A Midsummer Night's Dream

«А память твоя — на сердце якорь, Но только не вздумай плакать, Только не вздумай плакать… Память твоя — на сердце якорь, Но ведь я буду рядом»

      День тянется, казалось, целую вечность, и с момента поездки к Наомасе на самом же деле прошло всего несколько совершенно безрадостных, безвкусных и бесполезных, отсыревших от извечно дождливой погоды часов, убивающих ожиданием чего-то неизвестного, непонятного. К       Изуку не знал и не понимал, чего ждёт: какого-то чуда, чего-то, быть может, невероятного? Нет, без всякого сомнения нет, ведь его голова слишком перегружена мыслями и одновременно с тем поразительно опустошённа, напоминая собой самую настоящую бездну.       Бездну, в которой Мидория вновь затерялся, затонул, как корабль в самый сильный шторм, потерявший управление; как огонёк, заблудший в беспросветной тьме, окутавшей всю квартиру странной, таинственной дымкой, когда за окном слишком туманно и серо, сыро, мрачно — как и на душе.       Потому что… он никогда не думал — и даже не предполагал, что это может произойти: конечно, вероятность того, что однажды вы попадёте в другой, параллельный вашему, мир, где жив хотя бы один из тех людей, который невероятно вам дорог, и которого в своём мире вы потеряли.       Так сложно, странно, запутанно: Изуку правда не видит никаких вариантов, Изуку искренне не понимает, что ему делать, как вести себя с Тошинори — таким родным, и в то же время незнакомым, не его Тошинори, даже если… если… это всё тот же его наставник, всё тот же Всесильный.       Мальчишка чувствует себя чужим и ненужным здесь, где ему явно не место: разве нужен он в том мире, в котором оказался? Разве нынешний мир нуждается в нём? И даже сам Яги: неужели для него Мидория — не временная обуза, отнимающая последние силы?       Каково Тошинори теперь постоянно смотреть на того, кого он потерял, и осознавать, что его мальчик мог бы тоже быть взрослым, мог бы вырасти, возмужать, не случись два года назад трагическое событие? Чувствует ли Всесильный себя виноватым? Ненавидит ли себя?       И наверняка его ненависть лишь усиливается рядом с Изуку, только и делающим, что мозолящим одним своим видом и нахождением в этой квартире, глаза, и раздражающим ещё не до конца зажившие, кровоточащие раны на душе и на сердце. Так разве… разве есть от Изуку толк? Разве есть от Изуку счастье?       Он скорее несчастье, сущее проклятие, мучающее Яги и не дающее ему нормально жить; чем наоборот: счастье, хоть какая-то радость среди беспросветно серых дней, тошнотворно мрачных будней друг без друга. На что мальчишка вообще надеялся, оказавшись здесь и свалившись другому человеку, как снег на голову?       Совершенно бесполезный, обременяющий, никчёмный, лишний, нежданный — самый настоящий Деку, приносящий не счастье и не радость — сплошную боль, дискомфорт, плохие воспоминания и пустоту. Может, его появление здесь — главнейшая ошибка?       У Изуку всё ещё нет ни одного ответа на этот вопрос, лишь ещё больше — как минимум двое-втрое больше вопросов, чем раньше, когда у него практически не было времени на раздумья. Но теперь, никуда не торопясь, ему трудно перестать думать, перестать сосредотачиваться на самых разных вещах.       Однако Мидория едва ли замечает — абсолютно не замечает, как говорит вслух то, что ему явно не стоило говорить никогда в своей жизни, даже если он всё равно сделал это, не обращая внимания на внезапное появление Тошинори в комнате, как и на его действия.       А жаль. Ведь у его наставника иное, диаметрально противоположное мнение на слова и все размышления мальчишки, и Яги не может не сказать, не может не возразить на те вещи, что на самом же деле в корне неправильны:       — Не смей.       Юноша вздрагивает практически испуганно, не ожидая такой резкости и даже грубости в обычно спокойном баритоне наставника, выглядевшего на мгновение по-настоящему оскорблённым и, до боли впиваясь пальцами в обивку дивана, расстроенным чем-то, будто Изуку сказал какую-то откровенную чушь.       И он искренне недоумевает: разве те слова хоть как-то могли задеть Тошинори, если они почти что никак его не касались? Не Тошинори ненавидят, точно не его, тогда что не так? Почему его это так сильно возмутило? Разве… какая разница? Какое должно быть дело до подобной ерунды?       Ерунды, не имеющей ни малейшего смысла, ни малейшей значимости: всего лишь мысли, по ошибке озвученные вслух — их стоило держать при себе, как можно глубже в сознании, а не так открыто и ясно, уж точно не на самой поверхности. Просто Мидория доверяет наставнику, хоть и сказал всё непреднамеренно.       Но на пару ничтожно крошечных минут Изуку сомневается — не то чтобы сомневается конкретно в доверии Яги — нет; если кому-то в мире и можно доверять, то только ему. Точнее, просто не совсем понятно, не совсем ясно, какая у него сейчас реакция, сделал ли преемник что-то не так.       Должно быть, да? Даже через некоторое время взгляд Всесильного едва ли смягчается, остаётся всё тем же суровым, не считая отпечатка усталости на лице и пальцах, сжимающих обивку дивана теперь уже не до побеления — гнев постепенно отходит на второй план, сменяясь чем-то другим — грустью.       — Не смей, — вздыхает он тяжело и напряжённо, присаживаясь рядом с мальчишкой и изо всех сил стараясь добавить в голос хотя бы толику нежности вместо пугающей резкости, — говорить плохо о себе, моло… Изуку. Разве ты этого заслужил? Разве ты в чём-то виноват?       Тошинори задаёт риторические вопросы — уже знает на них ответы; сцепляя пальцы в замок — пытается собраться с мыслями, беспорядочно кружащимися в голове самым настоящим вихрем, ураганом, сносящим всё на свете на своём пути. Но только не боль.       Когда Мидория оскорбляет себя, тем самым он также оскорбляет и другого Мидорию, родного и столь драгоценного мальчика Яги — не то чтобы дело лишь в этом. В конце концов, тот юноша, что сидит перед ним сейчас, для Всесильного не менее родной, любимый, драгоценный — в том и проблема.       Он искренне переживает за Изуку, и также искренне не хочет для него ничего плохого: и без того уже настрадался, и без того уже пережил многое, чтобы… чтобы теперь оскорблять самого себя на пустом месте? Считать себя недостойным, никчёмным, лишним? Да как его язык вообще повернулся сказать такую полнейшую чушь?!       — И тем более, — вздыхает Тошинори, искоса смотрит на юношу, на лице которого в тот момент были самые разные, самые непонятные эмоции и чувства, переживания, — не смей думать, что ты здесь лишний, ненужный, нежданный. Потому что я ждал тебя все эти два года, мечтая увидеть тебя ещё хоть один раз. Я молился о нашей встрече каждый день, каждую ночь, каждую секунду своего времени, понимаешь?       Мидория не говорит ему в ответ ничего, неизменно смотря куда-то в пол; и кажется, что события повторяются, что однажды — или даже не совсем однажды, они уже сидели так и говорили, говорили о чём-то непременно важном. И им ещё многое придётся обсудить, не так ли?       Разве что тишина становится слишком неуютной, слишком невыносимой: так странно и непривычно, что Изуку молчит, хотя раньше его почти всегда было не заткнуть — Яги любил эту черту в своём мальчике и, признаться честно, в глубине души никогда против неё не возражал.       Ведь молчание куда страшнее разговоров без умолку… ведь молчание запросто способно убить, особенно если молчание со стороны Мидории, пусть даже и выросшего — всё равно непривычно, всё равно пугающе. И до жути тоскливо, серо, мрачно, хмуро сразу становится на душе.       — Я не злюсь, — продолжает Тошинори монолог — точно не диалог; желая заполнить потустороннюю тишину хотя бы парой слов, когда от молчания уже начинает звенеть в ушах, — не на тебя, только не на тебя. Может, на судьбу, но не… не на тебя.       Почему судьба не могла послать мальчишку сюда пораньше, как минимум на один год раньше? Тогда разговор наверняка давался бы с меньшим трудом, и они оба вряд ли были бы настолько отчаявшимися, настолько одинокими и раненными, полуразрушенными изнутри.       Но самое последнее, чего хочется Яги: чтобы Изуку разрушился окончательно, безвозвратно ушёл в себя и никогда уже оттуда не вернулся, оставаясь в пучине самоненависти, невероятной боли и горечи от каждого бесполезно прошедшего дня.       И даже если одному Богу известно, сколько ещё они пробудут вместе, в одном мире, прежде чем разойтись в очередной раз, однако Всесильный обещает сам себе, что не бросит юношу, и тем более — не позволит ему затонуть в океане отчаяния глубже, чем сейчас.       — Ну же, — шепчет Тошинори сдавленно, накрывая руку Мидорию своей, пытаясь передать ему немножечко сил и поддержать, успокоить, вернуть улыбку на лицо мальчишки хотя бы на пару мгновений, — поможешь такому старику, как мне, испечь печенье? Боюсь, я не справлюсь один, без тебя.       Ненадолго слова Яги повисают в воздухе тяжёлым облаком размышлений, борьбы с самим собой и, в конце концов, смирением, когда Изуку сдаётся, соглашается с предложением наставника, и осторожно, будто не зная, позволительно ли это ему, переворачивает ладонь, переплетая свои пальцы с пальцами другого человека.       На душе не намного, но всё же становится легче и лучше…

***

      Совсем скоро на кухонном столе оказывается всё нужное: в холодильнике у Тошинори не так уж и много продуктов, как и на полочках во всевозможных шкафчиках, но их вполне хватает для незатейливой выпечки, какого-нибудь очень простого печенья, сделанного наспех.       И ему искренне стыдно и неловко перед Мидорией, что дома почти что нет никакой еды, кроме еды быстрого приготовления и далеко не самых полезных соусов. Но печенье… оно, вероятно, должно подойти для лёгкого перекуса, прежде чем Яги сходит в магазин за чем-нибудь нормальным.       Кроме того, он надеется, что сможет разбавить обстановку, отвлечь юношу какой-нибудь ерундой. Или, во всяком случае, поговорить нормально ещё раз, никуда не торопясь, слушая друг друга с запредельным вниманием, отвлекаясь лишь для того, чтобы на кухне ничего не сгорело и не просыпалось.       Однако больше всего на свете Тошинори был бы рад просто провести время с Изуку, не думая ровным счётом ни о чём, и наслаждаясь его яркими, солнечными и невероятно тёплыми улыбками, когда мальчик рассказывал бы что-то пустяковое, повседневное.       Вот только… Всесильный забывает порой, что это уже не совсем тот Мидория, к которому он привык: к неуклюжему, очаровательно неловкому, готовому бормотать всякую несусветицу круглые сутки, в некотором смысле наивному, ребяческому, совсем-совсем ещё юному.       Изуку, что сидит у него сейчас на кухне, вчитываясь в самый обыкновенный рецепт американского печенья; совершенно же иной, и одновременно с тем, очень похожий на того юнца, разве что… более хмурый, более серьёзный, невероятно одинокий и взрослый — это Тошинори осознаёт с неприятным осадком на душе.       Ему хочется верить, что где-то в самой-самой глубине души, но внутри Мидории наверняка сидит всё тот же глупенький мальчишка, способный радоваться практически каждой мелочи в жизни, и не унывать, никогда не унывать, не отчаиваться, что бы ни происходило.       Тем не менее, ничто и ничего уже не будет прежним, верно? Даже если Яги так сильно желает выманить того самого мальчишку, чтобы Изуку хоть раз за прошедшее время расслабился, хоть раз улыбнулся искренне, по-настоящему и широко-широко — как и раньше.       До тех пор, пока перед Всесильным стоит цель, ему абсолютно не важно своё самочувствие, своё моральное состояние и то, сколько неудач, сколько промахов окажется у него на пути. Лишь бы только его мальчик был счастлив, лишь бы только его мальчику стало полегче дышать.       И он сделает это, непременно сделает. Но сейчас Тошинори из чистого любопытства интересуется, ставя на стол ещё несколько формочек, несмотря на то, что вряд ли те хоть как-то пригодятся:       — Молодой Мидория, ты когда-нибудь готовил что-то раньше?       Изуку поднимает глаза с рецепта и смотрит на наставника недоуменно — банально не ожидал такого вопроса; прежде чем по-настоящему задумается, будто его попросили разгадать самую главную загадку всего человечества… Честно говоря, просто трудно вспомнить.       — Гм, — неопределённо пожимает плечами мальчишка, вместе с тем невольно оглядывая всю посуду, находившуюся на столе, и нужные для приготовления печенья ингредиенты, — мне пришлось делать это, когда… когда моя мама умерла.       Не стоило поднимать такую тему и тот вопрос, не так ли? Не то чтобы так получилось преднамеренно: Яги не хотел, никогда в своей жизни не хотел причинять своему мальчику боль. Всё, чего он желал — просто отвлечь его, просто разбавить обстановку.       Но уж точно не… Всесильный крупно облажался, ведь Мидория выглядит ещё более мрачным и поникшим, чем раньше; и лёгкий, едва заметный интерес к выпечке, моментально исчезает из взгляда мальчишки, сменяясь чем-то поразительно знакомым Тошинори…       Сменяясь воспоминаниями, от которых порой одновременно слишком горько и до невероятного приторно на душе — ровно до тех пор, пока за воспоминаниями не придёт осознание — болезненное осознание того, что многие моменты уже никогда не вернуть, не получится воспроизвести ещё раз — разве только в памяти.       Потому что тех людей, с которыми связаны ваши воспоминания, нет, просто нет, и всё, что есть у вас: быть может, пара-тройка фотографий под потрескавшимися стёклами фоторамок, вереница хаотичных мыслей и скорби, и остатки — всего лишь крошечные остатки того, что называют памятью.       Страшнее всего, что со временем многое стирается, становится нечётким, размытым, и это так ужасно — забыть нечто очень-очень важное; не помнить, каким был смех самых близких вам людей, как они себя вели, что говорили и что делали; позабыть и их привычки, манеры…       Яги разделяет те страхи с Изуку, и поэтому он слушает, внимает каждому слову, которое мальчишка говорит, рассказывая о каком-то совершенно случайном воспоминании, пока в его памяти осталось хоть что-то, пока ещё не всё и не до конца испарилось, не исчезло бесследно:       — А ещё… знаешь, мы нередко готовили с ней что-нибудь вместе, хотя от меня почти не было толку, и… однажды я даже готовил с тобой, в тот день я попросил у тебя помощи, чтобы приготовить маме торт на её день рождения. Но коржи для торта, получившиеся у нас… оказались просто отвратительными, что бы мы ни пытались сделать с ними. Я сомневаюсь, что из нас вышли бы хорошие повара.       В голосе Мидории мелькает маленькая улыбка, всего лишь намёк на неё, казавшийся самый настоящим лучиком солнца среди кромешной тьмы, в которую они погрязли с головой. И вместе с тем в его голосе хорошо замаскирована боль.       Инко нет и здесь, в нынешнем мире, что без всяких сомнений бьёт по сердцу ножом, пробивая грудную клетку и стирая все кости прямо в порошок, когда Изуку сжимает пальцы в кулак до такой степени, что только благодаря какому-то чуду не ломает их.       Впрочем же, Тошинори понимает его, понимает больше, чем кто-либо ещё — забавно, что они практически отражение друг друга, своих чувств, эмоций, мыслей и боли. Той боли, которую Всесильному хочется забрать у юноши, впитать её в себя — всё, что угодно и не угодно, но не видеть мучения родного вам человека.       В конце концов Яги кладёт руку на плечо Мидории, аккуратно его сжимая: не желая даже случайным образом причинять боль, неудобства, неприязнь, отвращение, пока этого и без того хватает сполна… да и в любое другое время тоже; он невероятно хотел бы укутать мальчишку в самое мягкое одеяло из комфорта и уюта, но только не так, как сейчас.       Кажется, словно все его слова и все его действия бесполезные, лишние и неуместные, только усугубляющие ситуацию. Разве стало Изуку за прошедшее время хоть немного легче, хоть немного лучше? И всё по вине Тошинори, всё — или почти всё, из-за него — как считает он сам.       Потому что его собственные воспоминания — воспоминания о приготовлении для своего мальчика чего-то вкусного, сладкого, полезного, питательного и домашнего, упакованного после в дурацкую и одновременно милую коробку для обедов; встают поперёк горла, перекрывают дыхание и всякую возможность говорить.       Внезапно воспоминаний становится слишком много, они заполоняют собой всё на свете, и давят, неприятно давят на сознание, в один момент вызывая желание закричать во весь голос, будто раненый зверь, ведь память — на сердце якорь, не дающий возможность двигаться дальше, идти вперёд…       И именно поэтому Яги хочется отвлечься, заменить старые, начавшие стираться со временем воспоминания, новыми, сегодняшними, связанными с Мидорией и абсолютно нелепым — американским печеньем, когда Всесильный отпускает плечо юноши лишь для того, чтобы быстро, не теряя ни секунды, обмакнуть палец в муку, вызывая у другого человека секундное недоумение.       Однако недоумение быстро сходит на нет — его заменяет взгляд, наполненный скептицизмом, стоит только Тошинори испачкать щёку Изуку, и Боги, как же он надеется, что это сработает, и… похоже, этот откровенно дурацкий план всё же и впрямь работает, стоит только нерешительности и смятению исчезнуть вместе с недоумением и скептицизмом.       Вскоре Мидорию охватывает чистый азарт и полнейшее ребячество, и он без всяких сомнений присоединяется к наставнику, со всей своей внимательностью разглядывая ингредиенты, прежде чем зачерпнуть ладонью небольшую горсточку муки и, конечно же, воспользоваться этим, вызывая у Яги наигранное возмущение: теперь его волосы совсем-совсем белёсые.       Разве такие мелочи имеют хоть какое-то значение? Разве такие мелочи вообще важны? Гораздо важнее всего на свете то, что после своей шалости Изуку очаровательно чихает — мука, вероятно, попала ему прямо в нос; вовсе не замечая передвижений «противника».       Противника — того самого «противника», который не тратит время зря: дарит Мидории, отвлёкшемуся, несильный щелчок прямо на лбу, и… смеётся, хихикает в кулак еле слышно и так ребячески — как и сам юноша мгновение спустя, потирая подбаливающий лоб со словами:       — Так было нечестно, абсолютно не по правилам. Поэтому не думай, что отделаешься так легко!       К счастью, в тот момент Тошинори весьма вовремя выхватывает сковороду, прежде чем в него полетит что-нибудь другое: например, ещё один снаряд в виде муки, что кажется и выглядит слишком абсурдным, нереальным, ведь всего несколько минут назад в комнате стояла самая настоящая гробовая тишина.       Но только не сейчас, когда кухня наполняется «от» и «до» весёлыми и увлечёнными смешками друг друга, шумом, гамом, звоном падающей посуды и громким топотом… и уж тем более не тогда, когда впервые за всё это время им двоим удаётся вздохнуть относительно спокойно, без неприподъёмного груза якоря прямо на сердце.       Потому что пока они рядом, пока они есть друг у друга, сколько бы боли от воспоминаний из прошлого у них ни было бы, они всегда могут заменить старые воспоминания новыми, где есть только их заразительный и звонкий смех, приятная пустота в голове и давно забытое тепло.       И им искренне хочется, чтобы воспоминания о сегодняшнем дне оставались в их голове как можно дольше — навсегда.