Pᴀssɪᴏɴ

- Слушай, посмотри, вот это ничего вроде, да? – взгляд голубых очей переместился с приветливо улыбающейся кассирши, которая разговаривала по телефону, попутно набирая что-то на компьютере, на вопросительно смотрящую на Яну русоволосую. - Что? – Бердникова закатила глаза, громко вздыхая. - Я говорю: платье ничего вроде. Посмотри. С несколько секунд Яна пыталась внятно сообразить смысл слов подруги. С ней ли Наташа говорила про платья? Она просила совета у Яны? У той, которая напрочь забыла про вещи, что открывают вид на еë голые ноги, плечи, ключицы. Бердникова серьëзно что-то спрашивала про платья у Беловой, которая выкинула все свои юбки, шорты, а тем более, платья в одном большом бауле в мусорку. - Чего?... - Блять, ты специально что ли? – Наташа своим открытым недовольным взглядом рассматривала худое лицо подруги. – Я угарну, если ты меня ещë третий раз спросишь. Совсем прокурила мозги все. Потом ещë, кстати, кофейком залила, а ещë лучше… - Прекрати. Ты же всë понимаешь. Хотела спросить про это миленькое платьице у меня? - Да, - Наташа, как будто ничего не понимающим взглядом, осмотрела платье. – Как оно тебе? Как думаешь, будет хорошо сидеть? - На тебе – да, на себе даже представлять не хочу, - Яна истерично выдохнула, резко отворачиваясь от внимательного изучающего взгляда Бердниковой. – Не смотри на меня так. - Ян, я думала, что спустя целых пол года ты наконец образумишься. - Если я надела то чëртово уебещное платье на твой день рождение – не значит, что теперь я хочу их носить! Моë мнение остаëтся прежним: все эти вещички я не надену. - Я выбирала то платье почти неделю, - Яна прикусила губу, вспоминая как подруга всю неделю бегала, как ужаленная, пытаясь угодить то с размером, то с длиной, то с разрезом. И всë же, Белову за вечер не один раз посещала мысль, что выглядит в этом чëрном ситцевом платье она неплохо. Такие размышления тут же вылетали из головы Яны с отборным матом, когда та замечала на себе жалостливые взгляды. Она просто всей душой ненавидела жалость, так же как и слабость, которая всë чаще посещала больную голову Беловой. - Прости, кис. Просто, - Яна ещë больней прикусила губу, замявшись, - ты же знаешь всю ситуацию с этими предметами одежды и мной. В голову, словно вихрь, влетали мысли о тех днях, когда Яна решалась на отчаянный шаг – надеть на себя платье или юбку, когда выходила в магазин или просто выкинуть мусор. Каждые взгляды прохожих зевак намертво запечатались в памяти Беловой. Они были жалостливые, соболезнующие. Люди глазами кричали: «Бедная девочка!» Все кидали взгляд на еë голые бледные тощие ноги, кожа которых практически облепляла кости девушки; их глаза останавливались на ключицах и маленьких плечах, буквально крича о том, как еë угораздило и о том, что жизнь – плохая игрушка. Яну трясло только от их скривленных губ, из которых будто хотели вырваться соболезнования. К чëрту! Зачем ей всë это?! Она врывалась в квартиру, скатывалась на пол и смотрела в одну точку, пока Наташа не приходила с работы и не обнимала ту, уводя с собой на кухню. Абсолютно с каменным лицом, без лишних слов, только с глазами, кричащими от страха и одновременно от ненависти, желания разбить лицо ему. Ему, который внушил всë еë подруге. Еë Яне. - Знаешь что, Яна, я не сдержусь и снесу ему ебало! – миловидная кассирша, со страхом и непониманием покосилась в их сторону, прекращая телефонный разговор. – Сейчас серьëзно. Этот тип, внушивший тебе, что твои ноги ужасны – полный гандон! Только так я могу его назвать. Он разрушил тебе всю жизнь, заставляя днями сидеть дома и одеваться в стиль монашки. Именно Он сказал тебе, что твоя фигура некрасивая. - Разве это не так?! – Яна подошла ближе к Наташе, опуская взгляд на свои ноги, что были в широких джинсах. – Они тонкие. Ужасно тонкие. Так нельзя. А мои руки? Ты видела их?! Это две спички, на которых болтается кожа. Сейчас ты мне хочешь сказать, что он что-то мне внушил? Он лишь открыл мне глаза на этот ужас, которым я светила в открытых платьях и шортах! Макс не при чëм, - Яна услышала тихий истерический смех Бердниковой, осознавая, что он длится, буквально, со второго слова монолога. - Настоящие слова жертвы. Как это… Стокгольмский синдром, кажется, да? – взгляд подруги стал серьëзным, без тени смеха. – Он уничтожил тебя. Каждую клеточку, каждый твой атом. Абсолютно всю. Ты его оправдываешь?! Этого придурка, который из-за своего собственнического характера внушал тебе эту ересь, лишь бы ты сидела дома, когда он в это время сношался с каждой шлюхой с клуба?! - Хватит… - Он – ахуевшая плешь, возомнившая себя Богом, а ты велась на его мыльный обкуренный взгляд, когда он приходил домой под утро с побрякушкей, купленной по дороге от всех тех мразей, с которыми кувыркался на диванчике в клубе! Целовал тебя губами, которыми сосался с суками! А после этими же губами шептал тебе, что твои ахуенные, красивые ноги выглядят ужасно, дабы ты влезала в потрёпанные кеды и джинсы, чтобы из прекрасной леди превращалась в серую мышку, сливавшуюся с толпой, только лишь бы ты не сбежала от него. - Прекрати, блять! - по щекам текли солёные горячие слезы, которые стекали по ярко выраженному подбородку вниз, к шее. – Зачем ты мне это всë говоришь?! К чему? Чтобы окончательно доказать, что я – убожество? - Ты реально дура! – Наташа тяжело вздохнула, плюхаясь на диван, на котором уже сидела подруга. – Я хочу тебе доказать, что всё это – неправда. Хочу вернуть ту деловую малышку, что решала мои вопросы, ругаясь матом с организаторами, и ходила в коротеньких платьях с каблуками! Где она, скажи мне?... - Еë не вернуть, понимаешь, Мась? – Яна тихо всхлипнула, теребя рукав худи. – Уже никогда, - в плечо вдруг прилетел маленький кулачок, а на лице подруги появилась грустная, но широкая улыбка. - Ещë ккак вернуть. Вот увидишь, к концу следующего месяца ты больше всех взятых будешь хотеть жить на потаскушке-Земле. Я тебе не дам подохнуть, блять. Яна понимала, что у Наташи есть какой-то чëтко выработанный наполеоновской план по спасению еë заблудшей, почти умершей души. Но будет ли Белова идти по этому плану?