ночь, улица, фонарь, аптека.

«очень жаль, у вас рак лёгких. вторая стадия. в целом, если мы начнём лечение прямо сейчас…» нахуй. мысли о раке, который уже в нём, который пророс как сорняк, который как ебучее проклятие отравляет организм — нахуй. потому что курсед лечиться не будет, потому что это бессмысленно. чтобы что? чтобы рак вернулся спустя пару лет и снова по новой? лучше кир сделает вид, что нихуя не происходит, что его чмовская жизнь не поменялась и будет пить, ебаться и курить, пока может. а когда не сможет — спрыгнет с ближайшей высотки нахуй. потому что вот так он справляется с проблемами. уснуть не получается, кареглазый бэмби из головы не выходит — ху-е-та. что-то в нём цепляет, по тупому совершенно, и кир думает, что это оттого, что он курил мало сегодня. не хватает эмоций — организм делает свою эмоциональную привязку. на додике, которого пинали под подъездом курседа. «было бы здорово связаться с вашими родственниками — зачастую борьба с раком — это совместные усилия…» курсед никого не вписал. можно было бы мать, но ей бы наверняка доложили, а вот этого кир не хотел точно. она как любая другая сердобольная женщина начала бы охать и ахать, настояла бы на лечении, на химии, а ему не хочется становится овощем ещё больше, чем он есть сейчас. у курседа нашли рак ещё летом — неприятная ситуация, отдающая сейчас мандариновой гнилью на скрипящих от боли зубах. рак лёгких — «додымился паровоз и уехал на извоз». он у врача держит дежурную улыбку — это была медкомиссия для устройства на работу. смешно и комично. работа мечты стала блядской утопией из-за метастаз по всем лёгочным мешкам. но он не расстроился — набухался, устроил себе наркотрип на месяц и живёт дальше. его такой хуйнёй не сломать — он уже давно весь разобранный, настолько сильно, что хоть что с этим всем делай — уже не поможет. потому рак — временная трудность, которая скоро закончится. его трупом в могиле. будет рядом с папкой — воссоединение семьи, ведь так? честно, в этом нет ничего смешного и комичного, но кир раздирает смехом лёгкие, кашляет кровью от истерики и ухахатывается до колик в животе — он умирает от трещины на стене. буквально. потому что его мрт весит на той самой светящейся доске и показывает, где чёрная перевязь идёт — там пиздец. то есть тебе, кир, пиздец. матери говорить не стал. потому что курсед не собирается лечится — это деньги — «а как же бюджетная больница и входящее в государственную программу лечение?!» — на хую кир вертел такое лечение. на толстом таком, на каком жизнь его крутила. лечиться — это быть жалким и страдающим. курсед видел, как страдала от химотерапии бабушка — два года лечилась, месяц жив, другой выблёвывает собственные органы — он так не хотел. это издевательство над умирающим. разве мы не все в равной степени умираем? какая разница, кто раньше, кто позже? какая разница, умрёт он через полгода от рака или через два от автокатастрофы. вот курсед так считает — это естественный ход вещей, хотите, покрестится ради того, чтобы послать нахуй всех врачей, которые пытались госпитализировать. «молодой совсем, организм выкарабкается» — организм может и да, а вот сам кир не хочет карабкаться — сидит себе на самом дне, уже не захлёбывается даже — ему похую совершенно. он бронированный. потому нахуй рак. и того странного парня — тоже. снова с ним встречается кир только спустя неделю — валит снег, примерно то же время суток — уже темно, только фонарные столбы создают дорогу, по которой можно идти и не убиться. курс идёт с бухича, потому что спать там чревато оказаться раздетым до нитки или облёванным чужим фонтаном, или ещё хуже стать свидетелем чужой минутной страсти. по правде говоря, за жизнь кир и такое видел — как какая-то девушка седлала парня. задранная футболка, стоны в темноте и её пьяный визг, когда курсед проснулся с комментарием «ну нихуя себе». справедливости ради, это кир должен был испугаться, но он был под наркотиками, под чем-то слаще, чем никотиновая палочка, а потому ему было смешно — утром мерзко, потому что осознание того, что это была настя — не радовало. вот эта грязь, тот факт, что в маленьком городе вы все по кругу переёбаны ни капли киру не нравился — его мечта съебаться из города, из страны и из этой жизни. наверное, рак — это такое исполнение его вечного желания, но не стоит оно того. но сережа, бэмби или додик, стоит под его подъездом — кир не настолько ужрат, чтобы не узнать его убогую чёрную парку, в которую он прячет лицо — уже холодает, но курсед так и не стал носить что-то теплее худи и зипок. курседу даже смешно — «место встречи изменить нельзя», иначе то, что он встречается около собственного падика с одним и тем же парнем не назвать. только киру интересно, как поведёт себя серега если он сделает вид, что не понял кто это. курсед проходит мимо него, даже не смотрит — лишь боковым зрением ловит вытянувшееся в удивлении лицо и уже думает, что парень на этом и сдастя, опустит голову и уйдёт, но бэмби дёргает его за рукав зипки, заставляет обернуться и чуть положить подбородок на грудь, чтобы посмотреть в глаза низкого парня. — привет, — сережа улыбается, когда видит пьяный взгляд кира гуляющий по его лицу — похоже доволен удивлять курса раз за разом. — что надо, мелочь? — кир улыбается и говорит это беззлобно, потому что он пьяный и ему хорошо-смешно, а бэмби интересный — облизывает обветренные и воспалённые губы, блестит глазами. — пусти переночевать. — чё? — шок курса надо было фотографировать на те самые мыльницы, на которые его одноклассницы фотографировали свои вареники, — получился бы крик мунка, — может тебе ещё отсосать, школьник? — мне некуда идти, с впиской прогорел… пожалуйста, ты всё равно один живёшь же — я тихо посплю и уйду, — в этот момент, пока сережа жалостливо говорит и делает те самые кошачьи глаза — «приюти меня» — до курседа доходит, что тот не шутит. — и странный мрачный парень твой единственный вариант? чел, тебе надо подумать о том, чтобы завести друзей, — у кира смешок и усмешка добрые, хотя он всё ещё думает, насколько бредовая идея впустить к себе этого ебалая ещё раз. с одной стороны — ему похуй, кир завалится спать, завтра не на смену, а с другой — серьёзно, в какой момент у школьников перестало существовать понятие дружбы — завалился бы к кому из своих. — может я хочу, чтобы ты был моим другом? — школьник тянет губы в улыбке ещё шире, но видя подозрение в глазах напротив, сдувается. — чел, с малолетками не дружу. — я совершеннолетний! — ты ж в одиннадцатом только? — я пошёл в школу в восемь лет. — это мало что меняет… — кир почти трезвеет от того, что стоит здесь на лёгком морозце и разговаривает с сережей, как с личным наваждением. даже не думает про закурить. у парня перед ним лицо местами желтоватое и покрытое корочкой — заживающие синяки и раны. — пожалуйста, могу что-нибудь сделать за это. — отсосать например? — кир шутит, ему легко и смешно — шея стынет, а руки краснючие до пиздеца, но ему хочется рассмеяться. погладил один раз его называется, а тот привязался, как к мамкиной юбке. — чё ты всё с отсосать, если ты по поводу того, что меня избили… — поток долбоебизма курсед не выдержит сейчас, а потому спокойно игнорирует его и перебивает. — я уже забыл, за что тебе лицо начистили, но ты можешь не переживать — мне похуй, принимаешь ли ты чей-то член, — теперь уже сережа удивляется и на его разукрашенным в жёлтый лице кир успевает ловить смену эмоций туда-сюда, как колебания маятника. — у тебя куртки нет. — не люблю куртки, — потому что чувство обморожения конечностей даёт ему почувствовать себя живым? звучит банально и ванильно — ему похуй, куртку дольше надевать, а зипку даже не стягивает иногда и заваливается спать так — одетым. — ты замёрз, пойдём домой, — и бэмби тянет его к закрытой подъездной двери. вот и поговорили называется. — далеко пойдёшь с такими манипулятивными методами, шкет, — но дверь открывает и поднимается на свой этаж. сережа в этот раз по ступенькам поднимается быстрее, даже почти не отстаёт от кира, перепрыгивает сразу две, а то и три, из-за чего грохочет по пролётам знатно — как бы это не привлекло баб любу с третьего. в квартиру они вваливаются, кир тяжело дыша и держась за вырывающиеся лёгкие из груди, а сережа, похоже стоящий под подъездом дольше обычного — тут же ёжится от тепла квартиры — батареи шпарят что надо, что даже деревянные рамы с продуванием не спасают моментами. так и стоят вдвоём — разморенные и одними только ступеньками убитые больше, чем курсед вином на сегодняшней вписке, позже запитым водкой. — дыхалка у тебя хуёвая, — говорит сережа, снимая куртку и вешая на пустые крючки. — запыхался, пока мамку твою ебал, — кир почти пришёл в себя, но уколы в своей немощности не будет терпеть, наверное, ни в каком состоянии, пока, конечно, может разбирать смысл сказанных ему слов. курс снимает свои берцы, отпинывает куда-то в угол коридора и наконец-то щёлкает выключателем — свет озаряет тесное пространство, и парень сразу же проходит дальше, в то, что он называет своей комнатой — единственная комната квартиры с вечно разложенным диваном, шкафом от старой советской стенки и компьютерный стол, с кровью и потом собранным, теперь уже старичком для нового поколения, компьютером. сережа проходит следом, а кир замечает, как он чуть трясётся. — могу погреть чайник, там к нему нихуя нет конечно, только заварка чёрного, но можем и чифирнуть, — курсед говорит это и уже обходит парня, идя в сторону кухни. потому что если эта шелупонь заболеет и заразит его — будет неприятно. в какой момент полупьяный курсед умудряется думать о других — непонятно. — да не надо… — но кир его не спрашивал, набирает «чайник» — кастрюлю, потому что электрический сдох, а другого не завезли и зажигает конфорки. синее пламя играет на ещё темной кухне, как загорается свет — сережа додумался его включить. — тебя не спрашиваю, бэмби, ты и так уже тут, — садясь и смотря на горящую плиту, отвечает курс — его голова лежит на ладони, потому что усталость подкатывает всё больше, волосы, как всегда, спутаны, торчат в разные стороны и почти полностью закрывают лицо. — это как-то нагло уже… — говорит сережа, намекая на то, что он напрашивается на поесть. по сути не напрашивается и не на поесть даже — кир же сказал, что нечего хавать, у него даже каких-то базовых печенек «к кофе» нет, не то, чтобы конфетами закусывать. если в сахарнице окажутся не сталактиты и сталагмиты из сахарного песка уже большой подарок. да и смешно это, додик уже сам сюда нагло влез, затащил курса домой. поздно кричать о морали, когда уже юбку поднял. — а то, что ты ко мне напросился в целом — нет? забей хуй, я хочу попить чай и лечь спать, меня рубит пиздец, — курс снова отводит взгляд от сереги и смотрит теперь уже в окно — виден свет от фонаря, но лишь чуть-чуть идущий вверх. летом вокруг таких огней кружатся мотыли, мошки и кошмары, а сейчас снежок. красиво получается. курседа мазало пиздец — по черепной коробке разливается томатный сок, вместо мозгов, это точно, иначе как объяснить что его убитого алкоголем (неправда, ты почти трезв, в тебе не так много, а время притупило весь алкогольный приход), так тянет на ласку и нежность. перед курседом только курс на сережу, сидящего на табуретке на кухне. — корыто закипело, — кир на это расширяет глаза и смеётся совсем искренне — потому что это смешно, как бэмби то яростно отбивается, показывает характер, то смущается от предложения выпить чай. нереальный долбаёб. — так разливай. — я-то разолью, но из кастрюли только на голову получится. — так возьми половник, додик, — кира тянет закурить, он меланхолично вспоминает поцелуй с бумагой и выдыхает страдальчески. — тебе тяжело обращаться ко мне по имени? — закушенная губа, чуть дёрганные движения — сережа обижается. — по какому? — курс шутит — естественно он помнит его имя — банальное, избитое до ахуевания — такое тяжело забыть. — зови тогда уж акума, — разливая блестящим половником кипяток, который плюётся облачками пара в кружки, по кругам которых можно посчитать год, отвечает парень и прячет карие глаза за своими черными волосами. — акума? — от фамилии погоняло. — а фамилия какая получается? — кир заинтересован, ему казалось, что у человека с настолько незаурядным именем и фамилия будет соответствующей — попов или смирнов какой-нибудь. — акумов. — японец? — долбаёб? славянская фамилия, ещё в киевской руси такая знатная семья была, — кипяток разлит, сережа взглядом выцепляет стоящие на столе чайные пакетики и заваривает один на двоих, как предложил кир «чифирнуть» — он не готов. — всё-таки пидор, — беззлобно смеётся и принимает кружку, вообще-то, не свою, но да похуй — тёмная синяя кружка с именем «ирина» и длинной цитатой принадлежала мамке — выселила, с чем было, а приданного у курса явно не было. — знать о своем имени больше, чем то, как оно пишется — пидорство? — много знать — плохо спать. — а ты хорошо спишь получается? — сережа садится обратно на табуретку, одну ногу под себя подгибая и отхлёбывает откровенную бурду — он то плюхнул туда ложку сахара, да скрасить мерзотную горечь не получается. — отвратительно. кир сейчас ответил честно, он редко спит как убитый — только если нажрётся до состояния нестояния, тогда да, в остальных случаях лежит и мучается от непрекращающихся кошмаров, которые душат его, подобно тому, как душат котят новорождённых в деревне. только суть кошмарных снов курсед не запоминает, забывает тут же, как открывает глаза — идёт на кухню, хлещет воду и курит. потому и сигареты у него заканчиваются быстро — ночь — три штучки минимум. а потому он перешёл на поштучку — так растягивает никотиновое удовольствие, добавляет противную ломку и не спит — идеальный баланс. как психохимическое уравнение, в котором вместо равно — сам кир, с одной стороны деньги, с другой здоровье и всё тянет его — ломает кости, вырывает кишки, а курсед только блюёт от несправедливости и неравенства. ну то есть идеальный баланс. — мгм. на том и поговорили, решает курс и пьёт чай — акума не спросил, добавлять ли сахара, но до смешного кир с ним и не пьёт. то есть не потому, что он за здоровье — очевидно нет, а потому, что это что-то вроде челленджа «айс бакет» — сделать себе неприятнее, привыкай к горечи, а сладость потом за радость. чай, кстати, тоже из родительского дома — сам бы курс уже давно пил кипяток, а так он не пьёт ничего, кроме алкоголя и своих таблеток. если о таблетках, их он пьёт раз через раз — по настроению — его транки с обезболивающим эффектом, потому что глушат нервную систему — то есть любой центр удовольствий тоже. а ему хочется моментами чувствовать себя чуть лучше, чем овощ без чувств, чуть лучше, чем размазня без костей, но когда те самые без таблеток ломит так, что лучше бы не было — закидывает горькую пилюлю и думает, что эта хуйня — хуже наркотиков в сто раз. потому что от наркотиков у него не появилась зависимость — ирония и усмешка от бога? которого нет, в общем-то, природный дисбаланс и тупая боль в голове нарастает — пора спать. сережа видимо отогревшись и напившись чая думает совершенно также — зевает, рукой прикрывает рот — скорее рукавом свитшота, который больше парня на прилично, отчего рукава — как у пьеро — печального клоуна. — у меня только один диван, не знаю, заметил ты или нет, — курс говорит это как бы между прочим, начиная вставать и просто выплёскивая оставшийся чай из кружки в раковину. — не привередливый, перетерплю. — ахаха, даже не предложишь лечь на пол? — кир смотрит, как акума зеркалит его собственное действие, прислонившись к стене, смежной с ванной. — у тебя ковра нет там даже — я замёрзну, — сережа дует губки, обветренные и тресканные. курсед не представляет, как же это, наверное, больно — каждое слово микротрещинка, а если улыбнуться широко — сравнимо с порезом? — тогда будешь со мной греться? — полупьяный бред — не преступление, это не флирт, полушутка-полуправда сказанная достаточно вяло и незаметно, чтобы сережа только улыбнулся на такую глупость и прошёл до зала, то есть комнаты, то есть до места, где будет спать ближайшую ночь. — буду, — звучит уверенно, а кир смеётся прямо в голос, выходя из-за чужой спины и смотря на незастеленный диван. — будто у тебя выбор то был… — я мог прийти не к тебе, например. — и замёрзнуть на улице насмерть? — там не настолько холодно. — ну от менингита бы сдох, лучше? — курсед плюхается на диван — тот подозрительно скрипит под ним, но похуй. — а ты позитивный, — и сережа рядом аккуратно садится, занимая место не у стены. комната тёмная, раскладной диван и слезшее постельное — номер люкс. потому что большего курс предложить не может — просто нечего. — могу я… лечь у стены? — кир смеётся на эти слова — олух и додик, только так. ощущение, будто на ночёвке какой-то детской. — ложись, только я не встану — сам перелезешь через меня, — курсед чуть отодвигается ближе к ещё лежащему акумову, как тот дёргается от него, чуть ли не падая с дивана. кир рукой обхватывает парня, удерживая и притягивая фактически в свои объятия — акума в них дышит, загнанно открыв рот, и, если бы был включен свет, курсед клянётся, что парень покраснел. сережа выпутывается из кольца рук и тут же вскакивает с дивана снова почти падая. курс удивляется и уже думает, что парень убежит и из квартиры, но акума встаёт на четвереньки и действительно перелазает через кира буквально над ним, обтираясь об чужое худи собственным. — молодец, бэмби, но ты мог просто с другой стороны пролезть, гений. — з-заткнись! — и отворачивается лицом к стене, утыкаясь в неё почти полностью. киру же лучше — больше места, и он разморенный всем этим днём и вечером тут же засыпает. проваливается в сон без сновидений, в котором его ничего больше не пугает, в котором он не существует. ночью лишь раз просыпается, чувствуя, что обнимает кого-то изо всех своих сил, как мягкую игрушку в детстве, но это чувство не кажется странным или иррациональным, а потому он засыпает и упивается молочным запахом. так странно ощущать запах детства, когда самое частое, чем дышишь — дым сигарет и труб. но просыпается курсед не так приятно — скорее наоборот, от звука хлопающей двери и сушняка. хочется пить, ссать и сдохнуть, а пустеющее рядом спальное место не волнует кира так сильно, как, наверное, должно было. ну ушёл бэмби как поспал, что в этом такого? ничего, совершенно ничего.