У меня накопилось много дел, а еще сегодня твоя первая планерка в десять. — Адриан посмотрел на часы. — Через час, если точнее. — Месье Агрест! — она не заметила, как всплеснула руками. — Вы только из больницы! Вам нужно отдыхать, а не... — А не сидеть в офисе и не слушать, как ты меня отчитываешь? — закончил он за неё. В голосе звучала насмешка, но глаза были мягкими. — Соскучился по твоему ворчанию, знаешь ли. Маринетт открыла рот, собираясь сказать что-то резкое и колкое, но слова застряли в горле. Она тоже соскучилась. Очень. Так сильно, что сейчас, глядя на него, чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не грустные, а просто от облегчения. От того, что он здесь с ней живой и целый. Она уставилась в экран, делая вид, что очень занята. Но щёки уже горели, и дыхание никак не выравнивалось. Адриан, кажется, это заметил, но ничего не сказал. Просто открыл ноутбук и тоже принялся за работу. Некоторое время в кабинете было тихо. Только клавиатуры стучали, да за окном шумел утренний Париж. Маринетт украдкой поглядывала на него. Он читал какие-то документы, хмурился, делал пометки. Иногда потягивал кофе. Выглядел совершенно спокойным. Будто ничего не случилось. Будто неделю назад он не терял сознание у неё на глазах, истекая кровью. Будто не стоял под дождём, дрожа от холода, и не говорил ей... Она отогнала воспоминание. Работа. Нужно работать. Но пальцы замерли над клавиатурой, и мысли никак не хотели собираться в кучу. *** Планёрка началась в десять. Адриан вышел из-за стола, потянулся и снова поморщился. Маринетт заметила это и почувствовала, как внутри всё сжалось. — Вам нужно беречься, — сказала она тихо. — Я берегусь, — ответил он, опуская руки и пряча гримасу за привычной улыбкой. — Просто засиделся. Маринетт поджала губы. — Тогда не сидите. Встаньте и пройдитесь. Только без героизма, хорошо? — Без героизма? — Адриан выпрямился, упёр руки в бока и встал в позу супергероя. Грудь колесом, подбородок нарочито высоко задран вверх. — Так? Маринетт посмотрела на него, пытаясь сохранить серьёзное лицо. Получалось из рук вон плохо, и она коротко рассмеялась сквозь выдох, прикрывая рот ладонью. — Выглядите очень глупо. — Но ты наконец улыбнулась, — заметил он довольно. — Улыбнулась? — она нахмурилась, хотя глаза всё ещё смеялись. — Это был нервный спазм. Он хмыкнул, опуская руки, и замолчал. Несколько секунд Адриан просто смотрел на неё, чуть прищурившись, будто что-то взвешивал в голове, прикидывал, стоит ли говорить то, что вертится на языке. Потом на его губах мелькнула едва заметная, хитрая улыбка, и он шагнул ближе, опираясь на край её стола. — Знаешь, Кон в последнее время стал очень странным, — сказал он лёгким, почти невинным голосом. Маринетт подняла на него глаза. Что-то в его тоне заставило её внутренне собраться и насторожиться. — Странным? В каком смысле? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и заинтересованно, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. — Ну, он постоянно звонил, спрашивал, как я себя чувствую, что я ел, не болит ли что-нибудь. Это, конечно, приятно, — Адриан пожал плечами, — Но иногда вопросы были до глухости абсурдными. — Абсурдными? — переспросила она, чувствуя, как внутри зарождается недоумение. Все ее вопросы были важными. — Какие именно? — Например, вчера он спросил, не слишком ли яркий свет в палате и не снятся ли мне кошмары. Маринетт моргнула. Потом еще раз. — И это, по-вашему, абсурд? — она нахмурилась, забыв на секунду про осторожность. — Я, между прочим, у Ната специально спрашивала, что важно после наркоза. Он говорил, что свет напрямую влияет на восстановление, а кошмары — вообще частое осложнение. Так что Кон молодец, что спросил, а не... Она замолчала. Потому что Адриан смотрел на неё с таким спокойным, почти блаженным пониманием, от которого у неё перехватило дыхание. В его глазах не было удивления. Была только мягкая, тёплая уверенность человека, который уже давно всё знает и просто ждал, когда она сама это поймёт. И она поняла. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Воздух будто стал гуще. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, прокручивая в голове только что сказанное, и с каждой секундой осознавала всё яснее: он затеял этот разговор специально. Потому что уже давно знал про её звонки Кону, про то, что она, сама того не желая, превратила его секретаря в своего шпиона. — Если увидишь Кона, — сказал Адриан, чуть склонив голову, и в голосе его зазвучала радостная, почти шутливая интонация, — передай ему, что я очень тронут. Для меня это правда много значит. Он улыбнулся ей так открыто, тепло, не скрывая ничего. И она поняла, что эта улыбка была совсем не для Кона. Это для неё. Адриан взял планшет, поправил пиджак. — Планёрка в десять. Я подожду в коридоре. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Маринетт сидела неподвижно, глядя в пустой дверной проём, слушая, как стучит сердце где-то в горле. Она медленно выдохнула, провела ладонью по горящей щеке. Внутри поднималось странное, тёплое чувство, от которого хотелось одновременно смеяться от облегчения и провалиться сквозь землю от стыда. Она так глупо попалась. Маринетт выключила ноутбук, задержалась на пару секунд, глядя ему вслед, и пошла за ним. Они вышли в коридор. И тут Адриан взял её за руку. Не спрашивая и не предупреждая, просто спокойно и естественно, будто так и надо. Его пальцы легли на её ладонь, сомкнулись, и он повёл её к переговорной, не ускоряя шага. Маринетт инстинктивно дернулась, пытаясь аккуратно освободиться. Прошлый несчастный случай повторять ей не хотелось. — Месье Агрест! — прошипела она. — Люди смотрят. — Пусть смотрят, — ответил он, не оглядываясь. А Маринетт оглянулась. Кон провожал их взглядом из-за своего стола. Выражение лица у него было странное. Вроде бы удивлённое, но не осуждающее, скорее заинтересованное. Девушка из бухгалтерии, та самая, что улыбнулась ей у кулера, шла навстречу с папкой в руках. Увидела их, притормозила на секунду, потом быстро отвела взгляд и свернула в другой коридор, сделав вид, что ей срочно нужно в другую сторону. А когда очередной сотрудник вышел из переговорной с телефоном у уха и посмотрел на их сцепленные руки, молча проходя мимо с приподнятой бровью, Маринетт захотелось провалиться сквозь землю. Но в то же время где-то глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, разливалось что-то тёплое. Что-то, отчего хотелось не вырывать руку, а наоборот сжать его пальцы в ответ. Она, конечно же, не сделала этого. Но и не вырвалась. В переговорной уже сидели несколько человек. Руководители отделов, аналитики, кто-то из маркетинга. Все подняли головы, когда они вошли. Все заметили, как Адриан разжал пальцы и отпустил её руку только когда они оказались у стола. Маринетт села на свободный стул. Не рядом с ним, а через одно место, чтобы не провоцировать. Но Адриан сел именно рядом. Пересел без лишних слов и открыл ноутбук. — Начнём, — сказал он, и голос его был деловым, спокойным, будто ничего не случилось. Маринетт смотрела в свои записи и чувствовала, как горят щёки. *** К концу планерки она уже немного успокоилась. Она даже почти не обращала внимания на взгляды коллег. Ну, почти. Когда они вернулись в кабинет, Маринетт сразу села за свой стол и уткнулась в монитор. Ей нужно было обработать отчёт по проектам. Работа нудная, но требующая внимания. Идеально, чтобы отвлечься. Адриан, кажется, тоже работал. Но через час он поднялся. — Обед, — сказал он. — Я не голодна, — соврала Маринетт, не отрываясь от экрана. Она ожидала, что он начнёт спорить, уговаривать, возмущено вздыхать. Вместо этого наступила тишина. Такая подозрительная, что Маринетт всё-таки подняла глаза. Адриан уже стоял у её стола. И его рука потянулась к её кружке. Он взял её с такой преступной лёгкостью, будто делал это сотню раз. Пальцы сомкнулись на отбитом краешке — единственном повреждении на белой керамике, которую она недавно принесла из дома и никому не давала трогать. На кружке была фотография: маленькая Маринетт лет пяти, смеющаяся, с огромными бантами в волосах, сидит на плечах у отца. Он держит её за ноги, а она раскинула руки в стороны, будто собирается взлететь. Агрест заметил фото и замер. Несколько секунд он просто смотрел на маленькую Маринетт на плечах у отца, на её счастливую улыбку. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень, которую она не успела прочитать. Но он быстро взял себя в руки и развернулся к выходу, даже не глядя на неё. Маринетт опешила на секунду. Смотрела на пустое место, где только что стояла её любимая кружка, потом на его спину, которая уже направлялась к двери. — Эй! — она вскочила, чуть не опрокинув стул. — Это моя кружка! Адриан обернулся. Посмотрел на кружку в своей руке, потом на неё. Улыбнулся — не хитро, а тепло, почти мягко. — Милашка, — сказал он тихо, кивая на фото. — Ты была таким смешным ребенком. И смотришь на него так, будто он целый мир. Папина дочка. Она моргнула. — Знаешь, — он чуть наклонил голову, слегка касаясь пальцем изображения, — Я не знаю, каково это. Чтобы отец так держал. Маринетт застыла. Слова врезались в неё, как удар. Она смотрела на него, и в голове крутились обрывки мыслей. Её отец всегда был рядом. Он носил её на плечах, учил кататься на велосипеде, проверял домашку, водил в зоопарк. Он знал, как зовут всех её школьных друзей. Он никогда не пропускал её дни рождения. А у Адриана был только Габриэль — холодный, далёкий, занятый. И теперь Адриан стоял перед ней и говорил о любви, которую он никогда не знал и никогда уже не узнает. И от этого осознания стало за него очень больно. Она сглотнула. Горло сдавило. — Но это ничего, — сказал он, и на лице снова появилась хитрая улыбка, разбивая серьёзность момента. — Теперь она в заложниках, — объявил он тут же с абсолютно серьёзным лицом. — Освободишь — если пойдёшь со мной есть. А если нет — оставлю себе, она мне очень понравилась. Маринетт застыла. Она смотрела на него, потом на кружку, потом снова на него, и не верила своим глазам. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — ответил он, и в голосе не было ни тени шутки. Только лёгкий огонёк в глазах выдавал, что он получает от этой сцены настоящее удовольствие. — У меня было много времени в больнице подумать над новыми методами убеждения. Это лучший из найденных. Она открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы сказать, что он не имеет права брать чужие вещи, что это детский сад, что она вообще-то занята. Но ничего не вышло. Он стоял в дверях, с её кружкой в руке, и смотрел на неё с таким выражением, от которого внутри трепыхало что-то тёплое и совершенно нелепое. — Вы не отдадите? — Не отдам. — Он чуть качнул кружкой, как трофеем. — Идём, Маринетт. Еда остывает, а твоя кружка уже скучает по тебе. Она выдохнула — шумно, с какой-то смесью раздражения, восхищения и сдающейся улыбки, которую она пыталась, но не могла спрятать. — Это шантаж. — Это забота, — поправил он мягко. — Пойдём. Он не стал ждать ответа. Просто вышел за дверь, унося её кружку с собой, не оглядываясь, уверенный, что она последует. Маринетт секунду постояла, глядя на закрывшуюся дверь. Потом фыркнула, не сдержав смех, и побежала за ним. *** Он не взял её за руку на этот раз. Просто повёл, положив ладонь ей на поясницу так, что она почувствовала тепло через тонкую блузку. Маринетт вздрогнула. — Месье Агрест. — Что? — Вы... это... — она не знала, как сказать. — Люди же видят. — И что? Я же сказал, что мне все равно. — Вы директор. А я стажёр. Они подумают... — Что подумают? — он остановился и повернулся к ней. — Что я к тебе неравнодушен? Это правда. Что мы встречаемся? Мы не встречаемся. Ещё нет. Она замерла. «Ещё нет» — он сказал это так спокойно, будто это было решённым вопросом. Будто она уже дала ответ, хотя не давала. — Я ничего не говорила, — сказала она тихо. — Знаю, — он убрал руку с её поясницы. — Я не тороплю. Но и прятаться не собираюсь. Идём. В столовой было людно. Очередь на раздачу растянулась на несколько человек. Маринетт встала в конец, Адриан рядом с ней. Она взяла поднос, положила салат, потом суп. Подошла к витрине с десертами, задержалась, потянулась к пирожному с ягодами, но в последний момент отдёрнула руку и пошла дальше. Адриан взял пасту, а потом тоже задержался у витрины, посмотрел на то же пирожное и догнал её. — А ты чего не взяла? — спросил он буднично. — Я видел, ты хотела. — Не хочу тратить деньги, — пожала она плечами. — У родителей пекарня, вечером папа что-нибудь принесет. Дома поем. — И всё? Просто потому что дома будет? — Ну да, — она улыбнулась. — Это же очевидно. Зачем платить, если можно бесплатно? — Логично, — кивнул он. — Но ты же хотела прямо сейчас. — Хотела. Но я умею ждать. Он хмыкнул, развернулся и пошёл обратно к витрине. — Месье Агрест? — окликнула она. — Вы куда? — За пирожным, — бросил он через плечо. Она нахмурилась, но ничего не сказала. Он вернулся с тем самым пирожным на подносе и встал рядом с ней в очередь. — И зачем вы его взяли? — спросила она, косясь на десерт. — Захотелось сладкого, — пожал он плечами. Она прищурилась, но ничего не сказала и отвернулась к кассе. Когда подошла их очередь, Адриан шагнул вперёд и протянул карту. — Я сама могу заплатить, — сказала Маринетт, нахмурившись. — Знаю. — Месье Агрест, я серьёзно! — Маринетт, я тоже. — он взглянул на неё с вызовом. — Это просто оплата. Не спорь, прошу. Она хотела возразить, но он смотрел так серьёзно и мягко, что язык не повернулся. Она лишь вздохнула и отошла в сторону. — Терпеть не могу, когда вы так делаете, — буркнула Маринетт, когда они отошли к столику. — А я терпеть не могу, когда ты отказываешься от маленьких радостей, — парировал Адриан, ставя поднос на стол. Он сел напротив и принялся за пасту. Маринетт поставила свой суп, но взгляд её то и дело косился на пирожное, которое Адриан водрузил рядом со своей тарелкой. Маленькое, с блестящей ягодной глазурью, посыпанное сахарной пудрой. Она пялилась на него так откровенно, что он наконец хмыкнул. — У тебя слюнки текут, — заметил он, не поднимая головы. — Ничего не течёт! — она выпрямилась и демонстративно взялась за ложку. — Тогда почему ты не ешь суп? Просто водишь ложкой по тарелке уже минут пять. — Я задумалась! Она сжала зубы и уткнулась в суп. Адриан доел пасту, отодвинул тарелку и взял пирожное в руки. — Это моё пирожное, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я его взял, я за него заплатил. И я собираюсь его съесть. — Ну и ешьте, — буркнула она. — А вот интересно, — задумчиво протянул Адриан, — оно вкусное? — Откуда я знаю! — Ну ты же хотела его взять. Маринетт подняла на него глаза. Он сидел с пирожным в руках и смотрел на неё с таким насмешливым выражением, что она поняла: он дразнит её. — Я уже не хочу, — сказала она. — Врёшь. — Я не вру! — А уши краснеют. — он откусил кусочек пирожного и медленно прожевал. — Ммм! Она стиснула зубы и уткнулась в суп. — Вкусно, — сказал он, облизнув губы. — Очень жаль, что кто-то отказался от такого удовольствия. — Месье Агрест! — А что? Я просто ем своё пирожное. — Он откусил ещё кусочек. — Которое ты хотела. — Я больше не хочу! — Хочешь, — сказал он спокойно. — Просто не хочешь признавать. Она сжала ложку и уставилась в тарелку. Он положил пирожное обратно на тарелку и наколол на вилку ещё один кусочек. — Маринетт. — Что?! — Открой рот. Она подняла голову. Адриан протягивал вилку к ней и смотрел на неё с лёгкой улыбкой, без давления, почти просяще. — Вы с ума сошли? — прошептала она. — Мы в столовой. — Я в курсе. — Адриан чуть подвинул вилку ближе. — И что? Ты стесняешься есть в столовой? — Я стесняюсь, когда меня пытаются кормить с рук, как ребёнка! — А ты не будь ребёнком. Открой рот и без капризов съешь. Она хотела возразить, но пирожное пахло так вкусно, а он смотрел так терпеливо и насмешливо, что она сдалась. Открыла рот, и он аккуратно положил кусочек на язык. Ягодная кислинка взорвалась на языке, сладость растаяла, а крем обволок всё мягко и нежно. Она зажмурилась и невольно улыбнулась. — Ну? — спросил Агрест, и в голосе послышалось довольство. — Неплохо, — выдохнула она, открывая глаза. — Очень даже неплохо. — «Очень даже неплохо» — это высшая похвала из твоих уст? — Не наглейте. — Я уже наглый. — следующий кусочек он съел уже сам. — Но тебе ведь нравится? — Что мне нравится? — насторожилась она. — Пирожное. Она покраснела, потому что поняла, что он имел в виду вовсе не пирожное. — Отдайте сюда, — потребовала она, протягивая руку. — Не отдам. — Месье Агрест! — А ты скажи «пожалуйста». — Вы издеваетесь? — Проверяю твои манеры. — Вы проверяете мое терпение, — огрызнулась она. Адриан усмехнулся, но вилку не убрал. Наклонился чуть ближе к ней через стол. — И как, проверка прошла успешно? — Да. Оно лопнуло. — Тогда тебе срочно нужно восстановить его сладким. — Он помахал вилкой. — Ну же, Маринетт. Давай, не бойся, я никому не скажу, что ты любишь, когда тебя кормят. Она закатила глаза, но благополучно открыла рот. *** День тянулся ужасно медленно. Адриан провожал её везде. К кулеру за водой — вместе. К принтеру за распечатками — вместе. К лифту, когда ей нужно было спуститься в архив — он вышел следом, сказав, что ему нужно «подышать свежим воздухом». — Вы дышите свежим воздухом в лифте? — спросила она, когда двери закрылись. — В лифте отличная вентиляция, — ответил он без тени улыбки. Она не сдержалась и фыркнула. К концу дня Маринетт чувствовала себя вымотанной. Не работой — Адрианом. Его постоянным присутствием. Тем, как он смотрел на неё. Как его пальцы касались её спины, когда он пропускал её вперёд. Тем, как он поправлял прядь волос, упавшую на ее лицо. Небрежно, будто это было самое обычное дело в мире. В какой-то момент она поняла, что перестала дёргаться. Его рука на её пояснице? Нормально. Он взял за руку? Ну и ладно. Он подвинул к ней стул, когда она садилась за стол? Хорошо, спасибо. Она принимала его заботу. Молча, до жути смущаясь, но принимала. И это пугало её больше, чем косые взгляды коллег. — Месье Агрест, — сказала она, когда они вернулись в кабинет после очередного похода к кулеру. — Я сейчас пойду в туалет. — Хорошо. — Одна. — Я не предлагал составить компанию. — Вы всюду ходите за мной. Как... Она хотела сказать «как привязанный щенок», но прикусила язык. Это было бы жестоко и неправдой. — Как репей, — закончила она. Он улыбнулся. — У тебя странные метафоры. — Идите работайте. Она вышла в коридор. Прошла мимо стола Кона, тот коротко кивнул, не поднимая головы. Спустилась на этаж ниже, где туалеты были поновее и обычно пустовали в это время. Зашла в кабинку. Села. Прижала ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось. «Неужели теперь всегда так будет?» — подумала она. — «Или это только потому, что она ему не ответила?» Она не знала. Но внутри, где-то глубоко, разливалось то самое чувство. То, которое она пыталась игнорировать с недавних времен. Её прервал звук голосов. — Ты видела? — донёсся приглушённый голос из-за стены. — Он за руку её вёл! На планерку! При всех! «О чёрт», — подумала Маринетт и замерла. — Видела, — ответил второй. — И в столовой он за ней... ну, вёл себя очень внимательно. — Не говори. Но они мило смотрятся, кстати. — Ты серьёзно? — А что такого? Она красивенькая. И скромная, между прочим. Не лезет никуда, не строит из себя не пойми кого. — Лайлу уволили, кстати. Слышала? — А кто не слышал? Весь офис обсуждает. Говорят, она так орала, когда ей объявили, что охрану вызывали. — Сама виновата. Она же эту Маринетт с первого дня травила. Я сама видела, как она при всех ее оскорбляла, что-то кричала. — А эта молчала. Ну до определенного момента похоже. — Так может, у них правда роман? И она просто не хотела связываться? — Может быть. А хоть бы и так. Начальник он или кто? Обычный человек имеет право встречаться с кем хочет. — Да я не против. Просто неожиданно. Он же всегда такой был… ну знаешь одиноким. Ни с кем в официальных отношениях замечен не был. И вдруг — смотрите, я тот еще романтик. — А она его растопила, видимо. Вон как смотрит — как на сокровище. — Завидую я ей. — Иди ты. Сама бы хотела на её месте быть? — Ой, да ладно. Кто не хочет? Молодой, красивый, богатый. — Ну она, кстати, и не бегает от него, не прячется. — Правда? А мне показалось, она стесняется. — Стесняется, но не бегает. Это разные вещи. Стесняется — значит, не привыкла ещё. Но не бегает — значит, ей нравится. Голоса стихли. Девушки вышли, громыхнув дверью. Маринетт осталась сидеть в кабинке, не в силах пошевелиться. Они говорили о ней. О них. И не осуждали, не плевали ядом. Они сказали, что она красивая. Что они мило смотрятся. Что Адриан смотрит на неё как на сокровище. Она прижала ладони к щекам, которые нещадно горели. Но внутри теперь разливалось что-то ещё. Лёгкое, почти невесомое. Как будто кто-то снял тяжёлый груз с её плеч. Она выдохнула. Может быть, в этом офисе действительно есть нормальные люди. И она не обязана всем доказывать, что она «не через постель». Может быть, действительно пора просто... принять его заботу. Принять то, что он даёт. И перестать слишком много думать и додумывать на этот счет. Маринетт развернулась и пошла не в кабинет, а к кофейной зоне. Руки сами налили две чашки: чёрный кофе для него, крепкий, без сахара, как он любил, и свой с молоком. Она взяла несколько пакетиков сахара на случай, если он захочет добавить, и маленькое печенье из вазочки, которое всегда лежало на стойке. Делала она всё это не потому, что должна была, а просто потому, что хотелось. Ей вдруг безумно захотелось сделать что-то тёплое, маленькое, чтобы он улыбнулся. Чтобы он знал — она тоже умеет заботиться. Когда она вошла в кабинет, Адриан поднял голову от ноутбука и посмотрел на неё поверх экрана, слегка прищурившись. — Ты долго, — заметил он, и в голосе мелькнула лёгкая насмешка. Маринетт ничего не ответила, вместо этого подошла к его столу и аккуратно поставила перед ним чашку, стараясь не расплескать. Пар поднимался над чёрной поверхностью, и она улыбнулась краешком губ. — Я умывалась, — сказала она, хотя они оба знали, что это неправда. — И кофе вам принесла. Адриан перевёл взгляд с её лица на чашку и замер на секунду. В его глазах промелькнуло искреннее удивление, которое быстро сменилось чем-то тёплым и почти невесомым, отчего у Маринетт внутри что-то ёкнуло. Он взял чашку в руки, словно взвешивая её на ладонях. — Спасибо, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. Маринетт положила на край его стола вазочку с печеньем и отошла к своему месту, чувствуя, как щёки начинают гореть, хотя она старалась сохранять спокойствие. — Ты меня подкупаешь? — спросил он, и в голосе слышалась мягкая, почти ласковая насмешка. Маринетт наконец подняла глаза и посмотрела на него прямо. Сердце колотилось где-то в горле, но она не отвела взгляда. — Это забота, — ответила она, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Есть разница. Адриан замер, и она видела, как он узнал свои собственные слова, которые она развернула и отдала ему обратно. На мгновение в кабинете повисла тишина, наполненная только светом вечернего солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, и мерным гулом офиса за дверью. — Маринетт, — начал он, и голос его звучал как-то по-особенному, с хрипотцой, от которой по спине пробегали мурашки. — Работайте, месье Агрест, — перебила она, вновь утыкаясь в монитор и чувствуя, как улыбка расползается по лицу, несмотря на все попытки её сдержать. — Кофе остынет. Он ничего не ответил, но она знала — Адриан улыбается. Она чувствовала его взгляд на себе, такой же тёплый, как кофе в его чашке, как то чувство, которое разливалось у неё в груди, заполняя каждую клеточку души.