ночь, улица, фонарь, аптека.

в ноябре не холодно — противно, промозгло, а ещё снег не прекращается. хлопьями летит, хрустит под берцами своими косточками — будто ходишь по разбитому стеклу. киру похую — на нём чёрный худак, накинутая на три размера больше зипка и больше ничего. одеваться по погоде это для хуесосов или тех, кто имеет причину не бояться замёрзнуть. курседу кажется, что у него на это нет никаких разумных причин. в нём айсберг, в нём пепси-кола-монстр и мясное сердце, которое бьёт хозяина по рёбрам. потому что сердцу дестркутив изнутри кажется убийством, курс считает, что это его личное дело и никакой ебучий орган не должен указывать, что и как ему делать. «пошло оно нахуй» но в ноябре всё ещё не холодно — руки краснеют будто бы от смущения, колет кончики пальцев также, как колются в подъезде торчки, и мог бы колоться и кир, но у него денег хватает на сигарету поштучную, на пиво из разливухи и по праздникам «монстр белый». у курседа краска выжгла волосы, душу и наверное, всё же заразила сердце. иначе то, почему оно болит так отчётливо и не описать. ебанутое. но в ноябре, как уже сказано, тепло. курс идёт до табачки, стоит и ждёт, когда отошедшая женщина вернётся в свою будку — только как собака здесь сам кир — без сигарет — как без руки, гладящей по холке — не выдержит. над ним фонарь, один из немногих в районе, который ещё горит, и парень почти греется под ним, смотрит на летящий снег. как летом в свете фонаря растворяются мошки, так тут белый пух. до безобразия и поэтизма красиво, но кир стихов не пишет. по крайней мере, красивых уж точно. — тебе что? — люда щурится, поправляет растянутый бежевый свитер, который видно в маленькое окошко. курсед не заметил её сначала, задумался. — что подешевле есть. — предлагаешь травить тебя максимом? — ей не жалко до неприлично худого парня, но есть, наверное, даже в самых прожжённых людях чуточку совестливости. у люды есть. — что дашь, то и возьму, — киру, знаете, поебать. на то, что он будет курить, почему и зачем. курить есть курить, а красивая обёртка, цена табака — лишь мелочи. незначительные, между прочим. никотин ударит и убьёт, а смолы — это как отдушка у дорогущего мыла, но суть одна — моет также, как хозяйственное. — на, филипку тебе, с кнопочкой, может перестанешь вонять как мой дед, — она тянет две сигареты в маленькое окошко, и кир тут же забирает. — как мёртвый, надеюсь? — даже мой дед покойник выглядит живее, чем ты сейчас, в этом я уверена, — люде легко шутить на такие темы — у люды семья в могиле, у люды из собеседников алкаши и наглые подростки, а дома бьющий её муж и милая дочка, из-за которой ночью она и работает в табачке. — не сомневаюсь. киру часто говорят — он как смерть выглядит. чёрно-красный сплит на голове, худой и вязь татуировок на теле (парню хотелось бы их побольше, но есть то, что есть). киру нравится такое описание — смерть — это про вечность, это про страх и уважение, про то, чтобы тебя боялись и ждали. курседу хотелось бы быть значимым настолько, чтобы о его приходе молились, но его мать молится лишь о том, чтобы приход у курса был мягче, чтобы он не был похож на собственного отца, который давно гниёт где-то там, за городом. кладбище встретило его также мягко, как и собственная жизнь — то есть тело в дешевеньком гробу наверняка разбилось и промёрзло, сгнило подчистую. кира ждёт та же судьба, он уверен, потому что он — разочарование ебучее. разочарование в первую очередь свое собственное, а не кого-то ещё. курсед достаёт зажигалку — чиркает ею и подпаляет бумажный кончик пидорских сигарет «с кнопочкой». у кира работа через шесть часов, а он спал в последний раз позавчера и то, три часа после бед трипа от какой-то дряни, которую ему всунули на попробовать на вписке — идиоты, что пытаются подсадить его на наркоту — не получится. потому что денег у курса нет, а собственного желания сидеть на чём-то, кроме никотина и транков, которые он запивает сдувшимся пивом — тем более. ему чуть за двадцать, а он работает (просиживает часы), будучи механиком — спасибо каблуха за образование и не надеется, что его ждёт что-то. потому что он сам, в общем-то, никого и ничего не ждёт. докурив, кир аккуратно прячет вторую сигарету в пустую пачку от кэмэла — он использует её как портсигар, потому что она красивая и те сигареты, по ощущениям, были самыми вкусными в его жизни. какая-то настя подарила ему их, пытаясь получить его внимание — он оценил, конечно, правда, но она была разбита настолько же, насколько и он сам, а тянуть кого-то наверх у него точно нет никаких моральных сил — он сам тут тонет. с настей было здорово трахаться, лобызаться в дёсны и есть суп, приготовленный её матерью. у насти часто не было никого дома, мама работает, папа вахтовик — идеальная девушка. они ебались, пили вместе, а ещё она, вроде как, любила его искренне. курседу чужая любовь не упёрлась, но настя рассталась с ним сама раньше, чем это всё стало проблемой — вернулась к бывшему. идеально. он тушит сигарету о собственное запястье и смотрит на росчерки шрамов на нем — его личная отсрочка от армии и рецепт на таблетки. курсу просто интересно было, резани он себя поглубже — станет ли ему больно достаточно сильно, чтобы закричать. но больно не стало — стало душно от реанимации, от стационара и желтого билета. он идёт к своему подъезду, не сильно надеется, что сможет поспать, но было бы славно. потому что иначе завтра он получит по шее от начальства больше, чем обычно, потому что первое, что скажет на «доброе утро» — будет «пошёл нахуй». идёт и слушает, как хрустит снег, думает, что стоит купить наушники со следующей получки, как он слышит кроме хруста позвонков снежинок — не эфемерный хруст от драки. прямо у его подъезда. в обычное время он бы просто прошёл мимо — ну какая разница, кого там пиздят — не тебя и радуйся, но потасовка прямо под подъездной дверью, а значит драка так или иначе должна закончится, чтобы он прошёл домой и завалился спать. чтобы пару часов в его голове пустое ничего со скрежетом тараканов по углам пенопластовых плинтусов. парень ниже него самого пинает кого-то, сжавшего до невозможности. тот, кого бьют делает даже правильно — лицо руками закрывает, потому что синяки сойдут, а нос можно расквасить до не собираемого состояния. — эу, нахуй отсюда пошёл, пока я тебе ёбыч не набил, — голос у курседа грубый и прокуренный, если не смотреть кто говорит, то он сойдёт за мужика за тридцать, только самые отбитые в их районе и таких не боятся, но тут то кир видит — додик гасит другого додика. — че там?! — вякает парень пониже, поворачиваясь, но похоже кир своим видом — где одни только губы видны, потому что волосы у него всегда почти полностью закрывают глаза и даже нос — улыбнись чуть плотоядно и кажется, что за тобой действительно пришёл демон — чела пугает. парень, только что самозабвенно пытавшийся отпинать лежачему почки, дёргается, когда кир руку на плечо ему кладёт и недобро сжимает, почти до хруста. — отпусти, я пойду. — а может я за тобой? — курсед улыбается, потому что парень оказался ещё большем додиком, чем он сам ожидал. даже ради приличия не вмажет ему. он отпускает руку, и парнишка выворачивается, практически тут же пропадая из виду, сбегает как трус — значит умный и жить будет. курс переводит взгляд на того, кто вероятно причина, почему он не зашёл сразу. забитый мальчишка трясётся у металлической зелёной двери подъезда, лежит на припорошенном снегом бетоне — руки от лица не отнимает. — давай, вставай, он не мог тебя убить, — кир носом своего тяжёлого сапога чуть толкает чужую руку — парень дрыгается весь, узнает, что голос совершенной другой и боязливо отнимает от лица руки — теперь курс видит, что досталось парню всё же неплохо — нос разбит, глаза слезятся, а изо рта пузырятся слюни. всё это смешано с грязью, кровью и потом. лежащий на полу забеленным взглядом проходится по курседу и наверное, пугается ещё больше, только путей отступления у него нет — перед ним курс, за ним дверь. кир вздыхает, жалеет, что сигарета только одна на утро, так бы закурил сейчас. присаживается на корточки и выдыхает облако пара на парня. — пойдём, умою тебя, додик. — курсед тянет руку к парню, но тот похоже, очухивается — отталкивает ладонь и садится на свою жопу. теперь уже тот выглядит по-глупому агрессивно и жалко — это долбоебизм в случае парня, потому что он бессилен. — я не додик. — пищит, пытается встать, руками подтягивает себя, но шипит — вряд ли парню сломали рёбра, но отбить мышцы и наставить гематом это запросто. — конечно, потому тебя бил ещё больший додик. если тебе моя помощь не нужна — съеби с прохода. — кир встаёт с кортов, вытягивается и парень будто смекает, что его не собираются бить. хватается за рукав зипки курседа, отчего тот расширяет глаза в удивлении, но их не видно за волосами и тот факт, насколько он в шоке знает лишь он сам. — нужна, — курс усмехается его наивности, такого обокрасть, избить и использовать проще, чем любую их районную девку. ничтожный. — тогда вставай, бэмби, умою тебя и пиздуй на все четыре, — кир считает, что парень, у которого трясутся ноги, а сам он смотрит сейчас на курседа, как на второе пришествие, которого только и ждал — клички бэмби и достоин. — меня сережа зовут, вообще-то, — парень, сережа, будет ему угодно, топчется на месте, но не отпускает руку с кофты кира. — отпусти, дай ключ достану. — а тебя как зовут? — отпускает руку, но делает это как, между прочим, будто боится, что прямо перед носом дверь подъезда захлопнется. — кир, — достаёт ключи и пикает ими по металлическому кружочку, заходит в подъезд, чуть придерживает дверь, следит, чтобы парень юркнул за ним в помещение. падик относительное удовольствие, но бэмби выдыхает, как будто от облегчения — скорее всего обморозился весь. тут сухо и пахнет мочой — отличное дополнение вечера. избитый парень, обосанный подъезд и курс с никотиновой ломкой. — правда так зовут? — вопрос долбоёба, честное слово. как тебе представились — так и обращайся, ну что за хуйня… — да, можешь ещё курсед звать, всё, — кир поднимается по пролётам — живёт он на четвёртом этаже в пятиэтажке, то есть ахуенно. потому что живи он выше — его бы заливало каждую весну, обои бы шли пузырями и отслаивались, плесень и грибок на потолке стали бы вечными друзьями курседа. ниже — третий этаж, то есть середина — самый бедовый пролет после первого этажа — туда бегут поссать-посрать и поебаться. сережа поднимается тяжело, дышит со свистом и держит свои собственные рёбра — они горят, как будто их керосином облили и чиркнули спичкой. пролёты даются ему не так просто, как длинноногому и не избитому курседу. — заходи, разувайся и в ванну пиздуй. щас ебыч тебе реанимируем, — курсед не оставляет парня без присмотра — потому что ну его нахуй. то, что он сбрендил привести его домой уже достаточно, если этот чел больной на голову и захочет что-то спиздить, то кир не посмотрит на то, что его уже отмудохали — добавит и от себя. — спасибо, — виновато говорит сережа, стягивает кроссовки наступая на пятки — нагибаться больно. в квартире не так, как там, в падике. тепло совсем, но мрачно. — ещё не за что, пошли давай. и низкий, почти на голову ниже самого кира, парень семенит по полу за хозяином квартиры. — за что тебя отпиздили то? — вопрос интересный. они стоят в маленькой ванной два на два, где только корыто это и стиралка — вот и вся комнатка. ещё зеркало есть грязное, над стиральной машинкой висящее. — пидором назвали, — сережа шмыгает носом, ойкает и хватается за него — скулит от боли. — за дело что-ли? давай, облокотись об машинку, ща полотенцем сотру твой марафет, — парень слушается, примащивает бёдра на стенку стиралки и чуть выдыхает, расслабляясь окончательно. кир мочит уголок полотенца в холодной воде — для профилактики синяков, как он сам считает, и прислоняет сначала к разбитой щеке и скуле — парень под ним стонет. — да нет же! то, что я низкий, не значит, что пидор, — дует губы, крутит лицом, пока курсед размазывает первым делом всё по нему. всё равно протирать не один раз придётся. — ты выглядишь как сладкий мальчик. — кир не врёт, в плохой день курсед бы согласился на минет от такого. почему нет? — фу блять. не такой я. ай! — терпи, бэмби, — сережа думает было возмутиться, но проглатывает все недовольства и попросту молчит — похуй уже, что он там говорит, лицо щиплет от воды, она чуть затекает под его серое худи, но это всяко лучше, чем вернуться домой вот так. кир засматривается. не потому, что ему картинка нравится, просто парень морщит нос, смешно на это сам же злиться и так по кругу, пока он размазывает воду по лицу, мешая с кровью. картинка обворожительно-отвратительная. полусдохшая лампочка ванной делает атмосферу почти интимной, может романтичной, но курседу она мешает видеть, как и что он смыл, но похуй, парню, вроде, тоже, а потому третий раз отжав полотенце и проведя по лицу — кир останавливается. — ну всё, боец. — спасибо… бля-я, уже час ночи. — что, мама отшлёпает? — кир шутит, хотя должен злиться — спать ему осталось ещё меньше. но говоря честно, вся ситуация интересная. — типа того… блять, спасибо большое, мне пора уже, правда. — школьник что ли? — курседу смешно — он ещё и ребёнка спиздил походу. — я в одиннадцатом! — сережа трогает красную, но совсем скоро начнущую цвести щёку пальцами. — то есть умный, получается? понятно, почему про тебя подумали, что ты пидор, — кир говорит это не зло, просто как факт — жесткие мысли вслух, но похоже парень не спешит обижаться, вероятно пиздюли от мамки намного страшнее какого-то там обидного слова. — ладно, иди, бэмби. дверью хлопнешь. «бэмби» топчется носками на линолеуме и смотрит во все глаза на кира, который не отходит и ждёт. чего — не ясно, а потому курс отходит от него и идёт в другую комнату, делая вид, что бесконечно занят. слышит лишь, как сережа где-то там в коридоре одевается и действительно хлопает дверью — аж мамкин сервиз трясётся в антресоли. если и разбился, то и хуй с ним. и с парнем этим — хуй. курсед мог бы его проводить — в этом не было проблемы, но ему не нравится концепт прощаний. прощаться это слезливо, долго и до бесконечных шептаний «пожалуйста, не уходи», так, например его мама шептала в лоб отцу, когда они ехали его хоронить. гладила мертвенно белое лицо, целовала щёки, нос, хваталась за закоченевшие руки, бесконечно поправляя лежащую там иконку божьей матери. кир не хочет, чтобы с ним прощались также. но закашливаясь сейчас до харканья кровью — готовится к этому.