Rangi can't fail

В ночь перед поездкой мне снились птицы. Всего сна не расскажу — помню лишь что стоял на взгорье возле дома, откуда обычно спускаюсь заросшей дорожкой к патунге* (если мамы нет где-то поблизости), а крупные цапли стаей кружили надо мной, опускаясь так низко, что то и дело задевали козырек моей красной кепки широкими крыльями — черными в лучах закатного солнца, с острыми, как зубцы у расчёсок, перьями. Поначалу я только лишь щурился, поглядывая вверх, корчил им рожи, но в какой-то момент умудрился-таки ухватить за ломкую тонкую лапу одну из цапель — и тоже взлетел. Как мне это удалось — без понятия, спросите что полегче. Лететь было так же просто, как дышать и так же здорово, как плавать, одно лишь печалило — Пит Пора, мой лучший друг, так и не увидел, как ловко я кружил в воздухе. Пит Пора как пить дать в этот момент сидел дома, прилипнув к телеку, а то и вовсе завалился спать, обожравшись рыбой с картошкой и утопив все это в океане кислого кетчупа. — Ви! Утро! Вставай! Ви — это я. Сколько себя помню, каждое утро мое начинается одинаково — мама настойчиво стучит в хлипенькую стенку, которая того и гляди в дырку превратится, и зачем-то сообщает о том, что утро уже наступило. Иногда вот размышляю — а может ли утро наступить, если мама об этом не скажет? Думаю, что все же наступит, никуда не денется, а мама лишь встречает его на кухне, выжаривая трескучую яичницу и попивая первую за день чашку кофе. Вместо того чтобы подскочить на раз-два с кровати, я зеваю во весь рот, поглубже зарываюсь в одеяло, спиной поворачиваюсь к стенке и упираюсь в нее ногами. Шаг. Ещё шаг. Ещё один. По мутноватому стеклу незавешенного с ночи окна бродят хрупкие лучи солнца, собираясь в пятна и сеточки, цедясь как сквозь сито и выпадая редкими скупыми пучками на дощатый пол. На деревянном кубе еще-дедушкиного радио мой ратный товарищ — солдатик Йеремия — охраняет покой комнаты, направив крошечную винтовку на книжную полку. Тра-та-та-та — если хоть один корешок дернется по своей воле. Когда был совсем мелким, то думал, что герои книжек по ночам могут вылезать из своих бумажных убежищ. Теперь мне без двух месяцев одиннадцать, и в эти бабкины байки я, конечно, больше не верю. — Ещё раз услышу, что лупишь по стенке ногами — получишь у меня! Вставай! — Я не луплю! Я заземляюсь! — кричу я в ответ что есть мочи. — По заднице заземлить тебя разок не мешало бы! Придумал тоже! Быстро вставай! Выдаю выверенный до ноты удрученный вздох — достаточно громкий, чтобы мама приняла к сведению, но недостаточно бунтарский, чтобы получить по шее за «выеживания». Я, маминым языком выражаясь, люблю «выеживаться», хотя сам я бы так точно не сказал: слово это какое-то странное, ежовое — а что именно так сильно нужно любить в ежах чтобы тебя за это ещё и попрекали постоянно? Ладно бы еноты, но ежи...только и умеют, что фыркать. Мама на горячую руку и папу частенько обвиняет в «выеживаниях», но тот хотя бы любит грибы — позавчера так уплетал, что пришлось докладывать в тарелку. В тот день, поев и выпив пива, папа выловил меня, выскочившего на кухню, и зачем-то начал учить «заземляться» — точь-в-точь как предки. — Ставишь ноги широко — вот так — будто хочешь врасти в землю — и топочешь. Одной ногой. Второй. Сильнее! Не скромничай — чтобы получить силу, нужно ее сперва показать. Папа перебирал длинными ногами по светлому полу кухни, мелкий сор вьюном взлетал и опадал от ударов скошенных ботинок; на его скуластом лице проступили пятна смуглого румянца. А ещё папа широко улыбался в ответ на мои пырскающие мелкие смешки. — Понял, как надо? — Понял. Папа довольно прищурился. — Это чтоб ты был здоровее, — пояснил он, затягиваясь сигаретой, — Чувствуешь, как крепчаешь? Городские уже забыли, что такое заземление — там если стукнешь по полу как следует, то сразу прибежит жаловаться сосед снизу. Город — та ещё задница, пацан. Тебе охрененно везёт, что можешь тут шуметь сколько душе угодно. — Да уж, прямо-таки охрененно везёт, Ранги, — не выдержала мама, заходя на кухню со стопкой полотенец, — Аж смех берет. Для здоровья знаешь что полезно? Иметь деньги в кармане. Проще некуда. А где его деньги? И твои деньги где? Папа что-то невнятно бормотнул, мама ответила — слово зацепилось за слово, фраза ударилась о фразу, началась перепалка. Мне стало скучно, я и слушать не стал — пошел к себе доделывать плакат на урок биологии. Задание выдалось на этот раз просто отличным — нужно было нарисовать скелет и про него рассказать. Тему эту я выбрал сам — хотел было сначала про кишки, но их в две секунды перехватила дура Наоми. Пока рисовал скелет, мне нравилось то, что можно было, как в фильмах про художников, высунуть кончик языка, будто от чрезмерного усердия и увлеченности. Поначалу получалось чертовски зловеще, как на пиратском флаге, но потом я здорово напортачил — решил обвести ребра черным фломастером, чтобы видно было даже с задних парт — и случилась катастрофа. Скелет стал выглядеть так плотно, будто обожрался и от того помер, а из страшного превратился в смешного. Я хотел подтереть ребра пальцем, но линии и не думали исчезать — вместо этого они лишь грязно размазывались по бумаге. После десятиминутной экзекуции над жирным и теперь уже мурзатым скелетом, решил, что ненужное можно подскоблить ножом, если кончик острый — и отправился за ним на кухню. Мама с папой все ещё были там, но уже не ссорились — они танцевали, медленно качаясь из стороны в сторону; без музыки, лишь папа мычал что-то про лавин тачин скуизин. Мамино желтое платье липло к круглым коленям, папа, в перерывах между мычанием, шептал что-то ей на ухо, отчего она устало улыбалась и закрывала глаза, повторяя, как заведённая, «время покажет, время покажет». Я тихонько наблюдал за ними из-за приоткрытой двери — заходить не хотелось, чтобы их, таких довольных и мирных, ненароком не спугнуть. Я был чем-то вроде индусского зоолога, следящего в засаде за парой тигров, наевшихся до отвала и потому не опасных. Но вот мамино лицо вдруг опять стало скорбным, тонко выщипанные брови резко взлетели вверх, ноздри раздулись — папа явно нашептал что-то не то. — Гордость? — взвизгнула она, отстраняясь, — Про какую гордость ты сейчас говоришь? Ничего нет стыдного, чтобы попросить работу. — Такую работу и просить не надо — везде ее полно, — заупрямился папа. — Ах, везде полно! Тогда почему тебя там нет, на этой работе? Как же ты надоел, черт дери и тебя, и твою лень! Не ходи за мной сегодня. На раскладушке поспишь. Зачем ты только вернулся? — Нора! Ну что ты… Мама опрометью вылетела из кухни, чуть не сбив меня с ног. — Что ты тут делаешь? Подслушиваешь? — Уроки делаю. За ножом пришел. — Что это за такие уроки у тебя — с ножом? — Плакат на урок биологии. — Иди к себе, — раздражённо выдохнула мама, отправляясь в спальню. Я выждал пару секунд, пока хлопнет дверь, и пошел на кухню — плакат-то все одно доделать надо, мама больше других будет вопить, если принесу домой замечание от мистера Ноклза. Одна вопить и будет, если уж на то пошло. Папа сутуло сидел на табуретке, поддевая пальцем пустую пивную банку так, чтобы она кренилась, но не падала с концами. Отвлекшись на меня, банку он все же уронил — та покатилась по столу, дерзко звякнув об пол. Он хмуро ухмыльнулся. — Тоже думаешь, что зря я приехал? — Нет, — ответил я, для пущей убедительности покачав головой, — Я рад, что ты приехал. Папа вернулся из города где-то с месяц назад — а до того мы его не видели почти два года. По его словам он «зарабатывал деньги», по маминым — «шароебился где ни попадя». Сложно сказать, кто именно из них говорит правду, но думаю, что все же мама — денег-то папа с собой почти не привез. Вместо этого он надарил мне много кассет — и музыкальных, и для видика — и постоянно рассказывал, что в городе он живёт на седьмом этаже высоченного дома, сейчас там идет ремонт, очень шумно и пыль кругом, но когда ремонт сделают, то мы все вместе поедем к нему в гости. А может и останемся жить — тут уж как мама захочет. На этих словах папа выжидательно косился в мамину сторону. Та лишь пожимала плечами, издавая при этом крошечный смешок, который плохо вязался с ее равнодушным лицом, но необычайно папу бодрил, заставляя фонтанировать все новыми подробностями жизни в городе, пока мама, наконец, не начинала улыбаться, будто ей пять лет. Только лишь благодаря этому мелкому, неуверенному смешку папа с нами остался, и иногда даже умудрялся ночевать в маминой спальне, хотя последние дни все чаще скрипел раскладушкой на кухне. Меня это беспокоило не на шутку — а не попросит ли мама через пару недель перенести раскладушку в сарай, а после и вовсе за ворота? Тогда папа точно уйдет — если у тебя есть раскладушка, то спать можно где угодно. Будь у меня такая вещь, я бы в нашем домике в жизни не ночевал, а устроился бы где-нибудь на пляже под тысячью тысяч звезд. Красота. — Хочешь пойти в субботу на день рождения братика к дяде Уэту? — спросил папа. — Да не особо, — не сильно задумываясь ответил я, потому что в субботу планировал забежать к Питу посмотреть «Магазинчик ужасов». С меня кассета — с Пита видик, все честно. — Я тоже, — хмыкнул папа, кажется, ничуть не удивившись, — Но придется, знаешь. Мама хочет, чтобы мы с тобой сходили, иначе… Он выразительно провел пальцем по шее. Я понимающе округлил глаза. Дядя Уэту — папин младший брат. Он тоже живёт за городом, как и мы с мамой, но его «загород» усажен дубами и вымощен камнем, а наш развозит от грязи после дождя — а ещё у него туалет прямо в доме, а у нас на улице, и есть стиральная машина, и видик есть, и даже какая-то штука для горячих бутербродов имеется. Папа говорит, что Уэту выбрал жить за городом, потому что для него это «вопрос престижа», ну а я совершенно без понятия, что это значит. Ещё он как-то раз, напившись пива, назвал дядю «мелким выебонистым попугаем» и «чванливым козлом», за что получил от мамы пофыркивания, а после и нагоняй. Раньше мы почти все праздники справляли в большом доме Уэту, у которого, казалось, каждый месяц появлялись новые сыновья и дочери, но потом папа исчез, а мама «не хотела навязываться, стыдно людям в глаза смотреть». В субботу у дяди будут очередные именины. Он, наверное, и сам давно уже потерял счёт своим бесконечным детям. — А мама тоже с нами пойдет? — У нее смена в больнице. Только мы с тобой, как два одиноких мустанга в прериях. Приключение для настоящих мужиков, — папа уставился куда-то в стену, задумавшись о чем-то своем. Я пожал плечами, мол, если надо, то надо, но он этого не заметил. Тогда я взял нож и пошел к себе в комнату кромсать скелета. Вышло совершенно ужасно, я поначалу даже приуныл, но подумав, рассудил так — либо нести стыдный плакат и обязательно получить неуд, либо выполнить то, что мистер Ноклз называл «задание со звездочкой». В голове завертелись винтики — можно сбегать с утра пораньше к патунге и натягать оттуда старых костей из могильника, чем тебе не демонстрация? Комкал скелета, дербанил его на кусочки мал-мала меньше, и мечтал — могу ведь показать кусок челюсти, который нашел пару недель назад, колупаясь в ущелье. Она немного пожелтела от времени, потрескалась, но на вид — один в один как в учебнике, я сверялся. Глянул последний раз на остатки скелета — детский сад, развлечение для ребятишек. А мою презентацию даже дура Наоми не переплюнет, если сделаю все как надо. **** Утром, ещё до завтрака, шмыгнул к ущелью под холмом. Дорога знакомая, ходил сюда раз двести, не меньше. Мама запрещает ходить в патунгу, говорит, что если ходить без надобности, то мертвяки могут пойти за тобой, но сколько ни ходил, ничего такого и близко не случалось, один раз только кошка увязалась на развилке (ох и здорово струхнул я тогда). В этот раз случай был особенный — шел я именно что с надобностью, даже попросил у предков, мол, помогите с хорошей оценкой, для вас же стараюсь, чтобы быть достойным продолжателем рода. Трава поутру ещё была влажная — босиком то и дело подскальзывался, потому не бежал, а натурально летел, широко раскинув руки, словно самолет. Птицы орали что есть мочи, словно соревновались, кто громче крикнет восходящему солнцу «привет!». На голубом небесном полотне ещё была видна бледная вздутая, словно в луже намокшая луна, и я, на секунду остановившись, подумал о том, что ей-то, видимо, некому сказать, что утро наступило, потому, наверное, она и засиживается на небе дольше нужного, хотя ей давно пора спать. В ущелье, на плоском камне в трёх шагах от входа, меня смирно ждали археологические сокровища, добытые трудами копателя и исследователя (это всё я) — парочка амулетов, резная деревяшка с черто-мордой и несколько настоящих человеческих костей. Челюсть была вершиной коллекции, и ее я бы не обменял ни на что на свете, даже на видик Пит Поры (думаю, что папа и так привезет мне видик, а вот такую челюсть он нигде не найдет). Я деловито, как настоящий археолог, поковырял ее ногтем, чтобы почистить от песка, аккуратно завернул в старые синие шорты, которыми мама протирает подоконники — и как ни в чем не бывало вернулся домой, а после потопал в школу. — Никогда не догадаешься, что у меня лежит в рюкзаке, — шепнул я Пит Поре, пока мы решали задачки — первым уроком была математика. Тот посмотрел на меня так как, должно быть, Иосиф смотрел на волхвов. — Крыса? — Лучше. Куда лучше. Он наморщил лоб. — Что может быть лучше крысы? Я злодейски расхохотался — не в голос, конечно, чтобы из класса не вылететь. — Во-первых — миллион миллионов вещей. Во-вторых — думай. И ничего он до конца урока не придумал, только глупости какие-то предполагал, пока мисс Стивенс не выругала за то, что вертится и болтает. Тогда Пит Пора надул щеки и уткнулся в тетрадку, и ни словечка мне больше не сказал, как будто это я был виноват в том, что он не умеет не молоть ерунды. Чудной такой. А на биологии моя презентация произвела настоящий фурор — только вот совсем не такой, как я ожидал. — Где твой плакат, Ви? Опять ничего не сделал? — мистер Ноклз подозрительно глядел на меня из-за своего длиннющего, всякой всячиной заставленного стола. Я, топчась у доски, улыбнулся так снисходительно, что меня впору было сразу вести за ухо к директору. Имел право — подготовился на этот раз по-королевски. — Лучше сделал, — залез я рукой в рюкзак, — Подумал, что плакаты не такие уж и наглядные. А я вот…принес, — и достал шорты с челюстью. Когда, наконец, в классе разобрались, что лежит у меня в руках, то парочка девчонок (и Томо-ссыкун) подняли такой вой, что даже в Сиднее наверняка было слышно. — Мертвяк! Мертвяк! Ви принес мертвяка! — вопили они, выскочивши из-за парт и сбившись в углу подальше от меня. Я, смеха ради, сделал в их сторону пару шагов — они завизжали ещё сильнее. — Хватит! Хватит! — глухой голос мистера Ноклза в этом пищащем оркестре был за тубу, — А ну-ка успокоились все немедленно! Ви, засранец, быстро убери эту пакость! — Это не пакость, это наши предки, — начал было я, но Ноклз так грозно глянул на меня, что я решил — игра не стоит свеч. Шорты отправились обратно в рюкзак. Мне выставили неуд — даже не выслушав! — ещё и в наказание записали на какой-то внеклассный курс, чтобы я как следует изучил историю маори и почему нельзя ходить на могильники («– Потому что мертвяки пойдут за тобой? — Нет, засранец, не поэтому») Маме, разумеется, тоже доложили. — Твой сын — натуральный кретин! — громко разорялась она на папу в тот вечер, расправившись до того со мной — задница ныла ещё дня два, не меньше. Папа увлеченно жевал баранину с грибами и даже не сразу понял, что именно произошло и чем он должен быть недоволен. — Ты вытянул челюсть из могильника и принес в школу? — спросил он, наконец, хорошенько поплавившись под грозным маминым взглядом. — Угу, — буркнул я, ерзая на стуле и всем своим видом показывая, что заслуженное отхватил сполна и больше мне не надо, уж увольте. — Плохо. Очень плохо. А куда дел потом? – Назад положил. – Больше ведь не будешь? — Нет. — Ну и славно. Он больше не будет, Нора, — папа широко указал на меня рукой — с той же убедительностью, с какой мистер Кровен, зеленщик, указывал на мелкие клубни батата на своем прилавке, говоря, что они зато самые сочные, не пожалеете, если возьмёте. — Все-то у тебя всегда просто, Ранги, — фыркнула мама. — Не вижу причин усложнять, — папа отщипнул зубами пучок петрушки, — Што я могу ишшо ему шкажать, чего ты не шкажала? Пока мама, набравши в грудь воздуха побольше, разъясняла папе, что ещё он мог бы мне сказать «как отец, черт побери», я наскоро доел и улепетнул к себе в комнату. Позже папа прокрался ко мне — когда мама с концами ушла к себе в спальню, в который раз оставив его с раскладушкой и разбитым сердцем. Я по-турецки сидел на кровати и вырезал фигурки ХиМена из журнала про ХиМена, когда услышал тихий скрежет за дверью. — Могу войти? — Давай. Папа, потоптавшись немного на пороге, плюхом сел на кровать, продавив матрас до самого пола — мои журнальные вырезки, аккуратно разложенные по одеялу, тут же слетелись в одну кучу. — Мне тут досталось из-за этой твоей челюсти, — сказал он, закатывая глаза в духе «ох уж эта твоя мама». — Извини, — искоса глянул я на него. Мне было чертовски стыдно — и совсем несправедливо было, что из-за дурацкой челюсти папа опять на волоске висит от того, чтобы пойти с раскладушкой «шароебиться где ни попадя». — Да уж ладно, — примирительно отозвался он, неуклюже лохматя мне волосы, — Но ты мне должен, пацан. За это пойдешь со мной к дяде Уэту, понял? — Да я и так бы пошел, я же сказал, — с горячностью ответил я. — Так или не так — теперь точно пойдем, — скривился папа, словно перебрал горчицы, — Ты мне там будешь нужен, сынок. Как представлю эти их рожи… Твой папа, знаешь… Некоторые думают, что я не очень-то хороший человек. Даже мама твоя так думает. И мне надо кое-что сделать, чтобы она…ну…думала по-другому. Кое-что очень противное. Молча он закурил сигарету — комната тут же потонула в кольцах вонючего дыма, завесивших собой и полки с книгами, и плакаты с Индианой Джонсом и Блонди. — Мама добрая, пап, — кажется, я впервые за эти недели сказал «пап» вслух, а не только в своей голове, — Она меня постоянно прощает за всякое, а я ведь тоже не очень-то… хороший. — Ты-то? — ухмыльнулся папа, — Да подумаешь, разок на могильник… — Не только, — быстро помотал головой я, — Умеешь секреты хранить? — Лучше всех, — подмигнул папа, явно заинтересовавшись, — Валяй, где там у тебя что? Помявшись, все же решился — была ни была, авось не станет кричать, как мама. — Да вот прямо здесь, — показал я ему весь в дырках журнал, — Это не мой ХиМен, я его у Пит Поры одолжил на пару дней. И порезал для коллажа. А он мне ничего такого не разрешал. Просто у него этих ХиМенов ещё штук пять, я и подумал — ничего страшного, переживет. Переживет же, правда? — Если бы у меня было пять ХиМенов, то потерю одного я бы точно пережил, — спокойно сказал папа. И мне стало как-то легче.