A Midsummer Night's Dream

«Провожая за море солнце, Я чувствую ветер потерянных дней Я всё ещё вижу, как ты смеешься Я до сих пор слышу, как ты смеешься Ты мерещишься мне повсюду среди сотен и тысяч людей…»

      Изуку кажется, Изуку мерещится на мгновение — или даже больше; что Вселенная решила сыграть с ним какую-то откровенно злую и не смешную шутку — скорее злая, горькая ирония. Потому что он стоит на том же самом месте, что и ранее, не чувствуя ни единого намёка на боль или на плохое самочувствие.       Словно ничего и не было, словно ему не приходилось всего лишь каких-то пару минут назад драться со злодеем, и тем более — неожиданно терять своё сознание, проваливаться в чёрную и пугающую бездну. Но эта бездна ни на секунду не могла сравниться с жизнью без него.       А Мидории ни по чём. Он и впрямь сомневается, участвовал ли ранее в бою, или же ему всё приснилось: тот странный мужчина, яркий свет, исходящий прямо из его ладоней, отчаянный крик Урараки и сирена скорой помощи. Впрочем… если юноша спал, то как тогда оказался на улице?       На той же самой улице. И пусть здесь нет ни одного намёка на бой, на прошлые сражения, это всё равно факт, который никуда не деть, ведь для чего бы Изуку спать на открытом воздухе? Он ещё не сошёл с ума до такой степени, до таких крайностей, чтобы поступать так безрассудно.       Но где его друзья? Скорее Мидория и впрямь уснёт от усталости прямо посередине улицы, чем друзья бросят его в беде. И скорая помощь… она должна быть с минуты на минуту, если не раньше. Однако кроме юноши никого здесь нет, будто бы всех жителей ураганным ветром унесло далеко-далеко, в неизвестное место.       Странно, чрезвычайно странно, загадочно, запутанно — не иначе. Или, возможно, Изуку просто не хочет принимать за правду то, что звучит в его голове так громко и ясно, практически оглушительно громко, затмевая собой все остальные, все посторонние и ненужные звуки.       Теперь Мидории действительно кажется, что он сошёл с ума. Но нельзя утверждать это без всяких доказательств, верно? Какую бы чертовщину ни напоминала ситуация, юноше стоит пройтись, оглядеться по сторонам, найти хоть кого-то, прежде чем делать какие-либо выводы.       И Изуку делает шаг; целую, казалось, бесконечность шагов в такие неизвестные и одновременно знакомые ему места, стараясь не обращать внимание на путаницу в голове и странную жгучую горечь на самом кончике языка, вмиг распространяющуюся и по всему телу, по каждой венке, артерии и даже по крошечным капиллярам.       Его тело на мгновение парализует осознание, и вместе с тем — шок, ужас, подступающие прямо к горлу и перекрывающие хотя бы мельчайшую возможность дышать, в отчаянии хватать ртом воздух — как рыба, выброшенная на берег прямо под палящее солнце.       Мозг работает со скоростью света — быстрее, намного быстрее, чем Мидории хотелось бы сейчас, когда всего от одной мысли тело пронзает электрическим током. Каким бы похожим ни выглядело это место, юноша не совсем его узнаёт, как понимает он спустя время, спустя долгие и мучительные минуты.       Это место выглядит так, как ровно семь лет назад. Но уж точно не так, как запомнил Изуку в последний раз. Могла ли вообще эта улица измениться за считанные минуты — не то что даже секунды? Потому что… разве здесь было такое здание? А магазин?       Или он и впрямь сбрендил, свихнулся окончательно — всё, что угодно. Но Мидория не готов признать, что, вероятно, попал в какой-то совершенно другой, незнакомый ему мир. Что насчёт того, что юноша просто вернулся в прошлое? Звучит бредово, очень бредово, не правда ли?       К сожалению — либо к весьма сомнительному счастью, однако Изуку слышал о самых странных причудах — вроде тех, которые способны перенести вас в прошлое, в другие годы или даже века. Как и в другие миры, пусть и маловероятен такой расклад событий…       Он должен узнать это, он должен убедиться в своей теории, и раз Мидория, предположительно, вернулся в прошлое — даже на ближайшей магазинной вывеске совершенно иная дата, на семь лет меньше, чем должно быть; то ему стоит найти хоть кого-то знакомого.       Семь лет назад, всего лишь через несколько недель, Изуку исполнилось восемнадцать лет, мальчишка планировал отметить своё совершеннолетие с друзьями, с Инко, с наставником, и… ещё немного, и он не сможет дышать. Потому что осколки воспоминаний впиваются в горло без жалости и без промедления.       Мидории срочно нужно найти Тошинори, пока ещё не слишком поздно, пока ещё есть хотя бы немного времени и крошечные остатки надежды — надежды, что на сей раз ему удастся всё исправить. Юноша ведь мастер изменять судьбу, не так ли? Как же сильно и отчаянно хочется верить в это…

***

      Ужасно осознавать, что вы узнаёте и одновременно не до конца припоминаете то место, где родились, жили и, по крайней мере, должны были жить и по сей день. Больше всего ужасает именно то, что со временем многое меркнет в памяти, стирается, словно повреждённая пластинка, которую впредь не восстановить.       Но… это несравнимо с ощущением, когда вы идёте по знакомым вам местам — по тем самым местам, с которыми у вас есть воспоминания о каких-либо моментах, проведённых с теми, кого… кого больше нет и не будет. Кого больше не найти нигде и никогда.       А Изуку помнит — помнит прекрасно, отчётливо, как в первое время — в первую вечность, искал тех людей повсюду, даже в тех местах, где их априори не могло быть. Но их нет, и их не вернуть, как бы он ни пытался, что бы он ни делал, как бы ни желал повернуть время вспять.       И когда Вселенная, кажется, даёт такой редкий и очень-очень малый шанс — шанс увидеться с этими людьми; Мидория в полной растерянности, Мидория ни капли не готов к тому, чтобы встретиться с ними. И особенно не готов морально — не физически, только не физически.       Когда прилавки хранят их запахи — запахи тёплого смеха и чего-то родного, неповторимого, уютного и давным-давно забытого — дома, Изуку каждый шаг даётся с невероятным трудом и со свинцовой тяжестью, будто его ноги тотчас заковали в неприподъёмные кандалы.       Что, если это на самом же деле другой мир? Что, если это мир без… без них, без всех тех, кого юноша однажды безвозвратно потерял? Что, если его здесь никто не ждёт? Что, если в этом мире Мидория абсолютно лишний, ненужный никому? Что, если его будут ненавидеть здесь? Что, если…       В конце концов, он не знает, что сказать, и что делать, куда идти, но ноги сами по себе идут в сторону академии в надежде встретить по дороге хоть кого-то знакомого. И Изуку, игнорируя странные и подозрительные взгляды некоторых людей - серых масс, среди них ищет взглядом родных, учителей, друзей, знакомых, коллег.       Бесполезно. Какой шанс, что среди сотен, тысяч и даже миллионов людей, он встретит именно того, кто нужен ему больше всего на свете, больше всего в мире — что в родном, что в этом, странном, незнакомом, так и в любом другом? Наверняка у Тошинори нашёлся бы хоть какой-то ответ, наверняка Тошинори помог бы своему мальчику хоть чем-то.       Но Мидория боится, что его нет и здесь. Но Мидория боится, что всё то, что осталось от Яги в этом мире — лишь лёгкий шлейф стирающихся с годами воспоминаний, и пустота, гложущая изнутри пустота, оставляющая на душе громадные дыры от жалящего ожога.       Он и впрямь готов принять любую версию — даже собственное сумасшествие; однако не то, только не то, что существуют ещё одни миры без наставника, миры без мамы, без некоторых своих друзей. Но без мамы и Всесильного — особенно. Разве возможны такие миры, такие Вселенные?       Каким неродным ни был бы нынешний мир, как и сотни других миров, но пока в них есть Тошинори, но пока в них есть Инко, те миры для Изуку останутся самыми родными, любимыми и близкими кровоточащему сердцу и раненной, оголённой душе — душе, готовой броситься за каждым прохожим, только если его волосы цвета ржи.       Должно быть, юноша похож на обезумевшего: его кудри непременно растрёпанные, неуложенные, пропитанные дорожной пылью и бетонной крошкой после недавнего сражения со злодеем; а во взгляде же открыто, ярко и ясно читается отчаяние.       За каких-то полчаса — едва ли больше того; Мидория действительно чуть не сошёл с ума. Потому что ожидание убивает порой не меньше, чем смерть близких. А ожидание возможности или невозможности встретить тех, кого вы потеряли — тем более. Юноша по-настоящему жалеет и проклинает себя, что идёт так медленно.       Причуда наверняка помогла бы ему преодолеть любое, особенно такое ничтожно крошечное в любое другое время, расстояние. Но что-то подсказывает мальчишке, что использовать причуду в незнакомом мире — весьма опасно, даже если есть теперь риск попасть под проливной дождь, промокнуть до ниточки.       Возможно, Изуку заслужил всего этого — как кажется ему самому, ведь он уверен, уверен в том, что всё произошло исключительно по его вине. Герои не могут спасти всех на свете, как и быть вездесущими. В конце концов, неудачи случаются, и без жертв не обойтись, как бы печально и горько ни было бы.       Но Мидория ненавидит себя за то, что не смог спасти самых близких людей. А ещё ненавидит и проклинает себя за то, что он сам — не они; остался жив, что продолжает дышать, видеть, слышать, что продолжает узнавать что-то новое, встречать рассветы и закаты, пока те люди… пока те люди в сырой и холодной земле.       Юноша чувствует что-то несправедливое в том, чтобы наслаждаться чем-либо и получать для себя хорошие вещи, еду и условия; и он рад, в некотором смысле рад, когда его одежда от дождя становится такой тяжёлой и неприятно липнущей к телу и к больным, израненным и поломанным суставам.       Его тело непременно будет ломить и гореть от воспаления после переохлаждения, однако это самое последнее, что крутится у Изуку, хлюпающего уже промокшими ботинками по лужам; в голове, в мыслях, наполненных лишь одним: одновременно радостью, волнением, чувством вины и горечью.       Если его отправили в прошлое, каково будет встретиться с теми, кого в будущем — в том отвратительном и ненавистном будущем, больше нет в живых? Несмотря на радость воссоединения и счастье от того, что те люди живы хотя бы здесь, Мидория… нелегко жить и наслаждаться какими-то моментами, зная, что вот-вот что-то обязательно произойдёт.       Итак, если он в прошлом, удастся ли ему изменить судьбу во второй раз? Удастся ли ему побороть саму смерть? А если… если он действительно в совершенно другом мире? А если здесь уже есть свой Изуку Мидория, и миру не нужен ещё один такой?       В голове так много, слишком много мыслей, однако всё, что знает юноша: этот мир встретил его не очень радушно и гостеприимно, сопровождая раскатами грома и холодным, пронизывающим каждую клеточку тела, ветром. Использование причуды многое облегчило бы, да?       Несмотря на то, что Изуку не хочет использовать причуду — он хочет промокнуть насквозь, позволить всем негативным мыслям и боли утечь в канализацию прямо с дождём; его тело — или сама причуда, внезапно решают иначе: по ладоням пляшут крошечные зелёные искорки, устремляющиеся к кончикам пальцев, игриво танцующие на кожице.       Мидория опускает взгляд и искренне недоумевает. Что ж, похоже, «Один за Всех» — и впрямь загадочная причуда, окутанная тайнами и историями прошлых времён, раз сейчас поступает так своевольно, так неожиданно… насколько странно прямо посередине улицы под проливным дождём рассматривать свою руку, продолжая неспешно идти?       Стоит задать подобный вопрос человеку, в которого юноша, абсолютно не заметив, врезался, выбив из его слабой хватки большой чёрный зонт — такой, под которым могли бы с лёгкостью уместиться двое: сколько раз Изуку, краснея от неуместных мыслей, стоял так под одним зонтом с ослепительно улыбающимся Тошинори, пока в сезон дождей целыми днями на улице было так мокро, неприятно и сыро…       — Молодой человек, с Вами всё в порядке? — оборачивается незнакомец и слепо протягивает руку, не обращая внимание на упавший зонт — мелочь, сплошная ерунда, ведь другому человеку, возможно, нужна ваша помощь.       Мидория не уверен, в чём дело: в том, что он по-настоящему устал, в том, что ему очень сильно хочется плакать, рыдать навзрыд, если бы не пожирающая все чувства и эмоции пустота внутри; однако с его посиневших от прохлады и дрожащих губ срывается слабое:       — Нет.       Когда юноша протягивает руку в ответ, принимает помощь другого человека, как бы сильно это действие ни противоречило его истинным убеждениям и мыслям; при случайном контакте с кожей друг друга между ладонями и пальцами, самыми кончиками пальцев, проходит электрический ток.       И тогда незнакомцы поднимают взгляд, абсолютно не зная, что делать, и что сказать.