когда встает солнце

Холодно и мокро, тесно и неприятно, мерзко и отвратительно. Всё плывет, дважды расширяется, а кровь в венах застыла. Ей тяжело в таком теле, неспособное к количеству яда. Оно пытается бороться, не сдается и прямо шагает в лицо к смертельной участи. Ноги подкашиваются и падают на холодный кафельный пол, который уже недели три грязный. Мозг отказывается сотрудничать с интересами физических способностей организма, понимая всю абсурдность, но он еще не готов полностью отключиться. Эйфория, вот она. Прям рукой подать и крепко кинуться к влажным мечтам. Мысли переполняются великолепием. Голубое небо, зеленая трава, приятный ветер — все такое знакомое, но Достоевский давно не видел удовольствия — хотя, последняя доза была шесть часов назад, но казалось что все три года. Он тянется в руки к этим мыслям, бросая твердый вызов самому себе, давшему надежду на хорошее настоящее. Рядом с природными прелестями присутствует скамейка, а на ней незнакомец. Он легко смотрит вперед. Ничего не обращало внимание на существование Фёдора, но оно ему и не нужно. Незнакомец похлопал по месту рядом с собой. Достоевский удивился: неужто приглашение было адресовано ему. Но он не испугался и смело пошел вперед сутулой походкой. Все искажалось, но на это наш любитель прелестей не обращал внимание. Он сел рядом с таинственной персоной. Запах. Такой цветочный и пропитанный чем-то приторным, но безумно приятным. Образ незнакомца еще не складывался в уме Достоевского. Только худощавая фигура всплыла, словно чистый холст, позволявший дорисовать кого угодно (только было бы кого). — Как дела? — произнес незнакомец. Голос был тихим и успокаивающим, как колыбельная. — Думаю, могло быть лучше, — Фёдор никогда не был настолько разговорчивым. На этот вопрос можно было дать однословный ответ, а тут выдавил все четыре. Ему не хватало общения, может поэтому эти отвратительные препараты выдали ему человека. — А что такое, — без вопроса проговорил незнакомец. Он невежливо смотрел вперед, до сих пор не обращая внимания на собеседника, — разве ты не сам втянул себя в это? — О чем ты? — Ты прекрасно понимаешь, — наконец обернулся и посмотрел разочарованным взглядом. Глаза были готовы вот-вот расплакаться от жалкого состояния Достоевского. — Тебе нужна помощь. — Нет, я сам справлюсь, — расслабленно и флегматично прошипел Фёдор, опуская взгляд на погрызенный ноготь. Он был в высохшей крови. — Я всегда умел и сейчас справлюсь. — Нет, ты не прав. Ты никогда не умел и безумно слаб. — Тебе не знать. Меня никто не поймет, — он продолжал держать свою упорную маску сильного человека. Он даже боялся ее снять и оголить себя перед своим разумом. — Конечно. Ты не способен понять себя, а окружающим это и подавно не дано. — Заткнись. Конечно, это было безумно грубо к себе — только еще и чертовски правдиво. Но он привык — в конце концов, Достоевский завел себя в тупик сам. Незнакомец послушно замолчал и снова начал смотреть на уходящие облака. Небо продолжало был голубым. Тепло и сухо, просторно и приятно, свободно и слащаво. Вокруг четко и гладко видно глазу. Но это не может длиться вечно. Всё снова становится гнилым и бестолковым. Снова это холод. Снова все эти омерзительные ощущения, всплывавшие некоторое время назад. Все снова возвращается и встает на круги своя. Достоевскому не нравится: он не хочет снова ту пустоту и холод, он хочет снова к тому раздражающему незнакомцу. Даже там лучше, в месте, где с ним не согласны. Он готов на все, лишь бы уйти отсюда прочь — будь это хоть другим концом света. Сил больше не осталось. Тело полностью поглощено усталостью и находится под давлением препаратов. — Я действительно слаб и беспомощен? — задал самому себе Федор вслух, хоть еле слышал свой неприятно осипший голос, что тут говорить об окружении. Только он и без слуха знал что творилось вокруг: тихая и темная квартира, где выключен весь свет — он ему не нужен, так зачем платить —, маленькая кухня, пропахшая кровью, шприцы, которые бездельно валяются на каждом углу. Все слишком приелось к Достоевскому и теперь бесшумно отдает в голове. Фёдору было мерзко от себя: от взмокшего тела, худых, непослушных ног, тонких запястий, с беспорядочными порезами и следами колотых вен. — Он был прав. Ещё как прав. «Щенок, слабый мудак, да что б ты сдох, тварь ебучая» — мысли Достоевского только и делали, что крутились вокруг оскорблений себя. Нет, Фёдор не хотел умирать, он хочет жить, ещё как. Просто другого выхода он и не видел. Как выбраться из этого дерьма, он по горло погряз в нем. Наркотики — это дело не на один день забыться. Слабый человек с легкостью в нем погрязнет, а потом не сможет выбраться, если понадобится. Все слишком сложно, человек сложен, его строение сложно. Зависимость и характеризуется, как самое утопающее чувство. Все люди являются противниками своих мыслей, и Фёдор не есть исключение. Он напролом идет против себя, пытаясь встать на ноги — в прямом смысле. Из губ летит грубый мат, а рот пересох от жажды. Ужасное состояние, но Фёдору оно было знакомо. Он не первый день в этом дерьме и не неделю, а ведь хотелось бы. Наверное, было бы легче вырваться из цепей наркотиков, будь он новичком в этом деле, но нет. Ноги до бёдер грязны этим ядом, а все остальное не слушается. Черт возьми, как усмирить себя и свой пыл. Он готов громко закричать в телефон с несчастным «окей гугл» и беспомощно рассказывать о всех вопросах, зная, что помощь ему не окажет даже интернет. Ухватившись за край кухонного стола, Достоевский смог подняться на ноги. Но те не хотели слушаться того, кто их предал и кинул на произвол судьбы со скудным «мне не важно мое здоровье». Но руки оставались подвластны разуму, хоть и не как раньше. Они помогли перебраться с темной кухни, на еще более мрачную комнату. Всё на своих местах. Честно, Фёдор был бы рад, если бы заглянул вор. Только, наверное, он с испугу там и подох бы. А кто ожидает трезвого вида у конченого наркомана. Достоевский позволил рукам отпустить себя на мягкую, к удивлению, кровать —а может та казалось такой из-за твердого пола, на котором Фёдор лежал достаточно времени. Глухой вдох вывалился и резко оборвался стоном боли. Причиной этому был копчик. Не стоит лежать на холодных поверхностях, будь вы хоть депутатом или объёбанным Фёдором. Организм просил воды. О еде даже мечт не было — слишком недосягаемо. В квартире всегда где-то найдется очередная доза, но не элементарная еда: хлеб, молоко, сыр, яйца. Как долго он будет отходить от очередного приема яда? Фёдор сам не знал, если только с надеждой догадывался. Нет, поесть нужно было. И очень в срочном времени. Новый наплыв приятных ощущений от наркотиков хочется, а вот чтобы тело сломалось под ними — нет. На старой тумбе послушно лежало двести рублей, обещано оставленные соседкой. Она была молодой девушкой — около двадцати восьми лет — кажется, только окончила учебу на фармацевта и осваивается в новой взрослой жизни. Звали, вроде, по памяти Фёдора Агата. Иногда захаживала к Достоевскому, а тот стыдливо прятал шприцы за кружкой с сахаром. Девушка была не тупа, все понимала ведь, только как помочь юноше она не знала. Могла сесть рядом с Фёдором и гладить по волосам, давая надежду на дружескую ласку. Тот только давился слюнями и послушно лежал. — И зачем тебе это, — начинала она монотонным голосом, продолжая поглаживать запутавшиеся и немытые волосы, — занимаешься не тем. Федор тогда и взаправду думал, что та верит его спрятанным шприцам. Умна и наблюдательна. Она всяко оставляла несколько сотен рублей, на «экстренный случай». Могла реже принести пирожки, но, честно говоря, те были не очень — Фёдор сам убедился, однажды попробовав после привычной дозы. Редко, потому что, наверное, сама понимала что готовит не ахти. Признаться, может она и была дружеской фигурой для Достоевского, которую он не получал. Может он бы нам ответил, только сам не понимает термина «друг». Кто это, зачем и почему? Фёдору только восемнадцать, а он почетный наркоман. Грамота, которой не нужно гордиться и ставить на полочку в прихожей. Ее нужно глубоко прятать, но сложно. Тяжелые круги под глазами, бледное лицо и выступающие вены все выдавали с потрохами. Он снова приглушил желание поесть, обговаривая это тем, что хочет к незнакомцу. Безликий чем-то зацепил Фёдора, раз тот жаждал снова увидеть его в голове. Наполненный шприц. Мягкая кожа. Готово. Два действия, а удовольствия полные штаны. Сонливо и снова мерзко. Но уже не от окружающей среды, а только из-за себя. Достоевский устал напоминать себе насколько грязен, смазлив, беден и ужасен личностью. Только вот приходилось каждый раз, ощущая это перед эйфорией. Подумать только. Фёдор когда-то ощущал это счастье. Нет, сейчас мы не об иллюзионном счастье, созданным наркотой, а о настоящем. Мозг явно не глуп и не стал бы брать что-то из воздуха: определенно такое счастье раньше ощущал Достоевский. Только из-за пагубного действия примесей Фёдор не сможет вспомнить когда. Образ незнакомца снова всплыл, но уже в другом ключе. Вокруг было так же тихо и светло. Облака, силуэт, деревья, ветер — созданное разумом казалось ощутимым. Незнакомец продолжал сидеть на скамейке и, кажется, что-то напевал себе под нос. — Снова ты, — внезапно и холодно проговорил сидящий, — кончай. — Не тебе решать, — огрызнулся Фёдор, приближаясь и садясь на скамейку без приглашения. Царило спокойствие и это явно то, что требует Достоевский сейчас. Ему легче снова влить в себя примеси героина и всякой дешевой брехни, чем встать, умыться и аккуратно начать приводить жизнь в порядок. Но это так не работает — дураку известно. Время в этом месте никак не измерялось, но на деле прошло около двух часов. День был таким же для всех: у кого — тренировки, у кого — работа. Но в пространстве разума Фёдора юноши просидели в тишине, кажется, ровно тридцать секунд. Только это удовольствие оборвала внешняя боль. Она яро разнеслась по голове, позже перейдя к телу. А оно само, тело, не хотело слушаться. Ясно дело носитель измучил его, что то уже не смогло нести такое количество введенных веществ.

***

Громкий звук. Шорох. Грохот. Испуг. Все, что тогда смогла ощутить та самая соседка Достоевского. Она, кажется, сразу смогла прийти к выводу и умудриться выбежать из квартиры так быстро, насколько это возможно. Из рук доносился звук ржавых запасных ключей, а лицо несло понимание ситуации. Картина была не из лучших: бледный цвет кожи соседа стал синюшным, усложненное дыхание и стоны, еле доносившиеся изо рта, сузившиеся зрачки, а самым видимым симптомом была пена, сочившаяся из губ. Ужасный вид бедного подростка. Достоевскому безумно повезло. Соседка гордо отучилась на фармацевта и знала тонкости своего дела. Быстро набрав номер знакомого специалиста нарколога. Объяснив всю ситуацию, Агата принялась за попытки привести в чувства Достоевского. Проверив дыхание, она начала приводить того в чувства: сначала легко потрясла за плечи, а позже уже обтирать грудину. Ничего не помогало. Паника над юной фармацевткой не смогла восторжествовать. Та хоть и была юна, но точно следовала указаниям из первой помощи, даже если они и не подходили. Долго мучаться не пришлось. Специалист приехал за счастливые пятнадцать минут и взялся за свою работу.

***

Достаточно светло. Головная боль до сих пор кутала мозг. Глаза бестолково слипались, а руки, не двигаясь, лежали под капельницами. Воздух в палате был свеж, за счет открытого окна и кондиционера, висевшего в углу комнаты. Силуэты с каждой секундой становились точнее: одна мужская фигура жестикулировала и объясняла другой, женской, фигуре. Из разговора было сложно что-то понять. Всё звучало, будто прошло через десятки метров воды. Сознание начало брать вверх, и глаза продолжали попытки открыться до конца. Голоса становились чётче, а руки властно начали слушаться. — Передозировки никогда бесследно не сказываются на организме, а в особенности на почках, сердце и головном мозге, — слова полностью стали понятны. Эти слова принадлежали высокому мужчине, державшем в руках объемные бумаги и одетому в медицинский халат. Скорее всего, он являлся врачом. Волосы были темными и убраны назад, только редко вываливались черные прядки. Высокий, строгий — так можно было описать двумя словами. Он не стал глумиться над женщиной и попросил ту подойти поближе, но заметил очнувшегося подростка. Видимо, прервав свои изначальные желания, мужчина подошел к Достоевскому и мягко улыбнулся углами губ. — Проснулся-таки. Знакомая Агата так же повернулась к соседу и подошла вплотную к кровати. На это они оба получили холодный взгляд из-под ломившихся волос. — Могу смело тебя поздравить, дорогой, — всем людям в палате (их было только трое, считая самого врача) было ясно, что это открытый сарказм, но он сопровождался разочарованной улыбкой. — Тебе безумно повезло. Не каждый организм, похожий на твой, способен выдержать передозировку. Тогда до Фёдора начало доходить. Тот образ незнакомца снова влился в голову, а темнота начала вновь заполнятся. Соседка села рядом к Достоевскому. Последний занервничал. Она, наверное, больше не захочет больше с ним контактировать, но при этом почему-то помогла. — Итак, молодой человек, — Агата всегда говорила аккуратно, будто давая вникнуть в каждое слово, и с мягким тембром. Слушать ее являлось одним наслаждением для ушей. Не фармацевт, а целая писательница и актриса! — Дай мне обещание, что больше таких замашек не будет. Это безумно пагубно вредит твоему хрупкому телу, — врач подтвердил слова собеседницы кивком. — Все верно, — подметил мужчина, — тебе еще и крупно повезло с Агатой. Она смогла быстро среагировать и вести себя достаточно профессионально. Сама женщина хрупко посмеялась и схватила холодную руку Достоевского. — Хоть мы и не достаточно близки, но, думаю, ты хороший малый и способен на большее, нежели обычное валяние дурака своей наркотой, — она перешла на свой повседневный тон, без изысканий, но все так же с той мягкой усмешкой в голосе. — Я готова помочь, раз у меня есть возможность. Не упускай её Достоевский опустил взгляд и покраснел. Он давно не общался с людьми и видел их не так много, в силу своей зависимости. Обычный разговор его утомлял, но он был безумно благодарен соседке и смог сказать тихое спасибо, на что врач и сама женщина искренне усмехнулись. — Ох, совсем забыл, — неловко протянул врач, потирая затылок, — я твой лечащий врач. Меня зовут Огай Мори, можешь просто Мори, — медленно проговорил представившийся. — Приятно, — тихо сказал Достоевский и продолжил смотреть на свое запястье с воткнутой иглой. День сам по себе был хорош. Только изредка темные облака могли прикрыть солнце, но не более. Был он хорош не поэтому, а потому, что Фёдор был рад поговорить с кем-то, кроме того самого незнакомца, выстроившемся в голове. Зачем он запомнился, если даже лица не было. А может и было, только сам Достоевский не помнил точных черт. Тепло окутало временно желудок темноволосого и томно засело в нём от атмосферы. Его лечащий врач и соседка что-то бурно обсуждали: наверное, нужно было уладить документацию. Достоевский бы вмешался, только сам не понимал как глумиться над всеми этими важными бумажками. Оно и не надо. Врач настоял на том, чтобы сейчас ни о чем не думать. Мозгу нелегко пришлось, а тут еще ему впихнут какую-то несусветную чушь о документах для реабилитации в наркологии. — Извините, Агата, — внезапно для себя робко подозвал Фёдор. Соседка была рада, что Достоевский позволил себе обратиться к ней, ведь раньше этого не делал. — Что-то случилось? — пришла на отклик светловолосая Агата. — Я действительно благодарен за вашу помощь, — Достоевскому часто было сложно смотреть в глаза собеседнику, и этот случай не исключение. — Я оправдаю ваши ожидания от лечения. Агата звонко рассмеялась, а позже остановила взгляд на голове Достоевского. — Фёдор, ты для меня как младший брат. Я рада, что могу помочь тебе. Как сказано было раннее, соседка была девушкой умной и образованной. Её слова расслабили Достоевского и смогли заставить его поднять глаза на улыбку собеседницы. Он никогда не был везунчиком, но в этот раз удача на его стороне.