Rangi can't fail

— Эй, Ви! Смотри, смотри, это разве не кеа? Видишь? — Что? Где? — Да вон же, сидит в кустах. На палец гляди — и левее чуток. Зелёный такой, как арбуз без полосок. Ну что же ты не…оп, улетел. Я как можно более равнодушно пожимаю плечами — да как бы я разглядел салатового попугая в зелени кустов крыжовника? Папа смотрит на меня победителем, приглаживает усы, ухмыляется. — Может ещё попадется, — утешает он без особого сочувствия в голосе. — Да просто жарко, — невпопад оправдываюсь я. Из-за чертового костюма-дерюги, кажется, даже трусы взмокли от пота — а руки-ноги будто на болтах прикручены, едва-едва шевелятся. Верчу головой — костюм, словно за то, что клял его почём свет всю дорогу, мстительно впивается воротничком в шею. — Ай, ну! — торопливо одергиваю пальцем воротник. Зуб даю, мог бы он смеяться — захихикал бы самым мерзейшим образом. — Ты только глянь, — отец указывает вдаль, куда-то к зарослям, — Уже почти пришли. Весёлости в сказанном не ощущается — да и сам я, уж если честно, предпочел бы ещё разок пройтись пыльной дорогой, петляющей вдоль зелёно-желтых квадратов полей под огромным светлым море-небом с кораблями белых облаков, чем сидеть на глупом празднике дяди Уэту, слушая упрёки тети Таты то за немытые руки, то за щелбаны ее любимчику Рате, то за ненароком оброненное перед малыми крепкое словечко (будто они этих слов от самой же тети сто раз не слышали). Поначалу ехали в автобусе, который так натужно стонал на поворотах, что чудилось — того и гляди задняя часть его отвалится и поедет просто так, сама собой, без водителя. Парочка крепких дядек на пару сидений вперед громко переговаривались, поигрывая мокрыми бицепсами, разукрашенными вязью та-моко; пожилая белая женщина чуть поодаль смотрела на них неодобрительно, прижимая к обвислой груди небольшую сумочку и вздрагивала всякий раз, как парни начинали глухо хохотать. Я сидел у окна, и хоть мне знатно напекло в щеки, вволю насмотрелся на огромного облачного кита-убийцу, за которым плыл, едва поспевая дергать копытцами, махонький белоснежный поросенок. — Там ещё пума с хвостом баранкой, чуть правее от китового носа. Папа, как и я, хорошо разбирается в архитектуре облаков. Потом мили две топтали под раскаленным добела солнцем — и вот, наконец, на пригорке бьёт искрой по глазам широкий металлический забор. За ним виднеется дом дяди Уэту: расползающееся во все стороны белое здание с мелкими, словно бойницы, квадратными окошками, невпопад разбросанными по двум этажам. — Твой дядя — натуральный вампир, ты вот знал это? — фыркая, отирает лоб папа, — Ну что за свет, скажи на милость, с таких окошек? — Похоже на паучьи глаза, — говорю я, приложивши ладонь ко лбу, чтобы вглядеться получше. Окна и впрямь как будто зыркают на тебя сразу восемью крохотными зенками — а по ночам может даже и моргают, пока никто не видит. От мысли этой мне стало слегка не по себе. Папа вздыхает так, словно ему на плечи взвалили небесный свод и солнце с луной впридачу. — Давновато я тут не бывал. Давновато, да. Вид у него при этом такой, что подмигни ему дом — он и не удивился бы, тоже мне, эка невидаль. Другим голова забита — так говорят. Когда вырасту — первым делом узнаю, чем таким можно забить голову, чтобы не бояться подслеповатых паучьих глаз, косящихся на тебя из щербатых кирпичных стен. **** — Чего ты под ногами вертишься, Ви! — сердится тетя Тата, приметив меня у столика с мясными пирожками, — Опять что-то удумал? Не топчись понапрасну, помоги лучше Рате донести подносы. Когда она отворачивается, чтобы вволю побурчать на моего кузена Фангу, не на том подносе притянувшего напитки, я показываю ей вслед отменные два пальца. Вот скажите, что такого особенного может удумать человек, стоящий рядом с горой пирожков? Я быстро откусываю от одного и укладываю его обратно на промасленную бумагу. Толстая Тата всегда была глупой как пробка — даже мама это признает, хоть и не велит так говорить, мол, это некрасиво. Все, что Тата умеет — ругаться да рожать детей, хотя раньше, когда была ещё девочкой, и с мамой училась в школе, говорили, что недурно пела. Сегодня она тоже споёт, когда вечер настанет — всегда так делает, на всех праздниках, но до того будет лишь суетиться в своем платье цвета приболевшей лягушки, из которого, словно непослушное тесто, лезут кумпяки по спине, и всем по сто раз пихнет в нос своего ненаглядного младенца. Я его уже тоже увидеть успел — вот уже где счастливчик. — Смотри, Керепе, это твой кузен Ви! Сморщенный, словно древний старичок, красноватый Керепе, замотанный в пеленки до самого носа, бессмысленно пялился куда-то в потолок щурыми светлыми глазками — ему до меня и дела не было. — Какой-то он…не очень умный, да? — заметил я, пытаясь сделать так, чтобы малой ухватил меня за палец. Мелкие пальчики с пугающе крохотными бесцветными ноготочками в кулак собираться ну никак не хотели. — А ну-ка иди отсюда, гений мне тоже нашелся, — тотчас расшумелась тетя, свободной от свёртка рукой суетливо пытаясь выпровадить меня из прохладной светлой комнаты, где проходили смотрины — Он-то ещё подрастет и ума наберется, а ты как был дурачком, так им и останешься. За что ты такой своей матери? — Да ладно тебе, Тата, пусть побудет немного, он ведь не это хотел сказать, — миролюбиво отозвался стоявший чуть поодаль дядя Уэту. Он улыбнулся мне ободряюще — мол, с кем не бывает. Я-то хотел сказать ровно то, что и сказал по итогу, но с дядей спорить не стал — во всем доме не найти было человека, желавшего с ним ругаться. И дело не в том, что Уэту был злым как собака или сильным как медведь — наоборот, о его сдержанности чуть не легенды ходили по обе стороны нашего загорода. Рыхловатый, низкорослый дядя, без тени дурного на круглом лице, славно прекращал безбашенные драки, которые частенько затевали подвыпившие деревенские, потому как вовремя умел ввернуть пару нужных словечек. Даже Ричи-Дуба когда-то уболтал пойти на попятную, хотя тот железно обещал свернуть шею то ли брату своему, то ли тестю, уж не припомню. Папа говорит, что Уэту «лижет даже ту задницу, с которой ещё не сняли штанов». — Пусть молчит, — велела тетя, накрепко укрывая от моего взгляда младенца, который и на этот жест никак не отреагировал. Проверили бы лучше, не дали ли им в больнице резинового человечка вместо настоящего. Только открыл рот, чтобы это сказать, как услышал мягкое покашливание дяди. — Ви, дружок, не в службу, а в дружбу — сходи наверх, проведай Рози. Ей, бедолаге, скучно без компании — хочется на праздник, да нельзя. Я поморщился, но все же кивнул — схожу, мол, раз настаиваете. Рози-кузина недели две назад сломала лодыжку, и сегодня не могла вертеться под ногами у тети Таты, сидела у себя в комнате. Все дети Уэту поочередно бегали к ней кто со сладостями, кто с игрушками, а Фанга-кузен в один из торопливых визитов умудрился где-то в ее комнате обронить неначатый косяк — сам слышал, как он болтал об этом с какой-то короткостриженной девочкой-соседкой. Вот бы найти! Пока топал наверх по бесконечной крутой лестнице с резными перилами, краем глаза поглядывая на большую гостиную, где вынырнувший невесть откуда папа что-то горячо втолковывает дяде Уэту, меня и самого неожиданно окликнули. — Эй ты, чучело! Ты что маме пальцы свои сраные показываешь, а? Широченное, как лопата, злобное лицо Фанги-кузена, спускающегося навстречу, носом чуть не вминается мне в лоб; навыкате глаза его блестят недобро, совсем неласково. — Ничего, — отвечаю я, спиной прижимаясь к стене — подальше от его нависшего, до синевы сбитого кулака, похожего на перезрелый инжир. — Я тебе пальцы эти в задницу засуну, если ещё раз такое увижу, понял меня? — Понял. — Что ты понял? — Все понял. Фангу-кузена ответ этот, быть может, и не устраивает, но торчать на лестнице он долго не намерен, его внизу ждет короткостриженная девочка — он проходит мимо, разок в назидание пнув меня плечом — да так, что я только от стены отлипший, опять в нее же и впечатался. Папа внизу говорит уже не так беспокойно, руками не машет, дядя слушает молча, разве что иногда медленно, словно бы нехотя, кивает. Вот они исчезли из поля зрения — теперь впереди вижу только узенький темный коридорчик и три двери красного дерева. На одной косо висит табличка «Не входить» и нарисованы молнии черным фломастером — это явно комната Фанги-кузена. Вторая дверь тоже с табличкой, поменьше — «Стучитесь, пожалуйста». Это комната Раты-кузена, куда меня и в лучшие дни не пускали — там стоит фортепиано Раты, и «таким балбесам там не место, сломаешь еще». Третья дверь, крайняя справа, без табличек, — она-то мне и нужна. — Привет, Рози. Говорят, что ты… Господи, что с тобой? В комнате светло, по-девчачьи чистенько, пахнет цветами и какой-то старушечьей пудрой. У паучьего окошка, которое отсюда кажется не таким уж и маленьким, стоит широкая, опрятно заправленная кровать, на кровати сидит девочка — с самым размалеванным лицом, какое только мне доводилось видеть! На бледном напудренном лице налеплены жирно накрашенные бордовой помадой губы; щелочки черных глаз утонули в пурпурных тенях и паучьих ножках густо намазанный тушью ресниц. — Ой, Ви, привет! Я играю в салон! Как тебе, нравится? — она заискивающе улыбается — девчонка, что с нее взять? — Нет, — качаю головой я. Рози тут же куксится — рот съезжает куда-то на бок, глаз-щелочек теперь вовсе не видно. — Ну и дурак, — с обидой роняет она. — Сама дура, — я присаживаюсь на краешек кровати, широко оглядываюсь по сторонам. Комната вся уставлена какими-то розовыми и синими шкафчиками, увешена витыми полочками — но ничего этого мне и даром не надо. А вот массивный сундук в углу с висячим замком…такой иметь бы хотелось. Мне есть что туда положить — закинул бы туда свои кассеты. Это же настоящий пиратский сундук для кладов! — Что у тебя в том сундуке? — спрашиваю я у нее, наглядевшись вволю, — Небось какие-нибудь куколки? — В каком? — хмурится Рози. Лицо у нее, пусть и закрашенное всяким, все равно похоже на физиономию Фанги-кузена. Когда подрастет — тоже будет широченное, как лопата. — У тебя тут разве много сундуков? — хмыкаю я, — Ну ты и глупая. — Сам ты глупый! Да, — вдруг говорит она, выпятив подбородок, — Много! То, что ты не все видишь — так это потому что всякие тупые мальчишки вроде тебя не могут их увидеть, ясно? Мне папа такие купил, специальные. Их у меня тут… — она на секунду задумывается, что-то прикидывая в уме — Шесть штук. Да, шесть. — Ври-болтай, ага. Сто шесть, — зеваю я. Рози хмыкает — совсем как я пару мгновений назад — и скрещивает руки на груди. — И вовсе не вру! — А вот и врешь. — А вот и нет! — А вот и да. Где они, твои сундуки? Потрогай их, раз они в комнате, положи в них что-нибудь. Что, не можешь? Вруха! Намазанные губы ее начинают мелко дрожать. Нехорошо это, совсем нехорошо — если Рози расскажет Уэту, что я ее донимал, то не видать папе работы как своих ушей. Тогда мама расстроится. И выгонит папу из дома. — Ладно-ладно, верю я тебе, не реви только, — поспешно бормочу я, — Скажи лучше, что у тебя в том сундуке, который можно увидеть? Игрушки? Книжки? — Я и не соб-собираюсь ре-е-еветь, между прочим, — со всхлипом отвечает мне Рози. Боже, дай мне сил. Рози, однако, действительно плакать будто бы и не думает. С минуту она молча проглаживает ладошкой украшенное вышивкой одеяло, прикрывающее ее ноги, глядя куда угодно, кроме как на меня, после чего тихо бурчит: — Там всякая одежка для игр. В больницу, в ресторан, в лошадку, в парикмах… — В больницу! Давай сыграем с тобой в больницу, — подрываюсь к сундуку я. — Давай лучше в парикмахерскую, — неуверенно тянет она, но я уже натягиваю на себя белый халат, вытянутый из кучи цветастого барахла. — Ты же болеешь, Рози. Вот, я пришел тебя лечить. Смотри, у меня есть…а что у меня есть? — в карманах халата обнаружились пластиковое розовое пенсне и тонкая трубочка с присоской, — Видишь, я доктор, — на нос я цепляю пенсне — приходится сильно-сильно морщиться, чтобы оно держалось, не спадало. — Вижу, — Рози чуть подаётся вперёд. Глаза ее загораются — ей явно хочется поиграть. — Что у тебя болит? — Нога, — она послушно откидывает одеяло, показывая перебинтованную худенькую лодыжку. — Сильно болит? — я смотрю на ногу, потом тихонько стучу по ней трубочкой. — Уже нет, а когда только побила — очень болела. Я даже не спала одну ночь и мама ничего мне не говорила. И у меня была температура. — А сейчас есть температура? — Нет. — Надо проверить. Ты не можешь знать точно. Пенсне слетает с носа на кровать — да и черт с ним. Я прикладываю трубочку к ее лбу так, чтобы присоска прилепилась покрепче, но ничего толком не выходит. — Ну что, есть? — беспокойно спрашивает Рози. — Погоди ты, не понятно ещё. Сейчас… — я облизываю присоску и леплю ее на лоб куда надёжнее. Теперь трубочка держится даже когда я выпускаю ее из рук — Рози похожа на единорога, если бы тому вдруг взбрело в голову притвориться клоуном, — Надо подождать пару минут. Как ты сломала ногу? — Залезла на дерево и упала, — пока рассказывает, Рози весело болтает головой, чтобы трубочка тихонько подрагивала, — Хотела поискать гнезда птиц. Мне Рата сказал, что видел сов на дубе у самой дороги. — Нашла? — Не успела. Я очень быстро упала. Ну что, есть температура? — Сейчас узнаем. Я дёргаю за трубочку — но она не даётся. Дёргаю ещё разок, сильнее — тоже мимо. Дёргаю третий раз — ну наконец-то, вот она, у меня в руках. Смотрю на покачивающуюся от нетерпения Рози — и вижу, что на лбу у нее, в обрамлении подтертой пудры, синеет ровненький синяк — круглый, будто нарисованный циркулем. Она похожа на индианку, только точка на лбу у нее куда больше, и не красная, а фиолетовая, в разводах. — Ого. Рози…а тебе голова не болит? — Нет. Только нога, — улыбается Рози. — Даже так не болит? — я тихонько пальцем давлю на синяк. — Немножко, — хмурится она, — Но не сильно. А что такое? — Да ничего, — пожимаю плечами я, — Температуры у тебя нет. Идёшь на поправку. Где у тебя пудра? Надо тебя замазать…ну, накрасить, имею в виду. Чтобы совсем красивая была. Рози хихикает и вместо ответа тычет пальцем в один из шкафчиков — там она хранит все, что поутаскивала в разное время у мамы из сумочки. Тата меня теперь точно убьет — это как пить дать, никакой пощады. Но хорошо бы убила уже после того, как папа с дядей договорятся как следует. Если вот тут погуще, а тут — пожирнее, то может и не заметит до вечера? Намазав как надо («Ну зачем ты все вымазал, по чуть-чуть надо было!»), слышу вдруг дикий вопль где-то внизу — то ли иступленная радость, то ли первобытная тоска — никак не понять. Звуки эти отчего-то пугают меня — так, как если бы ночью мне понадобилось прогуляться по лесу в одиночку. Мне до мурашек страшно, хотя что я могу увидеть жуткого на празднике у дяди, кроме разъяренной Таты? — Что это такое? Кто это там? — спрашивает белая, словно японская статуэтка, Рози. — Не знаю, — качаю головой, изо всех сил прислушиваюсь, но слов не разобрать, только брань да ругань, — Пойду посмотрю. Рози умильно глядит на меня. — Вернёшься ещё? Возвращайся — можем ещё во что-нибудь поиграть. У меня есть карты. И мячики. — Вернусь, — подумав секунду, отвечаю я, — Ты только лицо не мой, пожалуйста, это важно. — Не буду, — кажется, обещает она, но я не уверен — уже закрываю дверь, чтобы спуститься вниз и разузнать, кто и зачем так отчаянно кричит — и почему от этого крика у меня все холодеет внутри?