A Midsummer Night's Dream

«Я, обезумев, бросаюсь за каждым прохожим, Чьи волосы цвета ржи. А тонкие запястья лишь слегка на твои похожи, Через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты. Я искал тебя в каждой чёртовой очереди магазина Где ты?»

      Изуку одёргивает руку, словно ошпарился, словно прикоснулся к яркому пламени, способному сжечь его дотла. И это, вероятно, не та — далеко не та реакция, которая должна быть у него сейчас. Но почему-то ему нечего сказать сейчас: все слова застряли в горле комом.       Слишком больно, слишком… всё просто слишком, особенно тогда, когда до боли знакомый незнакомец хватается за его руку так крепко, так сильно и так отчаянно, будто рука Мидории — спасательный круг, будто сам Мидория — единственное спасение и лекарство ото всего.       Сердце юноши разрывается пополам от того, сколько же печали, горечи, слёз и вопросов в глазах человека напротив, чьи тонкие и потрескавшиеся, с кровяными корками губы, шепчут еле слышно и совершенно обессиленно:       — Не уходи. Только… не уходи на этот раз… не смей этого делать, я прошу тебя.       Он здесь, Изуку здесь, никуда не торопится и не собирается уйти, так почему же на него смотрят как на самого настоящего призрака? Так почему же его окидывают тем взглядом, очень болезненным взглядом, и сжимают ладонь изо всех имеющихся сил, будто он вот-вот растворится и исчезнет — как сон в летнюю ночь?       — Я… я… — сглатывает Мидория свинцовую тяжесть, мешающую не то что говорить — даже думать, верить, осознавать. Слишком трудно поверить в то, что всё это действительно происходит. — З-здесь. Я… з-здесь, в-видишь? Т-тошинори…       Вероятно, мальчишка отчаялся до такой степени, что на полном серьёзе готов хвататься за всякого прохожего, хотя бы отдалённо похожего на его наставника: волосы цвета ржи, вечно растрёпанные и напоминающие сплошной беспорядок, две забавные свисающие прядки, почти ужасающая худоба, изнеможённое лицо и синие, ярко-синие глаза.       Но причуда не могла врать, да? Потому что Изуку отчётливо ощутил присутствие Восьмого, оставшиеся частички их общей силы — Одного за Всех. Это точно не ошибка, и уж тем более — не умелая игра воображения. Однако юноша не знает и не понимает, что лучше: в голове очень много вопросов.       Несмотря на то, что всё такое же — почти точно такое же, как и семь лет назад, Яги постарел удивительно сильно, и Мидория не помнит, чтобы его наставник когда-либо выглядел так: ещё более худой, чем ранее — полупрозрачный; лицо, особенно глаза и губы, опутали паучьи сети — сети глубоких морщинок; в волосах, некогда ржаных, золотисто ярких и солнечных, теперь серебрится седина; и взгляд…       Взгляд, в котором раньше всегда можно было найти утешающее спокойствие и надежду, веру в лучшее, теперь стеклянная пустота, сплошная усталость, горе и боль, слишком знакомая юноше боль от потери близкого человека. Кого-то, кто был Яги по-настоящему дорог, важен, нужен — жизненно необходим. И этот кто-то…       — Изуку, — шепчет Тошинори, словно пробует на вкус это имя, отдающее солью и едкой, неприятной горечью; перекатывает его по языку, чтобы ощутить каждую буковку, и никогда, никогда в жизни и даже в смерти не забывать её, — Из-зуку, т-ты… м-мой м-мальчик.       Так странно слышать, как Всесильный, обычно всегда уверенный, обычно всегда вселяющий надежду, теперь и сам находится на грани отчаяния, на грани срыва, переплетая свои пальцы, ледяные из-за дождя и промёрзлости дня, с пальцами Мидории. И искорки, игриво пляшущие искорки их причуды — лучшее доказательство, что всё это — не сон, уж точно не сон.       Это реальность. Та реальность, в которой практически впервые они не знают, что друг другу сказать. Та реальность, в которой молчание между ними впервые настолько неуютное, пугающее, лишающее всякой надежды и теплоты — ровно до тех пор, пока Яги не отмирает.       Он выпускает руку Изуку из своей лишь на ничтожно крошечное мгновение — поднимает отброшенный в сторону зонт, прежде чем вновь взять юношу за руку, не обращая внимание на странные, подозрительные или даже испуганные взгляды прохожих — не то, что волнует его сейчас.       — Пойдём, — Тошинори тянет Мидорию за руку мягко, нежно и запредельно осторожно, пусть мальчишка и далеко не стеклянный, далеко не фарфоровый, — я… я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Тебе нужно согреться и переодеться в сухую одежду… мой мальчик.       И Изуку кивает, выдавливая из себя подобие улыбки, когда сердце разрывается на части с каждым его шагом, с каждым его вздохом и с каждой его спутанной, беспорядочной мыслью. Ведь от того, насколько те прикосновения знакомые и родные, на самом деле хочется рыдать навзрыд, как и от неуверенности в голосе Яги…

***

      Ожидаемо и вовсе не удивительно, что всю дорогу до дома наставника — как можно понять позже; они идут в полнейшей тишине, не рискуя нарушать её ни малейшим словом, ни малейшим звуком — за исключением мерного капания дождя на улице и колыхания ветра.       Ведь они боятся, они оба боятся, что одним неосторожным шорохом, одним неосторожным движением реальность растает, словно восковая фигура на огне, оставляющая после себя лишь очередное сожаление и тлеющие угольки надежды среди сплошной и исключительной безнадёжности.       Слишком тяжело, слишком трудно даже для самого Всесильного — держаться стойко, спокойно, когда от молчания и холода, просочившегося в квартиру, невыносимо больно, непреодолимо хочется чего-то, к чему так взывает душа, и просит, отчаянно просит…       Изуку помнит как свои пять пальцев каждый уголок в квартире наставника, и он вовсе не удивлён, что комнаты и интерьер — убогий и неуютный интерьер, остались прежними, будто здесь никто и не живёт, будто это всего лишь один из гостиничных номеров.       У Тошинори практически нет личный вещей — тех предметов, которые говорили бы о том, что кто-то действительно живёт здесь — причина, по которой Мидория приносил ему много самых разных, порой очень глупых и бесполезных, не имеющих ровным счётом никакого смысла, вещей.       И Яги всегда — без исключений; принимал те вещи как нечто очень ценное, куда более дорогое, чем все драгоценности мира, пусть в его голосе и было нежное, ласковое раздражение: Изуку — такой Изуку, неудержимый мальчишка… но со временем эта квартира стала выглядеть жилой, поразительно жилой.       Потому что в ней был радостный смех и уют, непринуждённые беседы, неумелые шутки и самые сокровенные тайны в поздние вечера, когда идти обратно домой не хотелось. Потому что в ней был Мидория, и потому что в ней был Тошинори.       Но сейчас… даже если они вновь вместе, холод и боль оказываются сильнее, вытесняя все другие чувства, эмоции, мысли. Вытесняя всё на свете, кроме молчания, со временем начавшего давить на уши просто невыносимо.       — Я, — нарушает молчание Яги, протягивая Изуку, стоявшему на пороге квартире — как брошенный хозяевами пёс; полотенце, — поставлю нам чай. Предстоит долгий разговор, да? Ты… проходи, юный Мидория. Чувствуй себя как…       Как дома. Чувствуй себя как дома? Он не договаривает, шипы впились в горло окончательно, оставляя глубокие раны, глубокие порезы на без того израненной коже. Но в ответ юноша кивает, как бы сердце ни разрывалось в клочья от того, что наставник не докончил начатую фразу.       Изуку скучал, невероятно скучал по дому, безвозвратно утерянному семь лет назад. Дому, где нет ни Инко, ни Тошинори, и разве это тогда дом? Всего лишь холод неприютных стены квартиры и вечные сквозняки, от которых не спастись даже самым тёплым одеялом.       — Понял, — отвечает мальчишка, провожая Яги взглядом и морщась: ладони приходится разъединить, и он не знает, увидит ли наставника через пару минут, или нет, или всё окажется лишь миражом, обыкновенной галлюцинацией…       Ноги и руки Мидории такие тяжёлые, что ему едва ли удаётся раздеться и неловко повесить мокрую одежду на крючки в самое неприглядное место — в уголок — не хочется привлекать к себе ещё больше внимания, если вы и без того чувствуете себя не совсем в своей тарелке.       Хотя Тошинори жив, хотя его сердце бьётся, а единственное лёгкое всё же позволяет дышать; юноша по-прежнему чувствует себя виноватым, неблагодарным, чувствует себя обузой и никчёмностью, которой совершенно не место здесь и сейчас. Но прежде чем он подумает о чём-то ещё, чай приготавливается гораздо быстрее. Или же Изуку потратил так много времени на раздумья и самокопание, не заметив, как наставник появился в коридоре, ничего не говоря.       Яги просто смотрит на Мидорию, и одновременно с тем кажется, словно смотрит сквозь него, в пустоту: глаза — зеркало души, но его глаза не выражают абсолютно ничего. Бледно-синие стекляшки и плотно сжатые губы. Тем не менее, это не длится долго.       — Ах, извини, мой мальчик, — вздрагивает всем своим телом Всесильный, отмирая в тот же миг и слабо улыбаясь, несмотря на то, что сердце покрывается новыми болезненными и кровоточащими ранами, — я немного задумался, и… гм, чай уже готов. Пройдём в гостиную?       Мальчишка соглашается с ним, бормочет что-то под нос, прежде чем поставить обувь на нужную полку и пройти за наставником, с трудом перебирая ногами и лишь чудом не спотыкаясь, на падая на месте. Он так истощён морально, что нет ровным счётом ни на что сил.       Всё, что ему хочется — прочувствовать хотя бы на мгновение давно утерянное, жизненно необходимое и запредельно важное: любовь, уют, заботу и спокойствие, тепло вместо ставшего привычным холода, преследующим повсюду. Но… нельзя позволить сейчас себе такую роскошь.       — Кто первый?.. — спрашивает Тошинори, нервно сжимая кружку в руках, когда он обессиленно — как и преемник, практически падает на диван в гостиной комнате. Им двоим катастрофически нужен отдых и, быть может, здоровый и крепкий сон.       Есть ли разница в том, кто начнёт первым? В конце концов, это неизбежно, и оттягивать момент и дальше нет никакого смысла. И тем более, чтобы было не так больно, пластырь лучше отрывать резко, без промедления: чем дольше тянуть время, тем больнее, не так ли?       — Я, — подаёт голос Изуку и смотрит себе на колени расфокусировано, пока комнату наполняет слабый клубничный аромат — тот, который нравится ему больше всего на свете. — И… я не знаю, с чего мне начать, потому что всё, что я помню, это недавнее сражение со злодеем, после которого я очутился здесь.       Он не сможет рассказать всё на одном дыхании, поэтому приходится сделать небольшой глоток чая с сахаром, который отчего-то кажется невероятно горьким и невкусным — только не в нынешней ситуации — не сейчас, только не сейчас. И вскоре горечь перемешивается с солью.       — Ещё… я думаю, что попал в другой мир, — продолжает Мидория, сжимая свободной рукой обивку дивана до побеления в костяшках. Пустота и беспросветная тьма вновь и вновь подступают к нему, — п-потому ч-что… в м-моём м-мире…       Изуку едва удаётся сглотнуть ком, в сотый раз подряд застревающий в горле и не позволяющий дышать: из лёгких тотчас выбивают весь воздух, а руки, как и всё тело, начинают дрожать. Единственное спасение — то, что Яги в один неопределённый момент накрывает его ладонь своей, шершавой и тёплой, мозолистой, но неизменно родной.       Тогда у юноши находятся новые силы, чтобы выдавить из себя хотя бы несколько слов, прежде чем окончательно потеряет контроль над чувствами и эмоции, укротить которые почти невозможно — он так долго сдерживал всё в себе:       — В м-моём м-мире… т-ты ум-мер… В м-моём м-мире н-нет… Т-тошинори.       Его наставник издаёт странный, сдавленный звук, напоминающий нечто вроде ужаса, перемешанного с шоком от неожиданности услышать подобное, с сочувствием, с жалостью, с пониманием, со скорбью и с разочарованием в самом себе.       Мидория задыхается, Мидория абсолютно не может дышать — кажется, что лёгкие от начала и до самого конца наполнены водой и горечью слёз, беспрерывным потоком проливающихся в кружку с чаем. И самое ужасное, что на сей раз Яги не знает, как утешить своего мальчика.       — В этом мире, — шепчет он, и рука внезапно оказывается слишком слабой, чтобы удерживать кружку, — я тоже потерял очень важного человека… я потерял тебя.