ночь, улица, фонарь, аптека.

сервиз осколками сыпется с антресоли, когда кир лезет его проверить — кашица из прозрачных гранул летит на его руки и грудь, что довольно символично и даже отсылает к библии. но курседу — только до тошноты и священное писание, и разбитый мамкин сервиз и сережа, который ушёл. который и не должен был оставаться, потому что они не друзья и никто друг другу, но мысль как на табло горящая «он ушёл» не делает лучше. хуже, наверное, тоже не должна, но делает.      вместо чашек и тарелочек — сколотые куски, где поменьше, где побольше — как детали мозаики, если бы курсед был кем-то таким, способным собирать осколки в целое — а он так не умеет. потому что в жизни его он только сам разбивал, крушил и ел потом эту стеклянную крошку — выбора нет. у кира никогда не было даже иллюзии выбора. он взрослый, он не может поверить, что испытывает что-то действительно схожее с чувством «любви», потому что это не просто ему не свойственно — он отторгает саму мысль о болезненной привязанности к кому-то, кроме люстры или кирпича, зависит от того, захочет он повиснуть или пойти ко дну.      чисто теоретически, прямо сейчас курсед уже на дне — никто и никак, без близких и с дырой в груди, не той, что оставляет в нём рак, выедая клетки как термиты дерево, а той, что эфемерная и неосязаемая, что остаётся, когда ты в один момент понимаешь, что у тебя было сердце и его нагло украли — или ты сам по дурости вручил его кому-то, кто этого не заслуживает.      но если мы говорим о кире, то никто его сердце не крал, а когда его вручал он не помнит, да и вряд ли бы было такое, а если было, то обменял наверняка на бутылку пива и одноразовый секс — ценности он в нём не видел. почему же сейчас что-то там болит и тянет, хотя он выпил лекарства? почему ощущение тоски душит, хотя курсед сейчас не в петле? отчего в его жизни появилось так много глупостей и недосказанности, как будто это имеет смысл?      кир не знает, но делает то, что умеет лучше всего — забывается. пьёт месяц беспробудно, почти теряет работу, но приносит справку о раке своему работодателю и просит больничный — официальный. курс даже жалеет, что не позволил уволить себя, потому что та жалость, с какой на него посмотрели — отвратительна. кир ненавидит жалость, не такую, от которой смысла нет, от которой его давит, как жука. он сильный и у него всё под контролем.  даже если из контроля — хуевый самоконтроль, когда хочется разбить голову о кирпичную стену.      он костёр, который разгорается от ветра, или свеча, что тухнет от лёгкого дуновения? решать только курседу, который просто пьёт, ебётся и нюхает, пьёт-ебётся-нюхает. марка, пиво, порошок. воинственное трио, которым кир не брезгует.      ему кажется, что он вообще больше ничем не побрезгует.  даже жалостью.     потому что месяц его разбивает, как грузовик голубя или кошку — быстро, не замечая, что ломает чьи-то рёбра с позвоночником, не замечая, что превращает чьи-то мечты и амбиции в кишки на асфальте — кира размазывает сильнее, чем от новости о раке.      потому что рак — это лотерея, в которую он выиграл. рак — это игра в «русскую» рулетку, в которой призовой является пуля — одна из шести пустых. и кир выигрывает.      потому что рак — это кир, а кир — это рак, и в этой теореме доказательство не нужно.   доказано: на жизни, на его лёгких, да на той же карточке из больницы.      курсед пьёт, а после блюёт на вписке в туалете — не потому, что перепил, а потому что лёгкие горят от боли, от количества смол в них, от постоянных перерождений его заражённых клеток и это до банального отвратительно — до той самой желчи на губах, разъедающей уголки, до кислого запаха от него — мерзко.   курсед сам по себе мерзко-отвратительный, как коктейль из собственных отходов — выжатый до сплошной черни.    это становится причиной, почему он уходит со вписки, почему ему претит мысль сейчас переспать снова с настей, почему он вообще считает, что ему надо уйти.     а их много, должно быть. например то, что среди пьяных полуподростков и потерянных взрослых ему хуево, даже хуже, чем если бы он был совсем один в своей квартире. хуже — потому что громко, много и муторно, потому что приходится пить, лишь бы не жалеть себя и людей рядом, потому что он заебался.     от себя.  от людей.  от рака.      и особенно от не выходящего из больной головы сережи.  ничего особенного, совершенно, он просто будто поселяется в его мыслях, становится той самой «несбыточной мечтой» — миражом, как будто это имеет смысл. как будто их с акумой одноразовая связь имеет хоть какой-то смысл.      как будто… без любого будто, потому что в действительности курседа остаются таблетки, наркотики и зависимость от самобичевания.  потому что кир сломанный и таким он был всегда.  не имеет значения, будет сережа или нет, ведь так?     правда же?     другой, по крайней мере у кира нет, и он хватается за имеющуюся ложь слишком охотно, слишком доверчиво.  верит в свою теорию, теорему и аксиому так, как следует.      то есть ни капли.      январь, прошёл новый год и теперь на улице холодно. по настоящему, без прикрас, мороз кусает щёки и руки, а кир в зипке и худи — стабильность. даже если стабильно хуево — это стабильность и она, вроде как, хорошо. пусть он стагнирует, пусть разлагается, зато нет никаких скачков в лучше-хуже. он привыкает жить с глупой мыслью, что испытывал яркие эмоции и веселье с сережей, и теперь его нет. сережи в его жизни, ярких эмоций тоже. это заставляет смириться, простить-отпустить и жить — ровно столько, сколько написано — дальше. даже если теперь, когда знаешь, какого это улыбаться и смеяться с чьей-то глупости, всё остальное кажется бесцветными осколками сервиза.      кир возвращается со вписки, на которой обблевался весь, на которой была настя, которую можно было выебать, на которой был смысл остаться — допить всю водку, закончить вином и даже накуриться вдоволь. но курсед выкурил почти всю чужую пачку, надышался дыма и насмотрелся на то, что люди называют пьяным угаром — как кто-то ебётся и смеётся, как кто-то блюёт и плачет, как кто-то говорит о политике на кухне. и честно, от таких идиотских вещей курсед устал.      снег не кружится и не летит, а сразу попадает ему под ворот с ветром, что поднимает снежинки с сугробов. снег шёл недавно — сейчас свежие кучи от любого дуновения пытаются облепить кира со всех сторон. ему пройти буквально один двор, буквально чуть-чуть, но мёрзнет он до непозволительного сильно — это неприятно, быть настолько слабым, что кости холодом пробирает от дороги длиною в пару минут.      когда курс подходит к подъезду и видит знакомую чёрную парку, хочется удавиться и убить. кого — не важно. потому что радости встреча не вызывает, хоть и признаваясь самому себе — она долгожданная. даже если с кровью и болью на сердце, но курсед ждал. не думал, спросит ли он что-то или нет, скажет что-то, а потому первое желание ударить по чужой переносице своими костяшками до противного хруста, но он себя останавливает. вдох-выдох и идет к подъезду, в этот раз действительно не смотря на то, что сережа будет делать.      похуй уже, потому что.  потому что акума его бросил — физически и метафорически.  даже если и не был ничем обязан, кир тоже не обязан объяснять рационально то, что испытывает к кому бы то ни было. даже если это сережа, который ему нравится своей детской непосредственностью, потресканными губами и блядскими трясущимися ногами в первую встречу. бэмби в их рабочем городке.     но теперь не важно.     курс не смотрит на акумова, взгляд вверх и мимо всего, лишь в конце фокусируется на металлической двери, создавая в своём сознании лишь небольшую щёлку для восприятия информации, в которую сережа не входит. не должен, по крайней мере.      но у акумы явно проблемы с принятием чужих личных границ, а потому он хватает кира за ладонь, дёргая на себя и силой разворачивая — по правде говоря, курсед и не сопротивляется в полную, безвольно оборачивается, но вниз, то есть на сережу, не смотрит.      не хочет даже хоть одним нервом показать, как он встречу ждал.     — привет, — начинает мягко акумов, чувствуя, что курсед не рад. видеть его, слышать и осознавать, что когда-то познакомился с ним. что когда-то сам эту змею пригрел у души, не требуя ничего взамен и был предан. пусть сережа не был предателем в стандартном его понимании, потому что ничего такого не сделал, потому что не был ничем должен.      но кислятина во рту отдаёт именем акумова, потому что он кира бросил.  одного в квартире с разбитым сервизом.      — нахуй пошёл, — резко отвечает курсед и руку дёргает из захвата, но на удивление парня, сережа держит крепко, вынуждает кира посмотреть тому в лицо. акума серьёзный, с сведёнными на переносице бровями, прикусывающий от волнения губы мог бы казаться милым, но у курса желание разбить эту уверенность, доломать, — пидор.      — а ты пидора трахнул, всечёшь мне? — не пугается рычания сережа, тянет кира ещё ближе к себе, заставляя парня положить подбородок почти на грудь, лишь бы курсед видел лицо акумова.   — зачем ты мне, блять, сдался, отъебись и всё, — курсед начинает вырывать свою руку из чужой активнее, но парень, будто приваренный к нему, стоит на своём.     — я по лицу вижу, что ты хочешь меня ударить. ударь, если тебе от этого легче станет, — акума даже глаза прикрывает, а киру противно от такого становится тут же. этот хуесос видит в нём того же парня, что пиздил его в их первую встречу? серьёзно?     — так это твой ёбырь тогда был? я помешал процессу воспитания? — курса несёт, он речевой поток не контролирует от слова совсем, но ни капли не жалеет, что говорит это всё. в его понимании сережа этого заслуживает, в его понимании сережа паскуда и пидорас, но в первую очередь предатель и иронично, что всё оно на «п».      — блять, — и акума пытается ударить кира в скулу кулаком, но сконцентрировавшийся на парне курсед не позволяет, перехватывает чужую руку за запястье, а сам в этот момент бьёт в солнышко ничего не подозревающему парню. у сережи из груди выходит хрип, но глаза светятся, будто он этого и добивался, только он почти тут же их прячет, опуская взгляд и всю голову вниз.     — что ты, блять, творишь, ебанутый? — спрашивает кир, хватая рукой чужие чёрные волосы на затылке, оттягивая назад, чтобы сережа смотрел на него. акума и смотрит, во все глаза, пытается слизать текущую изо рта кровь языком, но за этими действиями курс замечает её и чуть отшатывается, почти отпуская парня осесть на асфальт, занесённый снегом.      курсед совсем забыл, что ему холодно, совсем забыл, что он вроде как, заебался, он смотрит на переливающуюся струйку крови из чужого рта и думает, что что-то такое уже видел. почти складывает в голове эти дважды два, но не знает, что за этим знакомым четыре прячется. думает уже забить, забыть и просто пойти дальше — домой и по жизни в целом, без сережи, без этого ебучего бедствия.      — пойдём домой, — просит акумов, пытаясь поймать взгляд курса. парень в парке смотрит доверчиво, скорее открыто. курсед ошибся, сережа не наивный, сережа сука до ужаса уверенный. не такой, как кир. кир делает и боится, пускает на самотёк и не может себе позволить верить в собственный успех хоть в чём-то.      курсед переломанный и разобранный, как старая машина в сервисе — восстановлению не подлежит.  сережа рядом даже с кровью на лице выглядит так, будто в нём нет страха завтрашнего дня, тяжести выбора и горба из личных камней на душе.     у курса даже души нет, а его рубит до невозможного от того, какой он слабый, по сравнению с парнем рядом.     — пиздуй отсюда, мелкий и оставь меня в покое наконец, — кир отнимает руки от акумова и закрывает ледяной ладонью своё лицо, рот, который не защищают от взгляда волосы.      — я оставлял, тебе помогло?      — нахуя ты мне внутрь лезешь?! что сложного в «уйти раз и навсегда»?! — курсед отворачивается и резко ступает к подъездной двери, разглядывает трещинки зелёной краски на ней и следы харчков, отчего удавится хочется. от свинства всего этого мира, оттого, что курсед и сам такой же — свинья.     — я не хочу уходить, — сережа идёт за киром, будто минует все барьеры, которые парень выставляет так умело.      — ты уже ушёл, — непонятно о чём, разговор, в котором курс отбивается полуфразами, а желание всё же вмазать по чужому лицу возвращается, но кир сдерживает себя до обидного — позволяет сейчас думать о самом себе, не как о мрази, которых в этом городе полно.     всё ведь не всегда было таким серым, не так ли?  когда-то и у кира были чувства, правда же?     — в прошлые разы ты так не реагировал, — начинает чуть менее уверенно сережа, а кир, как на тряпку для быка реагирует, будто помахали ему и наконец-то у курса есть шанс надавить на акумова.      — в прошлые разы мы ебались, и ты уходил, разбив мой сервиз? — курседов разворачивается и смотрит на акуму, который не выглядит столь уверенным.      — я разбил твой сервиз? — начинает он виновато, а кира же злит, что за разбитый сервиз парень испытывает вины похоже больше, чем за предательство.     — хлопнув дверью, когда съебался после секса, — старший наступает почти на носки кроссовок сережи, пока тот не пятится, но больше не стоит такой плотной стеной. кир умеет разрушать, он учился на себе.      — прости, мне жаль, — говорит акумов и кир смеётся. ему жаль за сервиз, ведь так? — я не хотел тогда уходить, но и остаться не мог. я тебя совратил, прикинь, я не знал, как ты отреагируешь, когда будешь трезвым. думал, отойдёшь немного и я приду, поговорим, — сережа замечает, как внимательно кир его слушает, а ещё то, что у него руки почти синие. снова без всякого страха берёт чужие ладони в свои и тянет к лицу, пытается согреть дыханием. кир смотрит на это почти без эмоций, позволяет это делать, потому что если это даст ему ответы на вопросы, которые он не хочет задавать — пожалуйста, — пойдём домой, ты промёрз весь, я всё объясню.     это не похоже на то, чего хотел или не хотел курсед, но выбор — эфемерный такой, не радует. потому что даже если он не чувствует — ему холодно, и это вполне реальное ощущение, которое он пока не осязает. но это пока. потому кир кивает, и сережа снова сам выуживает ключ из чужой зипки и тащит промёрзшего парня в квартиру.      там ничего не меняется, кроме может осколков под антерослью, которые курсед не захотел собирать. не нашёл в себе сил ползать по полу собирая большие куски и марая руки в маленьких. он просто теперь ходит в обуви, в кроссовках, иногда и в носках, совсем забывая о крошке на полу. может у него уже все ноги кровоточат от микроран и врастающих в кожу стекол, но кир этого не ощущает за тем, что происходит в сердце.      они стоят прямо в прихожей, не проходят дальше, потому что кир не звал, потому что главное, что в тепле. сережа хватается за курседа, почти обнимает, но держит расстояние приличия. которое должно было бы быть давно нахуй послано, после того, что они тут делали и как к этому всему пришли.      — продолжай, — цедит сквозь зубы курс, в упор в темноте прихожей, не видя лица напротив. это злит, заставляет хмурится и буравить взглядом лишь силует, напоминающий парня.     — я не пришёл раньше, потому что… блять, будет звучать, как хуевая отмазка, но я даже справку принёс, — на словах о справке курсед думает о зппп, хмурится сильнее, в голове крутит мысль о том, что не предохранялся, пытается вычленить кто из них больший гондон, но акума продолжает, — у меня рак в общем-то, знаешь, хуйня такая есть? мамка на обследование уложила, вот… а у меня ни номера твоего, никаких тэгэшек даже, — голос серёжи трясётся чуть-чуть, но как говорит про рак, всё так спокойно становится. у кира не так — он выпадает, ему хочется рассмеяться, потому что это сюр. потому что сережа — додик, которого пиздили назвав пидором, с которым курсед ночевал, которого курс, блять, трахал — болеет раком. может не также, как кир, может не в той же степени, но акумов младше, акумов буквально школьник, который не курит и у него рак. это знание, этот факт выбивает будто плиту из-под ног у курседа, потому что это несправедливо — у кира не было шансов, получается. будь он столь же хорошим, как сережа, он бы всё равно умирал.     курсед не выдерживает давления в своей голове и смеётся — истошно и надрывно, кашляет до крови, отчего сгибается пополам и садится прямо на задницу на пол в прихожей, где уже давно лужа от их с сережй обуви натекла. садится в неё и впивается в свои волосы руками, как акума щёлкает светом и садится на коленки рядом.  курс оттягивает крашенные пряди, напряжение у скальпа болезненное, но оно не идёт ни в какое сравнение с тем, как в его голове давление с кровью бурлит.    — я не шучу, кир, — говорит полушёпотом, а курсед с самого первого слова верит. будто не может не верить, не представляет, как о таком можно врать. курс слышал, как врут о чувствах, как врут о изменах, а как о смертельной болезни — нет.      — я тоже, — отвлечённо отвечает курсед и всё будто имеет смысл. то, что сережа пропал, что тощий, что бледный, что у него кровь шла — «также, как у тебя, кир».      — что?      — я тоже болею раком, акума, — и в этих словах так много, потому что у сережи зрачки расширяются от удивления, дрожа в мидриазе. потому что вот это проклятое связующее, словно цепями тянет их двоих в могилу, привязанных ко дну и к друг другу. почти закованных, залупленных хуёвой жизнью, городом и всем причитающимся.      они не говорят, у кого какой, они не спрашивают, сколько, потому что кир догадывается, что у сережи недавно, что у сережи есть надежда и он на то самое лечение бесполезное согласится — может ему поможет. кир болеет полгода точно, у кира наверняка всё язвами от таблеток поросло, у него живого места внутри наверняка нет.      но если акумов согласится на лечение, если захочет бросить вызов — кир пойдёт тоже.   не потому, что в своё выздоровление, как таковое, верит, а лишь оттого, что хочет быть рядом.  потому что жизнь рядом с сережей кажется чуть более осмысленной, чем без.      они попробуют, даже если это снова «русская» рулетка.   и соберут осколки сервиза.  кир в это верит, потому что акума тянется и целует его осторожно, грея своими руками чужие промёрзшие щёки. акума верит, потому что кир на поцелуй отвечает не остервенело, а так, будто отвечает — «я прощаю тебя». потому что сереже это было важно, чтобы его приняли и поняли. курсед обещает, что попробует — и принять, и понять, и лечиться. даже если они оба одинаково изломанные — они разные, как осколки одного сервиза. сделанные на одном заводе — крашенные в одной среде — в них разного, как цветов в калейдоскопе — они отличаются, до ужаса, до жуткого непонимания, но что-то незримо одинаковое в судьбе каждого есть. город, подъезд и ночь — разделённые на двоих, как сигарета, которые сережа не курит. зима, фонарь и аптека, в которые кир зарекается ходить до последнего. у их романтической истории рак — это как клятва, это как про любовь. может будь курсед смелее, он бы попробовал поверить, что любит. но сереже достаточно того, что есть, и кир за это благодарен. они попробуют вылечиться вместе. даже если проиграют.