Ты, я и море

Минни проворочалась всю ночь. Мысли, которые, казалось, совсем не приходили ей в голову за эти ненормальные три дня, когда пришлось бороться за свою судьбу, за свою внезапную любовь, теперь не давали ей покоя, не позволяли уснуть. Минни сама не могла понять, что это на нее нашло, почему ей приспичило прямо сейчас все выяснить. Какое-то необъяснимое беспокойство овладело ею. Ведь она даже не знала толком, как там «у них» все «устроено», и что ей предстоит. Поцелуи, даже смелые ласки, все это было понятно, и через все это она почти что заставила Артура пройти (при этой мысли Минни порозовела, и на ее лице появилась мечтательная улыбка), да еще в ускоренном темпе! А что же будет дальше? Минни была младшим ребенком в семье, так что ей не пришлось в более или менее сознательном возрасте возиться с братиками. У Лиззи с Элинор были девочки, а Мэгги редко приводила к родителям замкнутого, молчаливого сына. Замужних закадычных подруг, обремененных семейством, у Минни не было. Поэтому даже анатомические познания у нее были самыми что ни на есть рудиментарными. Вот именно с этого и надо было начинать. Но как, где почерпнуть столь неординарные и почти что неприличные для невинной невесты, с общепринятой точки зрения, знания? О том, чтобы спросить у матери не могло быть и речи: такое непотребство могло вызвать у нее сердечный приступ! Минни стало жарко. Она сидела не постели, раскрасневшаяся от сознания своей собственной бесшабашности, граничащей с бесстыдством, но чувствовала, что обратной дороги нет: ей просто необходимо было удовлетворить свое отчаянное любопытство. Но как же этого добиться приличным образом?! И тут вдруг ее осенило! Конечно же, Бог мой! Как же она об этом не подумала! Классическое искусство – скульптуры! И не греческие, со своими стыдливыми фиговыми листиками, а божественный, неповторимый Микеланджело! Когда они с гувернанткой, обедневшей немецкой баронессой Фон Брок, проходили искусство Ренессанса, та всегда скороговоркой вскользь пробегала скульптуры великого художника и быстро переходила на его великолепные картины. При этом суетливыми пальцами гувернантка быстро перелистывала большой иллюстрированный альбом Стоттертов «Искусство Микеланджело Буонаротти», и перед Минни как в калейдоскопе мелькали величественные изображения. Когда же появлялся дагерротип прекрасного обнаженного юноши – Давида, альбом захлопывался у нее перед носом. Минни понимала, что, почему-то, разглядывать Давида ей было нельзя, хотя ей было уже пятнадцать, а Давид самым безмятежным образом был выставлен на всеобщее обозрение в центре Флоренции. Тем не менее, ее тогда это не трогало – ну нельзя, так нельзя, большое дело. Эй было даже приятно отмахиваться от телесности, чувственности искусства Возрождения: я выше этого, современная уравновешенная, хладнокровная барышня эпохи паровозов, первых автомобилей и синематографа. Даже когда у нее появились кавалеры, посыпались признания в любви, предложения руки и сердца, поцелуй бедного Чарльза Стэнли, - все это никак не ассоциировалось у Минни с телесными переживаниями. Все эти амурные приключения, записочки, поцелуи и пожатия пальчиков, были лишены сексуальности, и проходили, пропархивали как некие бестелесные мотыльки ее полудетской игривости. Вдумчивая и внимательная Эдит это прекрасно понимала, и, не беспокоясь, позволяла Минни верховодить своими воздыхателями. Но вот появился Артур Рострон, и одним взглядом своих пронзительных голубых глаз разрушил башню из слоновой кости, за которой скрывалась настоящая, непознанная даже самой собой, Минни. Куда только делись ее уравновешенность, безмятежность, платонические мечты! В его присутствие Минни чуть ли не лихорадило! Ее тело с трудом подчинялось разуму и жило какой-то своей, неконтролируемой жизнью. Ей все время хотелось, чтобы он ее касался, целовал, ласкал, ее тянуло к нему, как к магниту. Она прекрасно отдавала себе отчет, что происходит, но не испытывала при этом ни малейшей неловкости. Минни вспомнила, каким стыдом ее обдало, когда она представила себе руку бедного Чарльза на своем обнаженном плече, груди. Но когда ее касался Артур – бережно, нежно – не было ни малейшей неловкости, ничего, кроме упоительного счастья! А может быть, это означает, что она, Минни – испорченная негодная девчонка? В груди похолодело. Нет, этого не может быть – ведь Артур так совсем не думает! Его ни разу не покоробило то, как страстно отзывалась Минни на его ласки, как сама же и разрешала его прикосновения и поцелуи. Ее чувственность была естественной, не наигранной, и он был горд тем, что сумел вызвать в неопытной девушке такие чувства. Скорее всего, Эдит тоже быстро разобралась что к чему, потому ее так и беспокоил этот союз своей неординарностью, экстравагантностью для девицы среднего класса. Это аристократам все можно, все позволено, а мы должны блюсти наших скромных дев! Нет! – тряхнула головой Минни: Артур ее понял бы и не осудил. Настала пора действовать. Было около пяти утра, скоро рассветет и будет поздно. Накинув на себя ночной кафтан и облачившись в мягкие бесшумные шлепанцы, Минни тихонечко, летучей мышкой пробралась вниз по лестнице, через большой зал в отцовскую библиотеку. Желанный альбом она нашла сразу – благо у отца все книги были размещены в полном порядке и строго по каталогу. Но вот беда – альбом красовался своей золоченной оправой на самой последней полке! «Неспроста», - с ухмылкой подумала Минни, но делать было нечего. Пододвинув поближе передвижную лестницу на колесиках, она осторожно стала карабкаться вверх. Ладошки вспотели, а ночные тапочки то и дело норовили соскользнуть с деревянных ступенек. С упорством, достойным лучшего применения, сжав губы, Минни добралась до самого верха и уцепилась за альбом. Боже! Старинный, обитый в позолоченную металлическую обложку, он оказался тяжеленным! Минни в отчаянии посмотрела вниз. Второй раз сюда ей с тяжелым альбомом никак не забраться! Что же делать? Не бросать же затеянное! Непредвиденные препятствия ее только подзадорили. Еле балансируя на лестнице, Минни удалось вытащить альбом и распахнуть его на верхней ступеньке лестницы. Судорожными движениями она перелистывала книгу. Где же Давид?! Наконец она добралась до желанной страницы, неловко, неровно вырвала ее из альбома и запихнула себе за пазуху. «Будь что будет, - подумала Минни, - через три дня я уже буду миссис Рострон, и родители не смогут меня ни отругать, ни наказать. Не будут же они ябедничать на меня мужу!» Минни вдруг представила себе уморительное выражение лица Артура, которому рассказывают, как она ночью охотилась за статуей Давида, прыснула и чуть не свалилась с лестницы. Засунув растерзанный альбом на место, Минни спорхнула вниз, убрала лестницу на место и умчалась с добычей к себе в комнату. Сердце ее колотилось в ликовании, ничуть не меньше, чем у самых удачливых грабителей Лувра или Британского музея. Запыхавшись, она заперла комнату на ключ, и нырнула под одеяло с похищенным Давидом, придвинув свечку к самой подушке. Вначале она рассматривала статую в вертикальном положении, потом зачем-то поставила ее на голову и расхохоталась. Вряд ли Артур собирался забавлять ее в свадебном путешествии именно таким образом! Наконец, она уложила бедного Давида на бок, полагая, что это самый допустимый вариант. «Так-так... значит вот эта штуковина, похожая на краник, понятно для чего... Хмм... а дальше нечто, похожее на мешочек, вряд ли оно относится к делу.. ведь дети получаются, когда часть его переходит в нее, а мешочек как-то для этого не подходит... Вроде больше ничего и нет... Остается опять же та самая штуковина...», - лихорадочно соображала Минни, - «Фи! И то и другое вместе?! Хотя у нас ведь так же... нечего нос воротить!» - бормотала Минни. И тут ее обдало жаром – так она же огромная! Ничего себе! Разве поместится?! «Погоди, погоди! – успокаивала саму себя Минни, - вот же написано – статуя Давида – пять с половиной метра, а Артур ведь, наверное, в три раза короче, так что у него все должно быть помельче...И потом ведь у него все это не каменное!» - и Минни с облегчением вздохнула. Вот бы видел ее сейчас Артур! Наверное, ужаснулся бы. «Подумаешь, - проворчала себе под нос Минни, - пусть спасибо скажет, что я его анатомию изучаю по скульптуре несравненного Микеланджело! Небось сам худущий, таких мускулов и в помине нет». А может быть есть? Все же моряк, лазит по своим мачтам и реям. Руки у него вон какие сильные, подхватил ее на забор как пушинку. Да и ноги мускулистые, даже в форменных брюках заметно. Ноги действительно очень красивые, не хуже Давида! И у Минни сладко заныло сердце. Довольно бесцеремонно она запихнула уже выполнившего свою функцию Давида под подушку, стала вспоминать бал, свой заброшенный сад, качели, кирпичный домик, и сама не заметила, как заснула. В девять ее разбудила возбужденная Кэти, оказывается, Эдит уже давно ждала Минни за завтраком – им нужно было срочно ехать к модистке на примерку подвенечного платья. Внизу был переполох: вторая служанка и несколько поденщиц носились из комнаты в комнату, прибирая, полируя безделушки, садовник с наемными рабочими передвигали мебель: зал и столовую объединяли для короткого приема после венчания. За завтраком Минни, не выспавшаяся, растрепанная, с темными кругами под глазами что-то рассеянно клевала. Мать смотрела на нее с укоризной: - Ох, Минни, ты выглядишь просто ужасно! Послезавтра твой самый главный день, а ты похожа на маску из греческой трагедии! Вот увидит тебя жених и сбежит прямо из церкви в Китай, или вообще в Антарктиду! - Спасибо, мама, на добром слове, - буркнула Минни. – Я ночью не смогла заснуть. - Да что же такое? Ведь получилось так, как ты хотела. Неужели опять испугалась? – насмешливо спросила Эдит. – Надеюсь Артура не ждет участь Чарльза Стэнли? - Еще чего! – пробурчала Минни. - А ты знаешь, дорогуша, я тебе Артура в обиду не дам! Как миленькая пойдешь под венец в субботу. Теперь уже я дала ему свое слово и благословила ваш брак. Так-то вот! Жду тебя в экипаже через полчаса. – И Эдит величественно выплыла из столовой. Минни смотрела ей вслед, открыв рот. Наскоро одевшись в утренний деловой костюм и причесавшись с помощью Кэти, Минни сбежала по лестнице вниз. После чашечки кофе она чувствовала себя бодрее. Мать уже ждала ее в карете. Минни только собиралась открыть выходную дверь, как ее догнала запыхавшаяся и зарумянившаяся Кэти. Смотрела она как-то странно. - Мисс Минни, мисс Минни! – позвала она почему-то шепотом, оглядываясь по сторонам. Минни обернулась: - В чем дело, Кэти? - недоуменно спросила она. - Я нашла это у вас под подушкой! – и Кэти протянула Минни помятую страничку со злополучной скульптурой великого мастера. Минни почувствовала как заливается краской. - Это лейтенант Рострон, да, мисс? – азартно улыбаясь прошептала Кэти, глаза ее были размером с блюдце. - Да нет же, - с досадой на себя ответила Минни и даже притопнула ножкой: как могла она забыть о фотографии! - это Давид! - А кто это – Дэйвид? – с ужасом пролепетала Кэти. - Ах, Кэти, да это итальянская скульптура, ему почти что пятьсот лет! Только маме ничего не говори, хорошо? – и с этими словами, запихнув несчастного Давида в сумочку, Минни выбежала во двор. - Хмм, - проворчала Кэти ей вслед, - если пятьсот лет, то почему же маме не говори?! – И, недоуменно качая головой, Кэти присоединилась к остальной прислуге. *На примерке Минни казалась рассеянной и погруженной в свои мысли. Она позволила матери выбрать и фасон, и материю платья, только попросила чтобы его непременно украсили чайными розами. Ведь именно благодаря чайной розе состоялось их первое знакомство с Артуром. Эдит внимательно наблюдала за Минни, но ничего ей не сказала и взяла все заботы о платье на себя. Тем не менее, когда они вернулись домой, Эдит проследовала за Минни в ее комнату и твердо уселась в кресло. - Минни, детка, скажи в чем дело, что тебя так гложет сегодня? Вчера ты была вся такая радостная и веселая. Минни колебалась: а может все-таки спросить? Ведь родная мама же! Наконец, она решилась. - Мам, - начала она неуверенно, - я все думаю... мне хочется знать ... совсем немного... хоть самую капельку ... как все будет,а? - Что - будет? – глаза у Эдит округлились, и Минни поняла, что допустила ошибку. Но ее уже понесло. - Ну в первый раз, мама. Будет хорошо, или ... неловко ... и вообще, как себя вести, что делать? – Минни было неприятно, что она затеяла этот разговор, у нее на глазах выступили слезы. - Минни, о чем это ты! – строго произнесла Эдит, проигнорировав первый вопрос, - тебе ничего не полагается делать и ничего не надо знать! О Боже, - продолжила она с возмущением, - что подумает о тебе наш будущий зять! - Ничего плохого он обо мне не подумает, мама! – ответила Минни, - он меня любит и уважает. Сейчас совсем другое время! Что же получается, я должна лежать как бревно и ждать, когда со мной что-то сделают? – с отчаянием воскликнула Минни. – Ты ведь девятерых родила, ну расскажи хоть что-нибудь! Эдит смягчилась. - Минни, детка, вот именно, что родила девятерых, а, как и ты, ничего не знала, когда замуж выходила. И ничего, как видишь, прекрасную семью создала. Поколебавшись, она продолжила. - Тем не менее, я согласна с тобой, что время сейчас другое и, может быть, мне следовало это принять во внимание, когда замуж выходили твои сестры. Эдит облизнула пересохшие губы: для нее такой разговор был тоже впервые. - Минни, так как венчание мы не планировали, а это необходимо, именно для невесты... когда в последний раз у тебя было недомогание? Минни почему-то покраснела, хотя краснеть было не от чего, но разговор был крайне неловким. - Неделю назад... - Ну хоть с этом повезло, - облегченно вздохнула Эдит, - а.... а ты понимаешь почему? - Как же мне понимать, если мне понимать не полагается! – отрезала Минни. Эдит поджала губы и тяжело вздохнула, собираясь с мыслями. - Для того, чтобы на свет появились дети, - начала она, - вы ведь хотите детей? - Не увиливай, мама! - Ну вот. Ээээ.... ээээ... для этого часть его тела должна войти в тебя! – скоропалительно выпалила Эдит и выдохнула, будто бы выдулся большой воздушный шарик. Теперь они обе сидели пунцовые. Но, благодаря Давиду, Минни уже знала, что именно должно войти. - Это будет больно, неприятно? – еле слышно пролепетала Минни. - В первый раз – да, - мягко ответила Эдит. Она уже взяла себя в руки, так как самая тяжелая часть разговора была позади. Эдит, правда, неприятно удивило то, что Минни не спросила, о какой именно части тела шла речь. - У порядочных девочек, - с ударением на слове «порядочных» произнесла Эдит, - там есть препятствие, и, когда оно рушится, то бывает достаточно больно, и бывает кровотечение. - Но потом уже намного легче, - добавила она поспешно. А ну как опять откажется замуж выходить ее странная младшая дочь! – Зато у вас будет ребенок! Минни ужаснулась: - Много крови?! - Да нет, совсем немного... – Эдит встала, разговор этот был тягостным, и она не была уверена, что полезным. Минни казалась расстроенной и подавленной. - Минни, детка, мир так устроен со времен Адама и Евы, и от первой брачной ночи еще никто не умирал! Я пойду присмотрю за прислугой! – и Эдит поспешно сбежала. Последняя фраза матери, несомненно, указывала на верный масштаб рассматриваемой проблемы – испокон веков через это проходили несметные поколения женщин – но Минни от этого легче не стало. Ничего себе «не умирал»! Она-то надеялась и рассчитывала на блаженство, которое уже испытала от его поцелуев и ласки, а не на операцию без наркоза! Как же так?! Почему же ее так тянуло к нему, почему так жаждали ее грудки прикосновения его пальцев, его губ, почему же так упоительны были его поцелуи, сам запах его тела, мягкость его теплых губ, чуть солоноватый вкус его рта. Для того, чтобы как мотыльку попасться в ловушку и сгореть в огне?! Сгореть от боли и стыда, вместо ожидаемого упоения? Зачем же тогда его объятия и поцелуи обещали это блаженство и счастье? Значит, все-все обман?! Мужчинам одно удовольствие, а женщины живут с ними, играют в счастливые семьи, притворяются ради детей, ради того, чтобы не остаться одной, не стать чьей-то приживалкой, иметь еду на столе, наряды в шкафу и побрякушки на пальцах? То есть продаются, ничего не получая взамен?! Ну да – тех же детей, конечно ... Минни упала на постель ничком, из глаз ее лились непрошеные слезы. Она была физически крепкой и здоровой девушкой, и боли или неловкости она не боялась. Самым страшным было потерять свое только что обретенное восторженное чувство, свою юную безмятежную любовь. А как ее не потерять, если тот, кого любишь, принесет тебе боль и унижение? Неужели она разлюбит своего милого Ушастика, своего Артура? Зачем же нужна была эта свадьба, лучше бы все осталось как было! Лучше уж выйти замуж за Чарльза и продолжать его не любить, чем разлюбить Артура! Минни вспомнила его глаза, легкость прикосновений, мягкие губы, то, как он нежно и осторожно ее касался, как все время заботливо заглядывал в глаза, проверяя, хорошо ли ей, - и резко поднялась. «Нет не верю! Не может он меня обидеть, сделать больно, или даже просто неловко, неприятно! Кто угодно, только не он! У нас все будет по-другому. Вот пусть от Адама и Евы у всех было так, а у нас будет по другому!» - упрямо решила Минни, утирая слезы. «Мой милый, добрый, нежный Ушастик!» И ей так захотелось, чтобы Артур оказался рядом прямо сейчас. Прижаться бы к нему, устроиться у него на груди, и он бы ей сам все-все рассказал, успокоил и убаюкал. И совсем ей было бы не стыдно узнать обо всем именно от него. Вот с родной матерью было стыдно говорить, а с ним – нет! Надо, надо было обо всем спросить его самого! Но Артура рядом не было, и она даже не знала где его искать, если бы и осмелилась. Скорее всего, он вернулся в Болтон. Все равно необходимо узнать «второе мнение», как говаривал доктор Джоунс, лечивший папу от подагры. Но чье? Оставались только сестры. Муж Элинор серьезно болел, его присутствие на свадьбе было под вопросом. Ей, конечно же, сейчас не до переживаний Минни. О Мэгги даже речи быть не могло: ее муж идеально подходил для роли «постельного обидчика». А вот Лиззи, кажется, была счастлива со своим Брауном. Во всяком случае, она всегда казалась улыбчивой и довольной жизнью. Значит Лиззи – так тому и быть. За пятичасовым чаем Минни осведомилась, успели ли отправить приглашения сестрам, и, узнав, что нет, предложила свои услуги. - Мне хочется самой пригласить Лиззи, мама. А открытки для Элинор и Мэгги я оставлю ей, - заявила Минни безапелляционным тоном. Эдит поджала губы, она поняла, в чем дело. Однако перечить Минни было опасно: на кону ведь стоял не только ее брак, но и помолвка Макса с Клементиной Сэссил. Поэтому в шесть часов вечера Минни уже стучала подвесным молоточком у двери скромного особняка Браунов. Ей повезло - дома оказалась одна Лиззи: ее муж и девочки уехали навестить родителей Роберта. Лиззи обрадовалась неожиданному визиту сестры, велела приготовить чаю с пирожными и галетами. Ей не терпелось расспросить Минни о женихе, о скоропалительном браке, она сгорала от любопытства. Но Минни удалось перехватить нить разговора. С гордостью поведав сестре о военных и профессиональных достижениях жениха, его храбрости, честности и и принципиальности, доброте и сострадании (Лиззи при этом добродушно улыбалась восторженным речам влюбленной девушки), Минни сражу же перешла к делу. - Лиззи, мы уже целовались... - Ух ты! – вклинилась Лиззи полуосуждающе, но и с восхищением. -... и мне очень хорошо с ним. Но мне все-таки надо знать, как все будет в первый раз... да и потом тоже. Мама же знаешь какая... старомодная. Твой Браун – хороший человек, вы ведь счастливы, да? Вот я и подумала, что ты мне хоть немного расскажешь, хоть в общих чертах. – Минни не испытывала с Лиззи того неудобства, как при разговоре с матерью, но все равно было неловко. Однако Лиззи все правильно поняла. Удобно устроившись с ногами в кресле и завернувшись в легкую шаль, она ответила доброжелательно и откровенно: - Ну что тебе сказать, Минни. В первый раз было неудобно и, действительно, больно, я даже потом целых три дня ходить прямо не могла, - не к месту весело расхохоталась Лиззи, - а потом так привыкла, что даже перестала замечать! Видя недоуменное лицо Минни, она попыталась объяснить: - Роберт такой хороший человек и семьянин, что ради него стоит потерпеть некоторое неудобство. - Потерпеть..., - пробормотала Минни. - Тем более, что он редко меня беспокоит, у него такой спокойный и ровный характер. - Беспокоит...., - снова отозвалась Минни. - Ну да, ему же это, наверное, приятно, а мне разве жалко доставить ему удовольствие? Ты знаешь, - всплеснула руками Лиззи, - я так привыкла, что в последний раз когда мы спали вместе, кажется это было месяца три назад, придумала прекрасный узор для вышивания, пока Браун ... был занят своим делом, - и она снова звонко расхохоталась. - И так было всегда? – тихо спросила Минни. - Да нет, первые года два было тяжело, а потом, особенно после рождения девочек, уж я привыкла и стала спокойно к этому относиться, как к чистке зубов, - снова колокольчиком рассыпалась Лиззи. Минни сидела задумчивая и нахохлившаяся. И это Лиззи, у которой, по всем меркам, счастливый брак с хорошим человеком... Она собиралась с мыслями, когда раздался стук подвесного молотка и на пороге гостиной появилась Мэгги. Минни вскочила, встрепанная и встревоженная. Говорить с Мэгги на эту тему она отчаянно не хотела. - Ах кого это мы видим! Новоиспеченную невесту! – Мэгги прикоснулась к щекам Минни своими – ледяными, хотя на улице стоял теплый августовский вечер. - Я принесла Лиззи приглашения на свадьбу, вот тут для тебя, и для Элинор, - затараторила Минни, продвигаясь к выходу из комнаты, - а мне уже пора... - Минни приходила узнать о фактах жизни, - засмеялась Лиззи. Минни замолчала. Она не успела предупредить Лиззи. - Ах вот как, - насмешливо проговорила Мэгги, стягивая с рук черные атласные дорогие перчатки. – Так ведь твой жених – моряк, лейтенант, не так ли? Минни не ответила. - Ну тебе нечего беспокоиться, дорогуша! – неумолимо продолжила Мэгги. – Уж он-то в этом деле, наверняка, мастак, в скольких портах побывал! Да еще, небось, в самых разных странах! – и Мэгги расхохоталась, запрокинув голову. – Все национальные кухни перепробовал! Покрывшаяся красными пятнами Лиззи пыталась остановить сестру, но та продолжала говорить, медленно и четко. Она подошла вплотную к Минни и смотрела ей прямо в глаза. Минни с ужасом увидела расширившиеся зрачки, из-за которых глаза Мэгги казались совершенно черными, как колодец. - Надеюсь, он хоть здоров и не обойдется с тобой в первый же раз как с портовой... Мэгги не успела договорить. Со всего размаху Минни ударила ее по лицу. Горделиво выпрямившись, хоть и губы у нее дрожали, она ответила: - Мой Артур – офицер и джентльмен, а любителей портовых жриц ты знаешь лучше меня, где искать. Мэгги охнула и осела. Развернувшись и не обращая внимания на причитания Лиззи, Минни выбежала из дома сестры. Что же она наделала! Зачем нужно было сюда приходить? Рассорилась с сестрами! А если они не придут на венчание, что сказать родителям? Полдороги домой Минни бежала, вся в слезах. Потом ей пришло в голову, что ее могут заметить и узнать знакомые, да еще те, которым известно о предстоящем венчании. Бог знает, что они могут подумать! Минни остановила кабриолет, и до самого дома сидела скукожившись в углу кареты. Добравшись домой, Минни заперлась в своей комнате и на ужин не вышла. Ричард ничего не мог понять и очень переживал, не поссорились ли они с Артуром. Эдит пыталась его успокоить. На семейном совете было решено, что Минни не стоит раздражать, иначе от нее можно ожидать чего угодно. - Я уже, видимо, состарилась, Ричард, я ее плохо понимаю, и у меня нет энергии с ней тягаться. Хоть бы уж скорее настала суббота! И подумать только, что все это могло продолжаться целых восемь месяцев! Какое счастье, что я уступила, и что через два дня она станет заботой и головной болью Артура Рострона, а не моей! Вечером заинтригованная всем происходящим Кэти принесла Минни в комнату сандвичи, закуску и чай. Постучав в дверь, она почему-то с любопытством огляделась, будто ожидала там увидеть того самого Дэйвида. Минни кипела: какова Мэгги! Откуда в ней столько злости? Родная же сестра! Она перебирала в уме подробности их ссоры, вспомнила расширенные страшные черные зрачки... и ахнула, прижав ко рту ладошку. Ей все казалось, что где-то она уже это видела, и сейчас она вспомнила. Такие зрачки были у папы, когда ему сделали укол морфия, чтобы облегчить особенно острый приступ подагры. Неужели?! И что теперь делать?! Сказать родителям? Тогда придется рассказать и все остальное, описать ее грубость, их ссору. Минни стало стыдно за свой поступок, ведь Мэгги была явно не в себе. Родителей жалко, а вдруг им станет плохо, да еще перед венчанием и помолвкой Макса?... Лучше подождать. Ведь не пойди она к Лиззи сегодня, так и остались бы все в неведении... Минни стиснула руки – как-то же надо помочь сестре и не наломать дров. И тут ее осенило. «Я же теперь не одна, у меня есть мой Артур – умный, находчивый, заботливый. Вот у него и спрошу в субботу, как выдастся минутка, как поступить». У Минни будто гора с плеч свалилась: как это здорово, что теперь у нее есть такой близкий и надежный друг! Нет, все-таки не напрасно она сходила к сестре! Минни теперь ясно понимала, чего и как не должно у нее быть. Мэгги завидует, это ясно как божий день, а Лиззи – просто клушка. Вся беда как раз в том, что их, как полных дур, бросили в постель к мужу, вот все и пошло наперекосяк! Впервые за два дня Минни почувствовала прилив энергии, уверенность. Если все так плохо или, в лучшем случае, обыденно, то о чем же писали Шекспир, Гёте, Дюма? Версальские тайны и романы? Все эти влюбленные великосветские дамы? А ей в нос тычут закоснелой, засохшей как прошлогодняя корка хлеба моралью британского среднего класса? Нет уж, дудочки! У нее с Артуром все будет по-другому! Только она, Минни, должна будет в этом ему помочь – и ему, и себе. И все же, все же... От чего отталкиваться она теперь знала, но где же узнать о том, как должно быть? Минни снова улеглась животом на кровать и подперла подбородок двумя кулачками. Ее охватил азарт: неужели она ничего не сможет придумать? Минни стала перебирать в уме подруг и родственников, но, обжегшись дважды, не смогла бы довериться никому из них... И вдруг ее осенило – тетя Элис! Как же она не подумала о тете Элис! Тетя Элис была младшей сестрой Эдит и черной овечкой в семействе Хэксли. Даже на старых пожелтевших дагеротипах было видно, какая она была красавица. Дагеротипы эти любопытная Минни выудила из самого далекого угла гостиной несколько лет назад, когда о них вскользь упомянули в разговоре Макс и Эдит. Минни и сама помнила, хоть и смутно, тетю Элис - веселую, пахнущую ландышем, всю какую-то звенящую и задорную. Но, когда ей было лет пять, тетя Элис внезапно исчезла. Как это часто бывает с детьми, Минни о ней долго не вспоминала, но обнаруженные уже в двадцатилетнем возрасте дагеротипы ее заинтересовали. И не в последнюю очередь потому, что она оказалась очень похожей на тетю Элис, кареглазую брюнетку. Минни долго преследовала Максвелла, с которым была особенно близка, несмотря на разницу в возрасте, вопросами про Элис, пока он не сдался и не рассказал ей все, что было ему известно, а известно было немного. Оказывается, красавицу Элис Хэксли рано выдали замуж, в восемнадцать лет, от греха подальше, за бравого полковника-кавалериста, и, конечно же – неудачно. Муж был на двадцать лет старше, изнурял жену ревностью, дело доходило до рукоприкладства. Элис долго терпела, но в конце концов, не вынесла унижений, и, через три года сбежала к родителям. Те ее не приняли, опасаясь скандала и попытались отправить обратно к мужу. Полковник Бриттон приходил с повинной, родители Элис пытались ее уговорить, в переговорах участвовала и обремененная семейством Эдит, которой было уже сорок лет, но Элис категорически отказалась возвращаться к мужу и пригрозила покончить с собой. Чтобы как-то смягчить скандал, Элис некоторое время жила у Стоттертов, но Эдит опасалась ее негативного влияния на подраставших дочерей, и Элис это чувствовала. У нее был прекрасный врожденный вкус к нарядам и украшениям, и она скоро нашла себе работу модистки во французском доме моды, небольшую квартирку и съехала, к вящему облегчению Эдит. Через некоторое время полковник Бриттон, пьяный, свалился с лошади во время любительских скачек и умер. Элис официально стала вдовой и, таким образом, ее социальный статус выправился, хотя Джеймс Бриттон оставил ее без копейки наследства, что, в общем-то, никого не удивило. Семейство Хэксли и Стоттерты стали было приглашать Элис на семейные обеды и торжества, как она выкинула еще одно коленце, почище первого. Элис задумала открыть свое собственное ателье моды и обратилась за ссудой в банк. И Хэксли, и Стоттерты, были предпринимателями, так что этот шаг Элис они только приветствовали, втайне надеясь, что им не придется содержать ее в старости. Элис было всего двадцать пять, как сейчас Минни, и она была страсть как хороша. Ссуду ей утвердили, и она пришла в Национальный Банк Ливерпуля, чтобы подписать контракт. Ее пригласили к старшему менеджеру банка Джорджу Хэйвуду, и тот немедленного потерял от нее голову. И не только голову, но и место. Дело было в том, что Джордж Хэйвуд был женат. Правда, уже лет десять как они не жили с женой, дочерью американского угольного магната. Мало того, его благоверная вернулась к себе в Штаты, и чем она там занималась, Джордж Хэйвуд не имел ни малейшего представления. Детей у них не было. Элис влюбилась – в первый раз в жизни, и, таким образом, вляпалась во второй скандал, хуже первого. А хуже он был потому, что Джордж Хэйвуд был не просто менеджером, но и младшим братом владельца банка, то есть фигурой в Ливерпульском обществе довольно известной. Хэйвуд снял особняк в центре Ливерпуля, в котором Элис устроила ателье мод и наняла несколько мастериц и швей. Но из-за скандала дело застопорилось и шло ни шатко ни валко. Несмотря на семейные связи, Джорджу Хэйвуду пришлось уйти в отставку, собственных средств у него было мало, отец вычеркнул его из завещания. Через пять лет он умер от сердечного приступа, и тетя Элис в возрасте тридцати лет осталась горевать совершенно одна. Однако, по мере того, как память об этом скандале выцветала из памяти «людей общества», дела модного дома Элис пошли в гору. Она обладала отменным вкусом, и у нее шили наряды по самым свежим парижским выкройкам. Ее клиентура постепенно обрастала известными в обществе именами и, казалось, тетя Элис в зрелом тридцатипятилетнем возрасте, наконец-то, добилась респектабельности. Ее собственная семья и Стоттерты стали время от времени включать ее в списки приглашенных на семейные торжества, но тетя Элис снова всех удивила. Правда, жизнь ее многому научила, так что ее последняя экстравагантность была известна лишь узкому семейному кругу, но этого было достаточно, чтобы приглашения родственников мгновенно иссякли: Элис «завела роман» со своим садовником. Мало того, что это был человек не их круга, так он еще был на десять лет моложе! Единственное, что как-то облегчало положение, так это то, что тетя Элис оставалась бездетной вдовой. Но даже и это смягчающее обстоятельство оказалось неприемлемым для строгой Эдит, и общение Стоттертов с тетей Элис ограничивалось рождественскими открытками и пирогом с корицей. И вот теперь именно к этой скандальной тетушке и решила отправиться Минни за недостающей информацией. Она уже поняла, что за день перед свадьбой и, самое главное, обручением Макса, никто ей дома перечить не будет. Поэтому, приняв решение и успокоившись, несмотря на пережитое, Минни мирно уснула в ожидании завтрашнего дня, которые должен будут открыть ей самое сокровенное. А в это время в Ланкаширском Болтоне, ускользнув от семейства, занятого приготовлениями к субботнему торжеству, и заперевшись в своей комнате, сидел за своим рабочим столом лейтенант Артур Рострон. Закрыв лицо руками и еле заметно покачивая головой он мучительно думал: «Боже мой, что же я наделал! Разве я имел на это право?!»