Rangi can't fail

«А что не так Уэту прекрати Уэту дорогой ты мой что не так хватит братец что не так ты скажи мне может я пойму наконец не нужно кричать Ранги постеснялся бы детей мне стесняться нечего чего мне стесняться кого стесняться тут тебя что ли стесняться…». *** Когда мне было лет шесть, зимой родители частенько собирались на pikiniki с другими семьями из деревни. Жгли большой — в три человека ростом — костер на опушке у автобусной остановки (там до сих пор земля жженая, в подпалинах, а мелкий рыжий песок смешался с углем): мужчины пили пиво и играли на гитарах, женщины пели и водили «ручеек» с малышами. Кто из детей был постарше, тот после пары «ручейков» улепетывал в ночь на «большую дорогу» — широкий путь, обросший с двух сторон бакенбардами лесов, ведущий прямиком к городу. На обочине, по левому боку, если пройти метров сто, торчал кособокий пивной ларек, вместо крыши у которого неровно лежала серая шиферина. Ларек не работал столько, сколько я себя знал — в деревне его называли «гнилой домик», намекая Тануте-старосте на то, что неплохо бы его убрать восвояси, но Танута-староста на собраниях своих если и упоминал «гнилой домик», то с такой важностью при этом поглаживал усы и дул губы, что казалось, будто для нашей деревни это не бесполезный ржавый хлам, а достопримечательность похлеще Эй-ей-фелевой башни во Франции. Пока родители сидели у костра, мы собирась у «гнилого домика» и играли в «страхи». Правила просты — жребием выбирается «странник», а остальные становятся «страхами». Задача странника — пройти путь от двойной сосны (в нее когда-то треснуло молнией, потому она раскололась) до ларька, а «страхи» должны его всячески пугать. Ох и жуткое это было действо, скажу я вам! Вот ты стоишь в начале дороги — все попрятались, ни звука, ни словечка. Темнота — хоть глаз выколи, в соснах поверху ветер шумит…вдруг сзади тебя кто-то громко ухнет. Ты подскочишь чуть не во весь рост — и сбоку тут же раздадутся смешки и улюлюканья. Ещё и пугать не начинали, а уже от крика совы наложил в штаны. Идёшь осторожно вперёд — от каждого шага трясет, не знаешь ведь, что впереди. Да нет, знаешь, конечно — где-то там, за деревьями пыхтит Пит Пора, готовится прыгнуть на тебя, как только подойдёшь поближе. Но даже зная это, даже слыша его тяжёлое дыханье, все внутри замирает — а когда он выскочит сбоку чернющей тенью, то ты орешь так, что уши закладывает, и бежишь к ларьку со всей мочи, а сердце колотится то в голове, то в пятках, то в груди, где ему и положено… *** Мне вниз лететь по лестнице, пропуская по две за раз щербатые ступеньки, никакой нужды не было — едва выйдя на площадку я ведь уже знаю, что произошло. Но лечу все равно — да так, что цепанувшись за гвоздь, торчащий из дверного косяка, рву рукав пиджака. Рукав расходится по-смешному, словно манжета у какого-нибудь герцога задрыпанских веков, и колыхается оборками-оборванками, пока бегу вниз с таким рвением, словно могу ещё что-то исправить. Папа в гостиной курсирует меж столами шатко, неровно; дядя Уэту на его фоне — гора, которую и сто силачей бы не сдвинули. Папа кричит и трясет головой, машет руками — Уэту молчит, изредка лишь вставляя пару-тройку холодных, словно колодезная вода, слов. Папа чертовски пьян — и это видят абсолютно все, кто собрался сегодня на празднике Уэту. — А твой папаня опять надрался, — радостно сообщает мне Рата-кузен, едва только стоило мне встать у дверей. — Заткнись, — локтем пинаю его в бок, он шипит от боли и тотчас отскакивает. — Ашш… Что ты, что он — оба говно! — Закройся, не то ещё раз влеплю, — показываю ему кулак. Тонкие губы Раты собираются в нитку, глаза опускаются в пол — смелость никогда не была в числе его главных достоинств. Маменькин сынок. Я демонстративно плюю ему под ноги, но радости мне эта маленькая победа никакой не приносит. — Я теперь, получается, не достоин с тобой за одним столом сидеть, да? — развалистый папин голос резво набирает высоту, — Когда тебя, мелкого засранца, в школу собирал, то получше был, так, что ли? А теперь все…кончилось? Зазнался? Нет для брата работы? Не хорош твой брат для работы? Зазна-а-а-ался, — он широко разводит руками, чуть при этом не завалившись куда-то на сторону. — Да ты на себя посмотри, пьяница, морда бесстыжая, — не выдерживает тетя Тата, сверкая глазами, — Только и умеешь, что портить все, до чего руки дотянутся! Твой брат святой… — Мой, Тата, — папа пьяно ей ухмыляется; глаза у него тусклые, пустые какие-то, — То-то и оно, что мой. Мы с Уэту давно… Без тебя уж как-нибудь… — Хватит, — глухо говорит Уэту, — Твой сын здесь, Ранги. Ты ведь не хочешь, чтобы Ви все это видел, правда? На меня, сросшегося с дверями, теперь смотрит вся гостиная, а я смотрю на них обоих, туда-сюда вожу глазами — папа меня, кажется, не видит вовсе, дядя глядит грустно, участливо. Чувствую как глухая злоба на Уэту с его глупым жирным сочувствующим лицом загорается во мне, словно костер от тонкой щепки. — Твоему сыну… — Не надо, — бормочу я сквозь зубы, — Ничего страшного. Ничего…ничего мне не стыдно. «Может он и не хотел сказать «стыдно»? Зачем же я сам…». Но папа, наконец, понявши, что я стою перед ним, осекается, умолкает — и в этот момент я ненавижу дядю ещё сильнее, потому что он прав — все, что происходит сейчас между всеми нами — бесконечно стыдно; даже папа пьяным умом это как-то да понял. Папа съеживается и становится маленьким-маленьким, хотя обычно он куда выше дяди… да и всех в этом доме. — Нам…нам пора домой, Ви, — невнятно кряхтит он и поспешно топает в сторону выхода. — Останьтесь, проспись хотя бы, — предлагает дядя Уэту, но папа его не слышит, знай идёт себе, чуть не натыкаясь на рядки светлых, в мелкую розочку стульев. У дверей он останавливается и неумело свистит мне, роняя на пол большую часть нужных нот. — По-пойдем, Ви. Нечего нам здесь делать, сынок. — Можешь остаться, если хочешь. Ты ещё не успел попробовать тетиного пирога, верно? — дядина широкая ладонь тяжело ложится мне на плечо. — Спасибо, не хочу, — твердо отвечаю я, выныривая из-под руки Уэту. — Как знаешь, — вздыхает дядя, как-то странно поглядывая на меня, — Вы же нормально до дому дойдете, правда? И в этом вопросе — все то, за что папа годами называл Уэту «чванливым выебонистым попугаем» — вся его лощеная уверенность, что без него, пупа земли, никто ничего не сможет толкового сделать! Папа рассказывал мне — когда Уэту был мелким, то папе приходилось садить его на свой велосипед и делать вид, что тот рулит, иначе Уэту ревел в три горла, что не дают кататься. А ещё папе приходилось убивать пауков в комнате, где они спали, потому что Уэту начинал плакать, если видел хотя бы один темный комочек в углу. — Почему бы нам не дойти нормально? — хмурюсь я, — Все в порядке, дядя. Все окей, серьёзно. — Мне жаль… — Вот и зря, — прерываю его я, — Все равно бы папа у тебя не стал работать. У него в городе есть куда лучше работа. Мы все скоро переедем к нему в город, будем жить в его квартире. Каких-то пару недель осталось. Мама уже вещи собирает. Уэту торопливо кивает мне и гримасничает — Это очень хорошо, Ви. Звучит очень хорошо. — Да. Знаю, что хорошо. Папа нетерпеливо машет мне рукой, мол, поторапливайся — я так и иду к нему, ни на кого не глядя и ни с кем не прощаясь. Вслед слышу лишь шепотливое напутствие от Раты-кузена — вот бы нас и не приходило вовсе. Впервые в жизни с этим крысенышем согласен.