ночь, улица, фонарь, аптека.

конечно же, курс помнит всё на утро и даже не удивляется, когда видит пустое место рядом с собой. у него ничего не болит и он радуется и этому — идёт на смену, после курит взатяг сразу три сигареты и всё до банально избитого хо-ро-шо. не потому, что с киром кто-то или нет, а потому, что столько таблеток снимают желание страдать.      но о том, что сережа пообещал прийти на выходных до смешного помнит тоже и не верит. потому что они не друзья. потому что кир вёл себя как истеричка ебучая от таблеток, от разморившего его человеческого тепла и требовал сверх чего-то. того, что никто не может дать. успокоения изрезанным рукам, избитым рёбрам и скулящим от каждого вдоха лёгким.      потому когда к нему стучатся в пол двенадцатого кир не ждёт. он вообще-то собирается спать и курить прямо в постели, надеясь, что уснёт с сигаретой и тлеющая палочка сожжёт всю квартиру вместе с киром. так ведь случается в жизни нечаянно, да? но стук не прекращается, игнорировать его не хочется. потому курсед открывает дверь и видит перед собой сережу, который с красными от мороза щеками — на улице холодает, уже декабрь.     — я пришёл.      — я вижу, мелочь.      — пропусти уж тогда, шпала, — и протакливается между курседом и косяком, будто его действительно звали или ждали. ничего из этого, но надежда — сука, умирает последней.   — зачем пришёл? — курседу не плевать совершенно, он смотрит на разувающегося акуму и слышит звон в чужом рюкзаке.      — я же обещал, — снова звенит сумкой, стягивая уже парку, — и я принёс выпить.      — откуда у тебя деньги?      — я работаю иногда, да и мамка на карманные даёт, — и проходит на кухню, утаскивая одним своим видом кира за ним.      — хорошо, понял, ты взрослый и серьёзный чел, а пить в честь чего? — курсед понимает, что говорит дурость. когда ему бы нужен был повод, чтобы выпить.      — да просто, что бы нет? — и вытаскивает водку две бутылки и одну полторашку пива из рюкзака. ставит громко на стол, сам садится на табуретку и дышит чуть загнанно — то ли торопился, то ли замёрз и сейчас отогревается.       «что бы нет?» становится гимном вечера, не иначе, потому что сережа начинает с пива и удивляется тому, как просто его бьёт кир. курсед же спрашивает раз сто парня о том, хули он тут забыл вообще-то — но только из своей противности, потому что компания сережи ему не мешает совершенно. только сейчас кир про себя отмечает, что все раны на акуме то давно зажили — он миловидный и низкий.      — фу, не кури в квартире, — говорит сережа и морщится вполне реально. курсед действительно подкурил сейчас сигарету и даже успел один раз затянуться.     — а?      — мне не нравится запах, фу пиздец, — машет серое облако от себя акума и даже открывает окно, пока кир действительно слушается и тушит сигарету о собственное запястье чисто по привычке, а не из-за чего-то ещё. сережа не видит этого, дыша в окно.      — значит правильный весь? — шутит кир, но в целом понимает. запах сигарет неприятный и душащий, у тех, кто не курит от него кружит голову и вызывает мигрень.      — ровно настолько, чтобы прийти к тебе с бутылкой водки.      — ты принёс две, — замечает курсед, умалчивая про выдутую пузатую пивную полтарашку.      — вот настолько и правильный, — отвечает акума и садится обратно, закрыв окно. теперь кухня выстужена и если бы не обычное привычное обмундирование на кире — было бы холодно.      дальше открывается водка — разливается на дно обычных стаканов для чая — других у курседа и нет. у алкоголика со стажем нет рюмок, потому что у него нет никакой эстетики в том, чтобы пить из чего-то. на вписках — из горла, дома — из чего придётся. да и редко это водка, обычно пиво, редко — красное вино, напоминающее о бабушке, которая гнала всякую самогонку.      сережу уносит быстро — оно и понятно, он школьник без толлера, наверняка не доедающий, как собственно и кир, но у курседа опыта в алкоголизме много, только парня жаль становится и курс позволяет нажраться и себе. не до блевоты конечно, просто за компанию, чтобы весело было, чтобы парень рядом не боялся на утро, вспомнив то, какой он был. а акума был милый — смущающийся на пьяный флирт, залипающий на одной точке и раздевающийся, то есть стянувший своё худи и оставшийся в одной только футболке.      курседа тянуло укусить чужую ключицу, оголенную воротом футболки, которая явно была большой, но когда ты пьян тебя мало волнует кого обнимать, грызть и отнимать тепло. лишь бы человек и рядом, но курс держится — смеётся с нелепых шуток, забывает обо всём и улыбается на смущение. потому что сережа сейчас кажется невероятным, а не посредственным школьником из другого района, может более счастливого. только какая разница, если живут они в одном прогнившем городе, где курят трубы, курит курс и может однажды начнёт и сережа.      потому что жизнь — это цикл переработок и в итоге все они когда-нибудь станут торфяным удобрением — раньше или позже, позже или раньше и будет ли курсед рядом с сережей гнить в самой сути не имеет значения. кир считает так.      — бэмби, ещё стопашка и ты сдохнешь, — отодвигает бутылку водки от сережи, вторую — начатую, но недопитую. акума тянется за ней, но падает лицом на свои руки — далеко.      — нихуя подобного, курс, — противится парень, но киру меньше всего хочется, чтобы акумов тут всё обблевал нахуй.      — всё, пошли, тебе хватит, — и поднимает за шкирку практически, под руки ведя в комнату. курсед устал, курседа как бы он не хотел рубит чуть сильнее, чем обычно, потому что он на таблетках.      сережа не вписывает в поворот, ударяется плечом и ойкает, почти полностью оседает на руки к курседу, который мешком сбрасывает парня на диван, на котором сережа уже третий раз контуется. как котёнок пищит, но вытягивается спокойно и забирает всё одеяло, отодвигаясь к стене. кир ложится рядом и смотрит на чужую спину с просвечивающими лопатками через футболку — хочется коснуться и прижать, будто так уже было, вызывая чувство дежавю, но не делает этого засыпает вместе с сережей.      просыпается кир ночью от ощущения веса на себе — сережа сидит, оседлав его бёдра и мнёт худи в кулаках, нависает над ним.      — ты что делаешь? — спрашивает сонный курсед и честно, смотря на затуманенные глаза — не надеется на адекватный ответ. так и происходит, сережа дышит чуть тяжело и целует в чужие губы.      у акумы они обветренные и сухие, кир лижет их, кладёт руки на чужие лопатки и нажимает — прижимает к себе ближе, так, чтобы столкнуться грудью друг с другом, чтобы между ними одежда только и ни капли воздух. дышать киру тяжело и без этого, но он самозабвенно целуется, тратит воздух и, наверное, дни своей жизни впустую, но целоваться с акумовым приятно и незнакомо.      потому что сережа отличается от насти и того огромного вороха девушек, которые с чего-то решили, что переспать с киром на вписке лучше, чем сходить к психотерапевту. курсед тот, кто доведёт до психиатра, а не отведёт от него. он не таблетка, не пилюля, он яд в человеческой оболочке. сережа отличается — целует глубоко и горячо, не теряет мужской хватки и желания обладать, но кир — такой же до чёртиков, кусает губу, слышит скулёж и металлический вкус крови — у кира такой же сейчас из лёгких с хрипом рвётся и смешивается у них в общей будто теперь носоглотке. сережа так не поймёт, что там есть кровь кира, а курсед упивается как вампир этим вкусом — потому что впервые не один его делит.      акума тянет вверх чужое худи на ощупь, не прерывая поцелуй, но всё же отстраняясь, когда доходит до подбородка — кир про себя гундит, но помогает снять с себя одежду, оставаясь в лонгсливе — очередная тканевая преграда, которой сережа скорее всего не ожидал, потому что сам в футболке.      — ты как бабочка, — шепчет снова в губы парень напротив, а кир смеётся по-доброму, оглаживая чужую талию и линии ребер.      — умру через сутки?      — не вылупился из кокона ещё, — и в сереже столько романтизма, от которого либо удавиться, либо влюбиться.      они целуются мокро и грязно, со вкусом горького алкоголя и металлической крови, но им от этого хорошо, оттого, что рядом сейчас друг с другом, что могут ощущать кожу, вкус и запах. курсед — дымящий завод, а акума бесконечный творожный луг, иначе и не сказать. всё поддёрнуто дымкой возбуждения и страсти, которая ни одному из них по правде говоря и не свойственна — курс самый рассудительный, а акума тут самый правильный, но если вместе, то только сходить с ума.      они как те самые полярности, сталкиваются и создают сингулярность — сложные физико-математические термины тоже не конёк курседа, зато как подходит — они непонятная мешанина из чувств, проблем и недосказонностей, и возможно, никогда и не пересекутся, как параллельные прямые.      сережа выгибается и стонет, трётся пахом о пах кира и не сдувается, только набирает обороты — стягивает уже и лонг с худощавого тела под ним, приспускает белье — курседу кажется, что это он девочка-девственница, а не школьник акумов. но кир с таким поворотом не согласен — скидывает парня с себя и теперь нависает над ним — буравит тяжёлым взглядом и первом, что делает — кусает в ключицу до крови — слышит вскрик и чужие ногти на своей голой спине. кто из них чего заслуживает — не важно, потому что курсед зализывает рану, проходится языком по кадыку, гуляющему в своей пазе и тянется к всё тем же искусанным губам. во взгляде сережи нет злости — принятие и желание, и кира это распаляет куда больше, чем то, что он в целом укусил акумова.       только курсед пытается раздеть до конца сережу, как тот лезет в карман и вытягивает запечатанный тюбик смазки из своих штанов. кир хмыкает, но не отпускает никаких шуток или чего-то такого — всё же высвобождает акуму из одежды полностью, и тот будучи голым выглядит до пиздецового маленьким и беззащитным. с его меткой на ключице, сейчас так ярко бросающейся в глаза.      — всё хорошо, бэмби? — спрашивает курсед останавливаясь на мгновение. он никогда не спал с парнями до конца — пьяные поцелуи на вписках и дрочка с друзьями не в счёт. всё, что знает кир, что это не так, как с женщиной, что нужно готовится. но зная буквально базовую анатомию понимает, что нужно смазать сережу, вряд ли тот действительно рассчитывал трахнуть курседа.      акумов кивает на вопрос, молча и краснеет. кир всё понимает, хмыкает чуть плотоядно и выдавливает смазку на пальцы — мажет густо по промежности, но понимает, что хуйня это, и вставляет палец — почти полностью — слышит всхлип сверху и понимает, что надо нежно — как с женщинами не был. кир тянется к лицу сережи, целует глубоко и жарко, насилует чужой рот языком и делает мини фрикции одним пальцем, чувствуя пульсацию плоти внутри — как она отторгает инородное тело, то притягивает ближе. сережа пластилином на батарее растекается, расслабляется и снова стонет, шире расставляет ноги — курс правильно считывает это и засасывая кожу на шее до синяка — засоса, вставляет второй палец, проходящий не то, чтобы легко, но не так тяжело как первый — привычнее и понятнее, что делать с этим.      сережа отвлекается на ощущения на шее, после переходящие на член — курсед отсранился и додумался подрочить хоть чуть-чуть, чтобы облегчить процесс — так и правда идёт легче — парень извивается и даже сам насаживается на пальцы, а кир только и рад — добавляет третий, входя глубже и попадая по комку нервов пару раз — сережу подбрасывает даже.      для себя где-то решая, что сережа готов — и нажрат и для проникновения — кир вынимает пальцы и обтирает смазку с них об член, думает уже пристроится, как акумов останавливает его ладошкой на животе.      — не хочу так, — говорит он, сбивчиво дыша и садясь.     — хорошо, тогда…?      — на тебе хочу, сам, — и краснеет шеей и плечами, отводя взгляд, но кир понятливо хмыкает и соглашается — это разумно.      потому курсед укладывается на спину и тянет за чужую ладонь сережу на себя — тот действительно заползает на него и присаживается чуть выше паха, всё ещё основной вес сохраняя на ногах. киру хочется встать и снова подмять парня под себя, но он внимательно следит за тем, как сережа берёт его член в ладонь и направляет в себя — усаживаясь на член. сережа напрягает ноги до дрожи в них, пока пропускает в себя чужой орган и дышит тяжело — не выдерживает и садится полностью одним толчком — шипит сквозь сжатые зубы и почти полностью укладывается на грудь кира — пока тот гладит его плечи, целует и чуть прикусывает их, тянется и облизывает мочку уха, обдавая горячим дыханием.      акума ни жив ни мёртв — привыкает к члену, к курседу, к тому, как тот чуть покачивает бёдрами, подкидывая и свои, и чужие на себе — карусель. сереже жарко и холодно, берёт дрожь и жжение ниже спины и от этого киру только лучше — парень сжимается до одури, почти до общей боли и хочется застонать в голос, но портить полуинтимную тишину — нет.      когда акума всё же набирается сил, поднимается с чужой груди и начинает двигаться на члене самостоятельно — кир не мешает, держит за чужие бёдра до синяков, но не насаживает до невозможного, может лишь чуть-чуть царапает ногтями — с такой силой впивается. сережа стонет на высокой ноте, закидывает голову и курсед видит, какая мокрая его шея, резко садится и лижет по ней языком, собирает солёность — присасывается. сережа толчки делает частыми, но неглубокими, почти полностью поселяясь на члене — кира такое не устраивает и он подминает парня под себя, входя резко и часто, почти полностью выходя и шлепая яйцами по чужим бёдрам. сережа захлёбывается стонами внизу, царапает всё, до чего дотягивается, но все звуки издаёт исключительно от удовольствия, оттого, какой курсед сильный, будучи не жилистее, чем сам акума.      оргазм не накатывает облегчением или внеземным удовольствием — курседу нравится двигаться в своей сперме в чужом теле, просто вбиваясь, пока член не опал окончательно, пока крови в нём больше, чем в голове — кир просто доигрывает послеоргазменное удовольствие, в это же время доводя до пика и сережу, который успел почти полностью сорвать голос, впасть буквально в транс — настолько был там, в процессе, а не конкретно в квартире.      выходя из чужого тела и целуя напоследок спокойно, но как-то по-особенному, курсед понимает, что сережа спит — пьяным сном, спокойным таким, будто ничего странного не произошло. киру хочется спать не меньше, но он ходит за полотенцем и стирает сперму с чужих бёдер и живота — чуть влажная ткань возвращает курседа в воспоминания о первой встрече, когда кир подумал, что был бы не против отсоса от такого парня по пьяне — а оно вон как вышло.      курса всё устраивает — почти впервые в его ёбанной жизни.      он засыпает, обнимая парня как плюшевую игрушку, потому что тепло и надеется, что не услышит ночью того самого хлопка двери.      но проигрывает самому себе.      сервиз разбивается.