Изящная сила

Адриан не сразу понял, в какой момент тишина стала подозрительной. Сначала она была удобной, рабочей. Именно такой, какая нужна, когда в кабинете появляется кто-то новый – с её запахом цветочных духов, с её дыханием, с её присутствием, которое он ещё не научился игнорировать. Тишина позволяла собраться, сделать вид, что ничего не изменилось. Прошло пять минут. Десять. Он машинально пролистал отчёт, не понимая ни слова. На пятнадцатой минуте раздражение оформилось в мысль: она что, заблудилась? Или специально тянет время? Или… Он оборвал себя. Не хватало ещё придумывать ей оправдания. На двадцатой минуте он нажал кнопку селектора. — Месье Кон, Маринетт ещё не вернулась? — Нет, месье Агрест. — голос секретаря был безупречно ровным. — Когда вернётся, скажите, чтобы сразу зашла. Он попытался сосредоточиться на работе. Беспокойство росло, превращаясь в глухое раздражение. На себя. На неё. Прошло полчаса. Сорок минут. Адриан вышел из кабинета. Кон поднял на него взгляд поверх очков. — Где она? — Месье, я… — Она проходила мимо вас? Вы видели, в какую сторону она пошла? — Мисс Дюпен-Чен вышла из кабинета и направилась к кулеру, — Кон на секунду запнулся. — Но обратно она не возвращалась. Я полагал, вы дали ей поручение… Адриан не стал слушать дальше. Он быстрым шагом двинулся на ее поиски. Коридоры встретили его привычным офисным гулом – клавиатуры, приглушённые разговоры, звонки. Но сегодня этот гул казался другим. Или ему только казалось? Люди расступались почти автоматически. Кто-то кивал, кто-то делал вид, что внезапно увлечён делом. Ничего необычного. Директор идёт – все делают вид, что работают. И всё же. Он не мог избавиться от ощущения, что за его спиной что-то происходит. Что-то, чего он не видит. У отдела разработки он замедлился на долю секунды. До него долетел смех – приглушённый, но отчётливый. И почти сразу настала тишина. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Слишком быстро и синхронно. Он не остановился. Потом, подумал он. Со всем этим – потом. Он обошёл два этажа. Заглянул в пустую переговорную. В зону отдыха, кафетерий. Её нигде не было. И каково же было его удивление случайно обнаружить ее силует за стеклянной перегородкой в библиотеке. Адриан тут же направился туда. Компактная, но стильная библиотека-лаунж располагалась в центре этажа, за стеклянной стеной. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и тихим стуком клавиатур пары сотрудников, устроившихся в креслах. Маринетт сидела за одним из узких столов у стены. Не у окна с видом, а в самом углу, спиной к двери, как будто пытаясь стать невидимой. Перед ней лежал раскрытый толстый том – кажется, годовое собрание трудов по геймдизайну за прошлый год. Но она не читала. Она просто сидела, уставившись в одну точку на странице, положив ладони на книгу, будто пытаясь впитать знания через кожу. Вся ее поза была неестественно спокойной. Адриан аккуратно стал подходить к ней и, когда тот попал в ее поле зрения, она вздрогнула, но так не подняла глаз. — Маринетт. Тишина. Она перевернула страницу. — Я искал тебя почти час, — сказал он, останавливаясь напротив, через стол от неё. — Уже думал по камерам смотреть, куда тебя занесло. Она перевернула ещё одну страницу. Медленно, демонстративно спокойно. Адриан почувствовал, как внутри поднимается раздражение, смешанное с непониманием. — Ты меня вообще слышишь? Реакции не последовало. И это было хуже, чем если бы она кричала. Сейчас она смотрела сквозь него, как сквозь пустое место. — Маринетт, — он оперся руками о стол, наклоняясь к ней, пытаясь поймать её взгляд. — Что случилось? Ты вышла за водой и пропала. Никакой реакции. — Если я что-то не так сказал или сделал – скажи. Но не сиди так. Она перевернула страницу. Адриан выпрямился, сжав челюсть. Он не привык, чтобы его игнорировали. — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я подожду. Он сел на стул напротив, сложил руки на груди и уставился на неё. Она продолжала читать. Минута. Две. Пять. Тишину нарушало только шуршание страниц. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент дверь библиотеки скрипнула. — Месье Агрест? — Кон замер на пороге, оценивая сцену, которая перед ним разыгрывается. — Простите, что помешал. Я… — он перевел взгляд на Маринетт, и в его глазах мелькнуло недоумение. — Мне сообщили, что вы здесь. Я хотел уточнить по поводу документов на подпись. — Позже, — отрывисто бросил Адриан, не сводя глаз с Маринетт. Кон кивнул, но уходить не спешил. Помедлил. Посмотрел на Маринетт. Потом снова на Адриана. — Мисс Дюпен-Чен… — начал он осторожно. — С вами всё в порядке? Маринетт не подняла головы, но неожиданно для Адриана ответила. — Да. — Точно? — Кон сделал шаг в её сторону. — А то вид у вас… Она наконец подняла взгляд. Усталый, немного рассеянный. — Какой? Кон замялся, подбирая слова. — Ну… такой, будто вы сейчас или расплачетесь, или кого-нибудь убьёте. Маринетт посмотрела на него. Долго. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или грусть. Потом уголок её губ дёрнулся вверх. — Второе ближе, — сказала она тихо. — Ясно. — Кон кивнул, и в его голосе появилась тёплая, почти отеческая нотка. — Значит, точно не в порядке. Маринетт вздохнула, откинулась на спинку стула. Книга так и осталась лежать раскрытой. — Просто я сегодня узнала о себе много нового. — И что же? — Оказывается, я сплю с директором. — Она произнесла это спокойно, будто речь шла о погоде. — Больше во мне ничего нет. Ни навыков, ни мозгов. Только это. И вообще я та ещё… — Маринетт. Голос Адриана прозвучал резко, как хлыст, не дав ей закончить мысль. Маринетт на секунду замерла. Её пальцы, лежавшие на странице книги, чуть заметно дрогнули. Но она не обернулась. Даже голову не повернула. Продолжала смотреть на Кона. — Вы когда-нибудь чувствовали себя полной дурой, месье Кон? — спросила она. Голос её был ровным, но в нём все же чувствовалась какая-то странная, почти невесомая горечь. Кон перевёл взгляд с Адриана на неё. Помедлил. — Часто, — признался он. — Это часть работы. — И как вы справляетесь? — В основном игнорирую. — Помогает? — скептически повела бровью она. Кон задумался. — Не всегда. — Он поправил очки. — Но других вариантов нет. Маринетт кивнула. Задумчиво провела пальцем по краю стола. — Понятно, — сказала она. Пауза затянулась. Адриан всё ещё сидел напротив, сжав челюсть, не двигаясь с места. Кон переминался с ноги на ногу, чувствуя неловкость, но не уходил. — Знаете, что самое дурацкое? — Маринетт посмотрела на Кона, и в её глазах наконец-то проявилось что-то живое. — Я даже не злюсь. Просто не знаю, что делать. Потому что если останусь — значит, подтвержу. Если уйду — я дам им то, чего они хотят. Она развела руками. И Кон почесал затылок, подбирая слова. — А вы не думайте, — вдруг сказал он. — Просто делайте то, что хотите. Это я за годы работы понял. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — Маринетт усмехнулась, но улыбка вышла грустной. — Но это, наверное, не вариант. Кон посмотрел на Адриана. Тот сидел неподвижно и смотрел куда-то в пол. В его позе читалось напряжение, которое он пытался скрыть. — Я, пожалуй, пойду, — сказал Кон. — А вы… — он посмотрел на Маринетт. — Вы поговорите уже наконец. Она кивнула. — Спасибо, месье Кон. Он вышел, тихо притворив за собой дверь с мягким щелчком. Тишина в библиотеке стала до жути неловкой. Маринетт смотрела на дверь, за которой исчез Кон. Потом перевела взгляд на окно. На серое небо. — Может, мне правда уйти из компании? — спросила она. Голос прозвучал тихо, почти безразлично. Будто она спрашивала не у него, а у самой себя. Адриан встал из-за стола и сделал шаг вперёд, оказываясь с Маринетт еще ближе. — А может, тебе правда не надо сидеть в моём кабинете, — ответил он. Она медленно повернулась к нему. На её лице тут же промелькнула растерянность — брови чуть дёрнулись, губы приоткрылись. — Серьёзно? — переспросила она. — Серьёзно. Она наконец посмотрела на него. Впервые за этот час — не сквозь, не мимо, не в сторону. Адриан выдержал её взгляд. Лицо оставалось спокойным, но внутри что-то дрогнуло — глупая, неуместная радость, от которой он не мог избавиться. — И что вы предлагаете? — спросила Маринетт. — Переведём тебя в другой отдел. К нормальному наставнику. — Адриан говорил спокойно, деловито, но в голосе уже чувствовалась какая-то непривычная мягкость. — Будешь как все. Маринетт смотрела на него долго. Очень долго. Она медленно провела рукой по странице книги, наконец закрывая её. — А если я там тоже буду… — она запнулась, подбирая слово, но так и не подобрав, махнула рукой. — Ну, вы поняли. — Не будешь, — ответил Адриан. — Откуда знаете? — Потому что я не буду к тебе заходить. Она фыркнула. Почти рассмеялась. — А если сами захотите? — Не захочу. — Врёте. Он посмотрел на неё. Тепло, чуть насмешливо — как на что-то очень родное. В его глазах плясали искорки, которые она так часто стала замечать в последнее время. — Может быть, — протянул он, чуть наклонив голову, будто рассматривая её в новом свете. Маринетт отвела взгляд первой и тут же закатила глаза. Но не зло, а так будто он сказал какую-то давно известную глупость. Она не смогла сдержаться, и уголки ее губ предательски дрогнули. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. Взяла сумку, положила в неё книгу — ту самую, которую так и не успела прочитать. — Давайте попробуем. — Давай, — кивнул Адриан. — А сейчас иди домой. Отдохни. Завтра познакомлю тебя с наставником. Она посмотрела на него. Секунду. Другую. Потом кивнула. — Хорошо. Тогда до завтра, месье Агрест. — До завтра, Маринетт. Она вышла. И только когда дверь за ней закрылась, Адриан позволил себе выдохнуть — глубоко, шумно, как после долгого нырка. Он был влюблён. Безнадёжно. И ничего не мог с этим поделать. *** — Маринетт, знакомься. Это Лайла Росси. Твой наставник. Голос Адриана звучал бодро, даже радостно. Он явно был доволен собой — нашёл решение, устроил всё, теперь вот знакомит. Маринетт стояла в дверях его кабинета и чувствовала, как внутри всё застывает. Лайла сидела в кресле напротив его стола — прямая, собранная, безупречная. Тёмно-синий костюм, каштановые волосы, убранные в тугой пучок, ни единого выбившегося локона. На лице — вежливая, какая-то слишком правильная улыбка. — Очень приятно, — сказала Лайла, и в её голосе не было ни тепла, ни холода. Просто ровная, деловая вежливость. — Лайла — лучший специалист в своём деле, — начал Адриан. Он перечислял её регалии спокойно, с уважением — образование, проекты, успешные кейсы, стажёры, которых она выпустила. Маринетт слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Она могла бы всё рассказать. Могла бы возразить, потребовать другого наставника, объяснить, что произошло у кулера в первый день. Но она стояла и молчала. Потому что было безумно стыдно. Вчера она устроила сцену. Заставила Адриана искать её по всему офису, сидела в библиотеке, ныла, как маленькая, заставляла его менять решение. А он послушал. Не стал допытываться, кто её обидел. Просто сказал: «Хорошо, я всё исправлю». И исправил. Нашёл ей наставника. Организовал перевод. Сделал всё, о чём она просила. И теперь она не могла сказать: «Извините, но эта не подходит». Потому что это было бы похоже на капризного ребенка, которому всё не так. Потому что Адриан смотрел на неё с такой лёгкой, открытой надеждой — он правда думал, что помогает. Потому что если бы она сейчас отказалась, ей пришлось бы объяснять почему. А объяснять — значит рассказывать про тот разговор у кулера. А рассказывать — значит признавать, что она не справилась сама. Что прибежала жаловаться. Она не хотела этого. Не могла себе этого позволить. Поэтому Маринетт сделала глубокий вдох, почувствовав, как воздух застревает где-то в груди. Заставила уголки своих губ подняться. Натянула на лицо улыбку — самую тёплую, какую смогла выдавить из себя в этот момент. — Здравствуйте, — сказала она. — Спасибо, что согласились меня курировать. Голос прозвучал ровно. Даже вежливо. Она сама не знала, как у неё это получилось. Лайла кивнула. Улыбка не дрогнула. — Будем работать, — сказала она. Адриан перевёл взгляд с одной на другую. На его лице читалось удовлетворение — задача выполнена, стажёр пристроен, все довольны. — Я вас оставлю, — сказал он и вышел из кабинета. Дверь закрылась. И в ту же секунду Лайла изменилась. Не резко — плавно. Как будто сбросила маску, которую носила при директоре. Улыбка сползла с её лица, оставив после себя ровное, холодное выражение — ни злости, ни неприязни. Просто абсолютное, ледяное безразличие. Она откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди и посмотрела на Маринетт долгим, изучающим взглядом. Сверху вниз. Как на вещь, которую ей только что подарили, но которая ей не нужна. — Ну что ж, — сказала Лайла. — Давайте сразу проясним несколько моментов. Она не предложила сесть. Не указала на стул. Просто говорила, и Маринетт стояла перед ней, как провинившаяся школьница перед директором. — Я не собираюсь тратить своё время на то, чтобы учить вас азам. У меня нет ни желания, ни ресурса водить вас за ручку. Вы здесь, потому что месье Агрест так решил. Я с этим не спорю. Но и радости мне это не доставляет. Она открыла ящик стола, достала стопку бумаг и положила на край — даже не протянула, просто сдвинула в сторону Маринетт. — Вот перечень того, что нужно освоить за первую неделю. Литература, внутренние регламенты, образцы документов. Всё это вы должны прочитать, понять и запомнить. Она помолчала. — Кроме того, я буду давать вам задания. Не творческие, не аналитические. Вы к ним пока не готовы. Начнём с простого. Она потянулась к стопке отчётов, лежащих на краю стола, и подвинула их ближе к Маринетт. — Это отчёты за прошлый квартал. Нужно проверить все сноски, сверить цифры с исходниками, исправить ошибки форматирования. Срок — завтра утро. Маринетт взяла стопку. Толстая. Страниц на сто. — Здесь ещё не всё, — добавила Лайла, заметив её взгляд. — Остальное принесу позже. Организационные вопросы. Сводки по проектам. Всё то, на что у наших сотрудников нет времени. Маринетт смотрела на папки в своих руках и чувствовала, как внутри всё сжимается. — Ваше рабочее место — в открытом пространстве, двадцать седьмой стол, — продолжила Лайла. — Компьютер там, доступы вам должны были выдать на ресепшене. Если чего-то нет — разбирайтесь сами. Я не секретарь. Она взяла со стола чашку с остывшим кофе, сделала глоток, поморщилась и поставила обратно. — Вопросы есть? — Нет, — ответила Маринетт, чувствуя гигантский ком в горле. — Отлично. — Лайла уже смотрела в монитор. — Свободны. Маринетт развернулась и вышла. Стопка бумаг в её руках была тяжёлой — не столько по весу, сколько по тому, что означала. Это была не работа, не обучение, а самое настоящее испытание. Ну или наказание. Только она ещё не поняла за что. *** Первые три дня превратились для Маринетт в бесконечную чёрную полосу. Она приходила в офис раньше всех — к восьми, а то и к половине. Потому что задания, которые давала Лайла, было невозможно сделать за обычный рабочий день. Не потому что они требовали ума или креативности. А потому что их было слишком много. И потому что они были совершенно дурацкими. В первый день Лайла велела ей разобрать архив корпоративной почты за прошлый год. — Нужно выбрать все письма с ключевыми словами по нашим проектам, — объяснила она, стоя над столом Маринетт и даже не глядя на неё. — Рассортировать по папкам, составить краткую аннотацию к каждому. Срок — до завтрашнего обеда. — Там же тысячи писем, — осторожно сказала Маринетт. Лайла холодно посмотрела на неё и отчеканила. — Значит, не тратьте время на разговоры. Маринетт не спала в ту ночь. Сидела за ноутбуком до двух, до трёх, пока глаза не начали слезиться, а пальцы — сводить судорогой. Она рассортировала, разложила, составила аннотации. Сделала всё, как просили. Уже на следующее утро Лайла пролистала её работу, не вчитываясь, и сказала: — Плохо. Алгоритм поиска вы выбрали неэффективный. Переделайте. — Но вы не давали мне никакого алгоритма, — тихо возразила Маринетт. — Вы сказали «выбрать письма». Я выбрала. — Вот именно, — сказала Лайла. — Выбрали. А надо было найти другое решение. Самостоятельно. Она развернулась и ушла, оставив Маринетт стоять посреди открытого пространства с красными от недосыпа глазами и папкой, над которой она провела всю ночь. Никто не заступился. Никто даже не посмотрел в её сторону. Сотрудники отдела разработки делали вид, что не замечают её. Или замечали — но как нечто неприятное, к чему лучше не приближаться. Может, боялись Лайлы. Может, верили тем самым сплетням, которые Маринетт услышала в первый день. А что касалось самого Агреста... Она видела его ровно два раза за три дня. Первый — в столовой, когда он зашёл за кофе и на секунду задержался у её стола. — Как успехи? — спросил он, глядя на горы бумаг перед ней. — Нормально, — ответила она, натягивая улыбку. — Вхожу в курс дела. — Лайла — лучший наставник для тебя, — сказал он, подбадривающе улыбаясь. — Быстро втянешься. И ушёл. Даже не заметил, как дрогнули её губы. Второй раз — в коридоре. Она тащила коробку с папками, неудобную, почти такого же роста, как она сама. Адриан шёл навстречу, оживлённый, разговаривал по телефону. Заметил её, прижал трубку к плечу. — Помочь? — Не надо, — сказала она. — Я справлюсь. Я, знаете ли, не из хрупких. Потому что если бы она разрешила ему помочь — это стало бы новой новостью для обсуждения. И следующий день стал бы для нее адом. Хотя, казалось бы, куда хуже. Он пожал плечами и пошёл дальше, снова уткнувшись в телефон. Она смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри поднимается что-то горькое, тяжёлое. Он ведь был рядом, в том же здании, в двух этажах выше. Мог спуститься в любой момент, заглянуть в отдел, увидеть, что происходит. Но не спускался. Потому что доверял Лайле. Потому что был занят. Потому что она сама же попросила его не вмешиваться. Она попросила — и получила. В полном объёме. Маринетт вздохнула, перехватила коробку поудобнее и потащила её дальше в кабинет Лайлы. Где её ждали новые унижения и новый день, который никогда не заканчивался. На второй день Лайла послала её в типографию за бланками. — Там должны быть готовы наши фирменные папки. Заберите и разложите по кабинетам. Маринетт спустилась на первый этаж, нашла типографию, ждала двадцать минут, пока их сотрудники искали заказ. Потом поднялась обратно с коробками, разложила папки по кабинетам на разных этажах и наконец вернулась к своему столу. Через час Лайла подошла к ней снова. — Вы не те папки разложили. В кабинет финансового отдела нужны были с зелёной полосой, а вы положили с синей. Переделайте. — Я не знала, — сказала Маринетт. — Мне никто не сказал. — А вы должны были понять и сделать все правильно, — ответила Лайла. В третий день она дала Маринетт стопку накладных и велела сверить их с электронными версиями. — Но это работа секретаря, — не выдержала Маринетт. — У нас есть административный отдел, зачем это делаю я? Лайла на секунду замерла. Потом медленно повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. С таким выражением, будто Маринетт только что перешла какую-то невидимую черту. — Мисс Дюпен-Чен, — сказала она ледяным голосом, — пока вы стажёр, вы будете делать то, что я скажу. Я не обязана объяснять вам, зачем это нужно. Моя задача — давать вам задания. Ваша — выполнять. Вы поняли? Вокруг стояла тишина. Сотрудники за соседними столами замерли, стараясь не дышать. — Поняла, — тихо сказала Маринетт. — Вот и отлично. — Лайла развернулась и ушла, цокая каблуками по плитке. Маринетт смотрела ей вслед, сжимая в руках стопку накладных. Пальцы побелели. Внутри всё кипело — от обиды, от усталости, от этого тупого, бессмысленного унижения, которое длилось уже третий день. Но она смолчала. Сделала глубокий вдох. Села за стол и начала сверять накладные. Она чувствовала, что теряет себя. Что-то внутри неё сжималось, становилось маленьким, колючим. Она больше не спорила. Не возражала. Просто делала — потому что если бы она остановилась и подумала, она бы сломалась. Вечером третьего дня Лайла подозвала её к себе. Офис опустел. За окнами давно стемнело, лампы в открытом пространстве погасли, только в кабинете Лайлы горел свет — резкий, белый, выхолащивающий. Маринетт сидела за своим столом уже десятый час. Глаза щипало, спина затекла, пальцы плохо слушались, но она сделала. Сверила каждую накладную, каждую цифру, каждую подпись. Отчёт получился толстым, аккуратным, с цветными вкладками и пояснительной запиской. Она старалась. Даже больше, чем старалась — выложилась по полной. Она постучала в дверь кабинета, зашла и положила папку на край стола. — Я закончила. Лайла сидела в кресле, глядя в монитор. Даже не повернула головы. — Кофе, — сказала она. — Двойной эспрессо. И побыстрее. Маринетт сжала зубы. Три дня она таскала бумаги, разносила папки, делала секретарскую работу. Три дня проглатывала унижения. Но кофе — это было уже слишком. — Я не секретарь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И не ассистент. Я стажёр отдела разработки. Я пришла сюда работать, а не кофе разносить. Лайла медленно повернулась. Посмотрела на неё сверху вниз — оценивающе, холодно. — Повторюсь, вы пришли сюда делать то, что я скажу, — ответила она. — Пока я проверяю вашу работу. Она взяла со стола папку — ту самую, с отчётом. Открыла. Пролистнула пару страниц, даже не вчитываясь. — Идите за кофе, — сказала она, не поднимая глаз. — Я посмотрю, на что вы способны. Маринетт смотрела на неё долгую секунду. Внутри всё кипело, но она заставила себя промолчать. В очередной раз развернулась и пошла. На первом этаже, у кофемашины, она прислонилась лбом к холодной стене и несколько раз глубоко вдохнула. Глаза щипало — то ли от усталости, то ли от обиды. Но она не позволила себе расплакаться. Сделала кофе. Взяла чашку. По пути обратно она думала о том, что скажет. О том, что больше не будет терпеть. Что это последний день, когда она молча глотает оскорбления и такое отношение к себе. Когда она вернулась, папка лежала на том же месте. Даже угол не сдвинулся. Маринетт поставила чашку перед Лайлой и посмотрела на свою работу. Не открыта. Даже не тронута. — Вы даже не посмотрели, — сказала она. Голос дрогнул. Лайла подняла голову. — Что? — Отчёт, — Маринетт кивнула на папку. — Вы его даже не открыли. Сказали, что проверите — и даже не притронулись. — А зачем? — Лайла откинулась на спинку кресла. — Я и так знаю, что он никуда не годится. Вы не умеете делать свою работу. — Я делала весь день, — тихо сказала Маринетт. — Сверяла каждую цифру… — И зря, — перебила Лайла. — Потому что даже это у вас не получается. Она взяла чашку с кофе, поднесла к губам, которые скривились в едкой ухмылке. — Не забывайтесь, — сказала она, глядя на Маринетт в упор. — Вы ничего из себя не представляете. Это для месье Агреста вы какая-то невероятная. Вы — его протеже. Его игрушка. Его... — Его что? — перебила Маринетт. Лайла усмехнулась. — Вы сами знаете. Тишина повисла в кабинете. Напряжённая, тяжёлая. — Знаете, — сказала Маринетт, и в её голосе вдруг появилась какое-то странное, почти пугающее спокойствие, — а может, вы и правы. Лайла замерла. — Что? — Вы с самого первого дня твердите, что я сплю с директором. — Маринетт пожала плечами. — Ну, допустим. И что дальше? — Дальше? — Лайла прищурилась. — Дальше вы сидите в этом кресле, проверяете накладные и делаете вид, что вы здесь главная, — спокойно ответила Маринетт. — А я, даже если просто, как вы выражаетесь, «игрушка», к нему ближе. И одно слово на ушко ночью — и вас здесь больше не будет. Она говорила тихо, почти ласково. Но каждое слово падало как пощёчина. — Подумайте об этом перед сном. Когда будете засыпать одна. — Как вы смеете! — Лайла вскочила с кресла. — Я ничего не смею, — Маринетт даже не шелохнулась. — Я просто говорю то, что вы сами обо мне думаете. И что, правда больно, когда это говорят не за спиной, а в лицо? Она улыбнулась. Спокойно, почти вежливо. — Можете злиться сколько хотите. Можете обливать меня грязью, сплетничать, унижать. Это ничего не изменит. Вы для него — пустое место. Последние два слова она произнесла медленно, по слогам. Лайла побелела. Её руки тряслись. Она схватила чашку с кофе и выплеснула содержимое прямо в лицо Маринетт. Горячая жидкость обожгла щёки, затекла за воротник, закапала на блузку. Маринетт зажмурилась от неожиданности. И ее руки тут же сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Внутри всё кипело. Не от боли — от ярости, которую она сдерживала три дня и которая наконец рвалась наружу. — Пошла вон, — прошипела Лайла. — Вон отсюда! Маринетт развернулась и вышла в коридор. Не обернулась. Не вытерла лицо. Просто вышла, и её шаги гулко отдавались в пустом офисе, оставляя за собой следы от кофе. Лайла осталась в кабинете. Тяжело дышала, сжимая пустую чашку в дрожащей руке. Смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри всё кипит от злости. Эта выскочка. Эта никчёмная стажёрка. Позволяет себе такое. А потом она услышала звук. Тяжёлый, глухой скрежет — будто кто-то двигал мебель по полу. Лайла подняла голову и посмотрела на стеклянную стену коридора. В коридоре стояла Маринетт. Мокрая, в кофейных пятнах, с прилипшими ко лбу волосами. Она упёрлась рукой в огромный дубовый шкаф, который с незапамятных времён стоял у стены напротив кабинета. Тяжёлый шкаф, который никогда никто не двигал. Который и втроем-то мужчинам не сдвинуть. Маринетт сдвинула его одной рукой. Не напрягаясь. Будто это был не дуб и многолетние папки, а картонный ящик. Она толкнула шкаф к двери кабинета, и тот послушно поехал, с глухим рокотом по плитке. Лайла смотрела на это, открыв рот. — Что вы делаете? — выдохнула она. Голос сел. Маринетт не ответила. Она задвинула шкаф вплотную к двери так, что та оказалась полностью заблокирована. Потом отступила на шаг. Посмотрела на Лайлу сквозь стекло. — Вызывайте охрану, — сказала она. — Пишите заявление. Рассказывайте, что стажёрка заблокировала вас в кабинете. Скажете, что она сдвинула шкаф одной рукой. Посмотрим, кто вам поверит. Лайла вжалась в стену. Впервые за всё время её идеальное, холодное лицо исказилось страхом. Она не могла поверить в то, что сейчас увидела. — Как... — вырвалось у неё. — Выпусти меня! Маринетт долго смотрела на неё, а затем впервые за прошедшие дни смогла выдохнуть с наслаждением. — Нет, — сказала она. — Посидите тут. Подумайте о своём поведении. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, пока кофе всё ещё капал с волос. — Завтра я приду к восьми, как вы велели. И мы поговорим. О том, как вы будете со мной обращаться. А пока — спокойной ночи. Она развернулась и пошла прочь. Шкаф остался на месте. Задвинутый плотно, без зазора. Лайла опустилась на пол, глядя на стеклянную стену, за которой уже никого не было. В голове стучала одна мысль: «Она сдвинула шкаф. Одной рукой. Она сдвинула шкаф». *** Адриан Агрест не спал всю ночь, но дело было не в бессоннице. Ему звонили. Сначала Кон — коротко, по делу: «Месье, Лайла Росси написала заявление. Она требует вашего вмешательства». Потом сама Лайла — рыдающая, истеричная, срывающимся голосом рассказывала, как Маринетт заперла её в кабинете, как сдвинула шкаф, который невозможно сдвинуть, как угрожала, как издевалась. — Она безумна, месье Агрест, — всхлипывала Лайла в трубку. — Она опасна. Я требую её немедленного увольнения. Я требую охрану. Я требую… — Я разберусь, — сказал Адриан и повесил трубку. Он приехал в офис раньше обычного. Охранник на входе доложил, что мисс Дюпен-Чен ещё не приходила. Адриан кивнул, поднялся к себе, сел в кресло и принялся ждать. Ждать он не умел. Ненавидел. Каждая минута растягивалась в час. Он смотрел на дверь, на телефон, на часы. Перечитывал заявление Лайлы, напечатанное на официальном бланке, с подписью, с визой юриста. Всё по правилам, как положено. Он думал о том, что скажет Маринетт. Оправдается? Будет врать? Расплачется? Попросит защитить? Он не знал, что хуже. К девяти утра о случившемся знал уже весь офис. Адриан слышал приглушённый гул голосов за дверью — секретари, отдел разработки, административный корпус. Все обсуждали, перешёптывались, делали свои выводы. В половине десятого Кон принес ему кофе и негромко оповестил: — Мисс Дюпен-Чен пришла. — Где она? — На своём месте. В отделе разработки. — Позовите её. — Месье, — Кон замялся, — она сказала, что занята. И что сможет подойти только после рабочей смены. Адриан почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Передайте ей, — сказал он ледяным тоном, — что если она не поднимется в течение пяти минут, я спущусь за ней сам. И ей это не понравится. Кон кивнул и вышел. *** Маринетт вошла ровно через четыре минуты. Без стука. На ней была чистая блузка, волосы убраны в хвост, лицо спокойное — слишком спокойное для человека, которого обвиняют в нападении на руководителя отдела. — Вызывали, месье Агрест? — спросила она. Он смотрел на неё, стараясь разглядеть хоть что-то — страх, раскаяние, беспокойство. Ничего, ни тени. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — Догадываюсь, — ответила она. — Лайла написала заявление. — Не только написала. Она требует твоего увольнения. И охрану. И говорит, что будет писать заявление в полицию. — Пусть пишет, — пожала Маринетт плечами. Это бесило. Её спокойствие бесило. — Что произошло вчера вечером? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы уже знаете, — ответила она. — В заявлении всё написано. — Я хочу услышать твою версию. — Моя версия не изменит ваше решение. — Откуда ты знаешь, какое я приму решение? Маринетт посмотрела на него. — Потому что вы — директор, — сказала она. — А я — стажёрка, которая заперла начальницу в кабинете. Выводы очевидны. — Ничего не очевидно, — резко сказал он. — Рассказывай. Она молчала. — Маринетт. — Что вы хотите услышать? — устало спросила она. — Ты правда заперла её шкафом? — спросил Адриан. — Да. — Зачем? — Затем, что она этого заслужила. — Ты не ответила на вопрос. — Я ответила. — Нет. Еще раз спрашиваю — зачем ты заперла её? Маринетт отвела взгляд. Её глаза были пустыми. — Потому что я хотела, чтобы она почувствовала себя также паршиво, — сказала она. — Как я чувствовала себя эти три дня. — Почему ничего не говорила? — Знали бы — ничего не изменилось бы, — отрезала Маринетт. — Вы бы сделали ей выговор. Она бы сделала вид, что всё хорошо. А потом, когда вы отвернулись бы, стало бы только хуже. Я не хотела быть вашей девочкой, которую защищают. Я хотела справиться сама. — И справилась? — Я заперла её шкафом. Что думаете? Он встал. Подошёл к ней. Ближе, чем следовало. — Ты хоть понимаешь, что натворила? — спросил он, и в голосе прорезалась сталь. — У нас на кону репутация компании. Если эта история выйдет наружу… — Какая репутация? — перебила Маринетт. — Та, где директор спит со стажёркой? Она уже вышла. Ещё до меня. — Маринетт. — Что «Маринетт»? — спросила она устало со срывом в голосе, посмотрела ему прямо в глаза, не отступая. — Я не могу контролировать сплетни. — А я не могу их игнорировать. — Её голос наконец дрогнул. Она отвернулась, но он успел заметить, как блеснули её глаза. — Я хотела работать. Я хотела доказать, что я чего-то стою. А вместо этого… Она замолчала. Слишком резко, а затем громко всхлипнула. Адриан замер. — Вместо этого ты заперла человека в кабинете, — сказал он, но голос уже не был жёстким. Она не ответила. Стояла к нему спиной, и он видел, как дрожат её плечи. — Маринетт… И он увидел её лицо. Красные глаза, мокрые щёки, сжатые губы. Она плакала. Так, когда больше нет сил. — Я просила не вмешиваться, — сказала она, и голос её ломался. — Я хотела сама. Я хотела доказать, что я… что я не… что я чего-то стою без вас. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. Но слёзы всё равно текли. — Я увольняюсь, — сказала она. — Не надо меня провожать. Она развернулась и пошла к двери. — Стой! — прикрикнул он. Она не остановилась. — Маринетт, я сказал стой! Он рванулся за ней, схватил за плечо — резко, слишком резко. И с трудом развернул к себе. — Ты не уйдёшь, пока мы не… Он не договорил. Потому что в этот момент что-то рвануло в боку. Не больно — глухо, как удар изнутри. Он посмотрел вниз. Рубашка темнела на глазах. — Адриан? — голос Маринетт изменился. — Адриан, что… — Ничего, — сказал он. — Всё в порядке. Он хотел отпустить её, но пальцы не слушались. Хотел сделать шаг назад — не смог. — Адриан, ты ранен? — она посмотрела на его рубашку, на кровь, которая растекалась всё быстрее. — Шов? Шов разошёлся? Он кивнул. Говорить было трудно. — Сядь, — она подхватила его под руку, усадила в кресло. — Месье Кон! — крикнула она в селектор. — Вызовите скорую! Быстро! Он хотел сказать, что не надо. Что всё обойдётся. Что она зря паникует. Но слова не слушались. Её лицо — испуганное, живое, не то пустое, которое было минуту назад — последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту. *** Он очнулся не сразу. Сознание возвращалось медленно, кусками — сначала звуки: писк кардиомонитора, приглушённые голоса, шум шагов в коридоре. Потом запахи: антисептики, лекарства, стерильное постельное бельё. Потом боль — тупая, ноющая в боку, отдающая в грудь. Он с досадой подчеркнул: «Какая знакомая картина» Адриан открыл глаза. Потолок был белым. Стены — белыми. Слева, у окна, сидел месье Кон в тёмном строгом костюме, с планшетом на коленях. — Доброе утро, месье, — сказала он, поднимая голову. — Вы спали двенадцать часов. — Маринетт, — хрипло сказал он. — Где Маринетт? Кон помолчал секунду, наливая в стакан воду для Адриана. — Она была здесь. До утра. Потом я отправил её домой. Она почти не спала двое суток, месье. — Что с ней? — Сейчас с ней всё в порядке. — уточнил он. — Она принесла вам это. Секретарь взял с тумбочки небольшую коробку, перевязанную лентой, и какую-то бумажку, исписанную мелким, нервным почерком. — Она просила передать, — сказал Кон, — что это ваша любимая выпечка, которую вы ели тогда… — он запнулся, — она не уточнила, когда. Адриан взял записку. Лист был мятым, будто его сжимали в руках, потом разглаживали, потом снова сжимали. «Вы меня ужасно напугали. Врачи сказали, что вы слишком рано вышли на работу, в то время как нужно было отдыхать. Но вы же Адриан Агрест, вы всё равно сделаете по-своему. Вашу рубашку я постирала. Она висит в кабинете, на спинке стула. Заберёте, когда выйдете. Также я испекла несколько ореховых пирогов утром, пока ждала новости из больницы. Они, наверное, уже остыли, но я не могла принести ничего другого. Я не буду приходить сегодня. Мне стыдно. Не из-за Лайлы — из-за неё мне не стыдно. Из-за Вас. Вы лежите в больнице из-за меня. И это я не могу исправить. Простите меня. Мне нужно прийти в себя. Но если вы… ну, если что — звоните. Я обязательно приеду. Выздоравливайте» Адриан перечитал записку дважды. Потом отложил и посмотрел на Кона. — Ты знаешь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Что именно, месье? — Про то, что в итоге произошло между Маринетт и Лайлой. Кон выдержал его взгляд. — Теперь — да. Она рассказала мне всё, пока вы были в операционной. — Расскажи мне. Кон помолчал. — Это не моё дело, месье... — Я делаю это своим делом, — сказал Адриан. — Рассказывай. И Кон рассказал. Про накладные, которые Лайла даже не открыла. Про коробки, которые Маринетт таскала одна, потому что никто не хотел связываться с «девушкой директора». Про то, как Лайла заставляла её переделывать уже готовую работу. — Мисс Росси не давала ей заданий по специальности, — рассказывал он. — Мисс Дюпен-Чен три дня занималась секретарской работой. Разносила папки, сверяла накладные, проверяла отчёты — то, что обычно делают администраторы. Кон выдохнул, смотря, как закипает Агрест. — На третий день, — все продолжал Кон, — у них случилась словесная перепалка, и мисс Росси выплеснула кофе ей в лицо. Прямо в кабинете. А потом... — секретарь запнулся. — Я понял, — сказал Адриан. Он закрыл глаза. В голове стучало. Не от боли — от ярости. И от чего-то ещё, напоминающее стыд. Он вспомнил, как Маринетт сидела в библиотеке, сжавшись в комок. Как молчала, когда он задавал вопросы. Как натягивала улыбку в столовой, когда он спрашивал про успехи. Он думал, что она справляется. Думал, что Лайла — профессионал. Что у нее всё хорошо. — Месье, — осторожно сказал Кон. — Врачи сказали, что вам нужен покой. — Я уволю её, — сказал Адриан, не открывая глаз. — Лайлу. Завтра же. — Она напишет жалобу. — Пусть пишет. У неё нет доказательств. — Маринетт заперла её в кабинете. Это разве не доказательство? Адриан открыл глаза. Посмотрел на Кона. — Шкаф сдвинула стажёрка, которая весит пятьдесят килограммов? — спросил он. — Ты сам в это веришь? Кон промолчал. Ведь он прекрасно был осведомлен, что, если бы на то была воля Маринетт, она бы могла сдвинуть все здание компании. Адриан попросил Кона уйти, и он остался один. *** Он никак не мог уснуть. Адриан сидел на больничной койке, сжимая в руке записку, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, несмотря на холод в палате. Смотря в потолок, он прокручивал разговор за разговором. Её слова: «Я увольняюсь». Он сжал край простыни. Дурак. Думал, что помогает, а сделал только хуже. В дверь тихо постучали, и вошла медсестра — молодая женщина лет тридцати, с усталыми, но внимательными глазами. Она проверила капельницу, что-то записала в карту, поправила подушку. — К вам посетители были, — сказала она, не поднимая головы. — Молодая девушка. Темноволосая. Сидела здесь всю ночь. — Знаю, — тихо сказал Адриан. — Держала вас за руку, — добавила медсестра. — Не отпускала. Я ей говорила: «Можете поспать в комнате для посетителей». Она сказала: «Нет, я должна быть здесь». Медсестра подняла глаза и посмотрела на него с лёгкой улыбкой. — Хорошая девушка, такие редко встречаются. — Она не… — начал Адриан. — Не моё дело, — спокойно ответила медсестра. — Я просто говорю, что видела. Медсестра хмыкнула. Она взяла карту и направилась к выходу. — Вы бы ей написали или позвонили. А то наверняка место себе не находит. — и на последок кинула вежливое. — Выздоравливайте, месье. *** Дверь закрылась. Адриан остался один. Смотрел в потолок и думал: он снова заставил ее переживать. Взяв телефон, написал: «Я в порядке. Не переживай». Стер. «Спасибо, что пришла». Стер. «Маринетт, я должен тебе кое-что сказать». Стер. Он отложил телефон. Встал. Подошёл к окну. Она уволится. Уйдёт. Исчезнет из его жизни. И он никогда не скажет ей главного. Он посмотрел на свою больничную пижаму, на повязку на боку. Врачи сказали — покой. Нельзя волноваться. Нельзя напрягаться. К чёрту врачей. Натянув куртку прямо поверх пижамы, Адриан сунул ноги в ботинки, положил телефон в карман. Вышел в коридор. Медсестра охнула, врач что-то крикнул вслед. Но он уже не обернулся. А дальше — будь что будет. *** Маринетт сидела на подоконнике, обхватив колени руками. За окном лил дождик — такой же, как вчера в больнице. Или позавчера. Она уже не помнила. Аля сидела рядом, на краю кровати, и смотрела на неё с беспокойством. Она рассказала про Лайлу. Про три дня унижений. Про коробки и накладные. Про кофе, который выплеснули ей в лицо. Про шкаф, который она задвинула. — И ты чувствуешь вину? — Да, — прошептала Маринетт. — Зря. — Аля покачала головой. — Ты защищалась. Она тебя довела. — Но я же могла по-другому. Я могла пожаловаться Адриану. Могла уволиться. Могла... — Могла, могла, могла, — перебила Аля. — Но ты сделала то, что сделала. И знаешь что? Я горжусь тобой, Маринетти. — Чем? Тем, что я истеричка? — Тем, что ты дала ответку. Тем, что ты не убежала в очередной раз, а осталась и дала сдачи. Это называется характер, Мари. Не каждый так может. Маринетт отвернулась к окну. — А потом был Адриан, — тихо сказала она. — Что Адриан? — Он вызвал меня в кабинет. Начал допрашивать. А я не хотела рассказывать. Мне было стыдно, что пришлось унижаться. Что в итоге я повела себя как последняя сумасшедшая. И он разозлился. Схватил меня за плечо. А я дёрнулась. И у него разошёлся шов. — Тот самый? — тихо спросила Аля. — Тот самый. От ранения, которое он получил благодаря мне. Он упал. Кровь... там было много крови, Аля. Я думала, он умрёт. Я думала, я его убила. Маринетт всхлипнула. — Я сидела в больнице всю ночь. Держала его за руку. Боялась, что если отпущу — он перестанет дышать. А потом ушла. Потому что не могла на него больше смотреть. Потому что это я виновата. — Ты не виновата, — твёрдо сказала Аля. — Виновата. Если бы я не дёрнулась... — Если бы он не схватил тебя за плечо, — перебила Аля, и Маринетт странно на нее покосилась. — Ну если оперировать твоей логикой. Маринетт молчала. — А теперь скажи мне главное, — сказала Аля. — Ты его любишь? Маринетт замерла. — Что? — Не притворяйся, что не слышала. Маринетт смотрела в окно. Капля за каплей стекали по холодному стеклу, падали, разбивались, снова стекали. Будто не могли найти себе места. Как и она. — Не знаю, — прошептала она. — Врёшь, — спокойно сказала Аля. — Правда. Я боюсь даже думать об этом. Потому что если я его люблю — что мне делать? Остаться? Уйти? Сказать ему? Промолчать? Он же Агрест. — А ты? — А я — та, кто умеет только портить, к чему прикасается. — Ты — Маринетт Дюпен-Чен! Самая упрямая, самая сильная, самая невероятная девушка из всех, кого я знаю. — Аля ласково погладила подругу по макушке, аккуратно заглядывая в ее опущенные глаза. — И если ты его не любишь — тогда почему плачешь? Маринетт провела рукой по щеке и удивилась — щека была мокрой. — Я не знаю, — прошептала она. Аля притянула в объятия дрожащую подругу и с любовью поцеловала в макушку. И та, укутанная заботой, потихоньку начала успокаиваться. Но дверь неожиданно распахнулась, и в комнату ворвалась мама — растрёпанная, запыхавшаяся, с горящими глазами. — Маринетт! Там внизу Агрест! Бледный, еле стоит на ногах, держится за перила. Бегом спускайся! Маринетт совершенно потеряла дар речи. Ее сердце пропустило удар. Потом еще один. — Я сказала — бегом! Он больной, а ты сидишь тут! Если с ним что-то случится, я тебя... Маринетт спрыгнула с подоконника. — Аля, я... — Беги, — сказала Аля. — И не будь дурой. Любовь не каждый день под дверью стоит. Особенно в пижаме. Маринетт приободрилась и вылетела из комнаты, налетела на косяк, чуть не упала, но удержалась. Сердце колотилось уже где-то в горле. Она выбежала на крыльцо дома, перепрыгивая через ступеньки, и увидела его. В больничной пижаме, на которую была накинута куртка. Бледный, как стена. Держался за перила обеими руками, потому что шатался. — Ты... — она не могла вымолвить ни слова. — Вы... вы с ума сошли?! У вас шов разошёлся! Вы потеряли кучу крови! Врачи сказали лежать! А вы... Вы приехал сюда? — Я не мог не приехать, — сказал он хрипло. Она сжала кулаки. Хотелось кричать, трясти его, затащить обратно в машину. Но он стоял и смотрел на неё с таким спокойствием, будто это она была ненормальной. — Зачем вы приехали? — спросила она устало. — Извиниться. — За что? — За то, что не заметил. За то, что не спросил. За то, что ты терпела три дня, а я думал, что у тебя всё хорошо. Маринетт усмехнулась. Горько, с каким-то всхлипом. Отвернулась, чтобы он не увидел, как снова наворачиваются слёзы. Но куда там — дождь скрывал всё, смешивал слёзы с водой, делал их невидимыми. — Поздравляю. Извинились. Можете ехать обратно. — Я приехал не только за этим. — А зачем еще? — Сказать, чтобы ты не увольнялась. — Я уже написала заявление, — сказала она, поворачиваясь обратно. — Завтра оно будет у вас на столе. — Я не подпишу. — Что? — Не подпишу, — повторил он. — Ты слышала. — Адриан, ты не можешь… — Могу. Я директор. Маринетт посмотрела на него. Ветер трепал его мокрые волосы, прижимал их ко лбу, к вискам. Лицо было белым, губы — почти синими, но глаза смотрели твёрдо. Упрямо. Так, как он смотрел на неё всегда — с той самой первой встречи, когда они встретились в полицейском участке. — Ты невыносим, — сказала она. — Знаю. — Ты эгоист. — Знаю. — Ты… Она не закончила. Потому что он вдруг улыбнулся — слабо, уголками губ, и эта улыбка сбила её с мысли. — Ты мне нужна, — сказал он. У нее перехватило дыхание. Ей же послышалось? — Что? — Не заставляй повторять, — сказал он. — У меня шов болит. Дождь не стихал. Капли били по асфальту, по крышам машин, по их лицам. Вокруг было серо, мокро и холодно. Но внутри неё разливалось что-то тёплое, огромное, почти болезненное. Ветер толкнул её в спину, и она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. А он смотрел на неё — мокрую, растрёпанную, с красными глазами и опухшими веками. И не было в его взгляде ничего, кроме любви. — Адриан, — сказала она тихо, когда он взял ее руки в свои. — Я люблю тебя, Маринетт.