когда встает солнце

Легко. Пока легко. Но желание вколоть в себя дрянь не способна покинуть голову Достоевского. Он борется. Нет, они борются. Голова снова вспоминает тот стыдливый образ раздражающего незнакомца. Расписание в необычной больнице было тяжким для нелюдимого Фёдора. Повсюду работники, лечащиеся, люди, посещающие их — огромный стресс и страх. До этого в жизни не было какого-то расписания — он попросту этого не желал, да и тратить чернила незачем: все равно ведь не будет следовать ему. Школа стала последней причиной для волнений. Его отчислили, но документы всё так же лежат на столе у директора. У Достоевского нет сил. Их и никогда не было. Он редко беспокоился о себе. Минутные эйфории стоили каждую клетку мозга и секунды жизни. Его это не касалось. Фёдор просто воспринимал это данным Богом. Он не просил его об этом, он не умолял Всевышнего даровать ему жизнь — Достоевский ничего не просил, но ему дали. Может, дальше, за гранью жизни, есть еще мир, где все будут покоиться после жизненных мук. А вдруг жизнь это и есть подземный ад, где землей является Вселенной, а планета внутри её? Все может быть. В таком случае, Фёдор будет не против наложить на себя руки и выйти за границы, построенные самими людьми. Но появилась ниточка между этими гранями — Агата. Она помогла, а это значит, что ей небезразлично. Она беспокоится и потратила силы, чтобы уделить внимание наркоману. А тот, в таком случае, должен ответно его дать. Негоже так поступать с дамами. Достоевский поставил задачу перед собой — полное излечение. Возможно ли это? Нет. Скажут ли об этом Достоевскому? Нет. Наркологическая зависимость возникает на психологическом уровне. А он безумно сложен. Потеря контроля над своей жизнью и силы волей над употреблением оставляет тяжкий след. Социальная жизнь рушится. Возможно, есть у кого-то известие о цепочке состояния употребления: всё берётся из-за психологических проблем и сложности их решения, тут-то и возникает некий выход в лице психоактивных веществ. Одна  из особенностей наркомании в том, что она как патологическое состояние в определенной степени необратима, и часть произошедших в организме негативных изменений остается навсегда,  как хронические заболевания.

***

Первым делом, после ухода Агаты, с Фёдором провёл беседу психолог. Диалог был непринуждённым, лёгким, не затрагивал тяжёлые темы и давние события. Все работники, прилежавшие к Достоевскому, понимали его положение и состояние. Прийти в себя после передозировки нелегко, особенно имея такое изношенное тело. Достоевский был хорошим слушателем и подолгу молчал, давая высказаться собеседнику, не доверял, но в этот раз Фёдор открылся психологу. Позволил тому узнать маленькие детали в своей личности. Держать при себе свои проблемы было обыденным, но из-за этого возрастало ощущение, что он не умеет чувствовать. Он слишком долго хранил всё в себе, боясь получить нож в спину, но сейчас что-либо чувствовать хотелось. Прошлый опыт слишком сильно сказался. Фёдор хотел знать, что такой же как все: он умеет привязываться, умеет любить, умеет прощать, умеет желать месть. Он тоже хочет получать радость от эмоций, а не исключительную горечь, хочет быть таким как все. Темноволосому нравилось общаться с психологом. Тот оказывал образ действительно интересующегося человека. Слушал Фёдора об его самочувствии и прочих делах. Достоевский рассказал, что ему больше нравится чёрный хлеб, чем белый, рассказал, как сильно любит зелёный чай, рассказал о своих предпочтениях в носках. Врач лишь изредка извинялся, попутно строча что-то к себе в маленький блокнотик. Психолог сделал выводы исключительно для себя, позже пересказав их врачу Достоевского. Мори, стоявший за дверью, получил нужную информацию и только кивнул бывшему собеседнику, как бы давая разрешение уже покинуть палату. На Достоевском была лишь больничная одежда. Не те огромные штаны, нелепо свисающие на костлявых бёдрах, и помятая серая футболка. Ему нравилось что позаботились об этом, хотя это было их работой. Но он рад, что имеет место у кого-то в голове. Мори аккуратно шагнул к кровати подопечного и протянул заранее напечатанный листик с распорядком дня, чтобы легче было ориентироваться. С семи до восьми был подъём и гигиенические процедуры. Возможно, будет сложновато вставать, но Достоевскому было всё это в новизну, соответственно очень интересно. В восемь начинался завтрак, и длился он до девяти. Пятнадцать минут прогулки, а позже обход, кинезотерапия, физиопроцедуры. Почти весь день был забит различными занятиями в пользу улучшения состояния пациентов. Фёдору всё очень нравилось. Мысль о том, что будет что-то новое будоражило, а мозг требовал побыстрее обойти все кабинеты, несмотря на свою боязнь новых знакомств. Все-таки Достоевский поставил перед собой цель и готов придерживаться её. Время близилось к полудню. По расписанию должен был быть обед. — Тебе его принесут, — проговорил Мори, понимая, как тщательно его пациент изучает новое расписание, — ты не в том состоянии, чтобы самостоятельно идти. Фёдор молча кивнул и продолжил бегать глазами по листку. — Вижу, тебе интересно? — спросил врач. — Вполне, — коротко отрезал Достоевский, не отрываясь. — Рад. Мы все надеемся, что ты в скором времени пойдешь на поправку. В физическом плане. Как минимум, я поспособствую этому. Внешне Достоевский выглядел спокойным. Будто все как обычно, но внутри буря и шторм. Ему безумно приятно. Он хочет оставаться здесь вечно: тут о нем заботятся — даже если это неправда, то хотя бы очень похоже делают вид. Но он смущён даже от этого. Не хочется в ту дряхлую квартиру, пропахшую спиртом и кровью. Тут легче. Тут его любят. Тут он нужен кому-то. Он только поднял голову и кивнул со слабой улыбкой, давая понять врачу, что тот тоже на это надеется. Фёдор пока боялся разговаривать. Он здесь сказал больше трёх слов только психологу. Но, кажется, так долго не продлится. Тут всё внушает доверие, но Достоевский боится. Он боится, что давние события повторятся. Страшно до дрожи. — Позови, если что-нибудь понадобится, — улыбнулся Мори и направился к выходу. Достоевский остался один. Раньше он ненавидел это, но сейчас это приятное одиночество. Он словно маленький ребёнок, который только познаёт жизнь в восемнадцать лет. На улице светло. Конец мая. Всё почти давно зацвело и обрело яркие краски. Глаз радуется видеть это после томных цветов в тени дома. После ненамеренных голодовок желудок Достоевского не был готов к тяжёлой пище, даже если это привычная и рассчитанная больничная еда. Но сам Фёдор очень сильно хотел есть. Последнее, что находилось в его организме, так это заплесневелый любимый чёрный хлеб, приправленный ужасным запашком. Перед больным стоял поднос с едой. Медсестра, принёсшая пищу, поспешно удалилась, лишь до этого разложив приборы и салфетки перед Достоевским. Ну точно как ребёнок. Он позволил себе улыбнуться, но потрескавшиеся губы помешали ощутить всю радость ситуации, а уголки улыбки прорезались от непривычного состояния. Ему хватило для большой — насколько это возможно — улыбки только несколько тарелок с содержимым. Но не это ли был намёк на улучшение жизни? Достоевского это устраивало. Он здесь и сейчас, ему помогают. На тарелках послушно красовался овощной суп и при нем же хлеб из отрубей. С другого конца подноса виднелись кусочки нарезанных овощей с капустой сверху, а на левом углу подноса тарелка с варёными яйцами и творог. Также кисель. Глаза Фёдора засияли от разнообразия. Он игнорировал боль в желудке, намекающая есть аккуратно, и вцепился в красиво нарезанные овощи. Уж слишком те казались аккуратно уложенными. Их вид полностью был оправдан в глазах Достоевского. Овощи были свежими и начисто вымытыми. Когда с обедом было покончено, пациент ощутил сытость и жуткую боль в животе от непривычного количества еды. Глаза накрыла пелена, а голова устала и позволила телу отдохнуть. Даже поднос, всё еще стоящий перед больным, не помешал осуществить планы на поспать. Как же великолепно сейчас у Фёдора. А говорят, что изменить жизнь за один день нельзя, но почему тогда бывшему наркоману так хорошо, как не было последние пять лет? Достоевский мог не спать ночами, а позже ловить галлюцинации от недостатка сна. Ему было страшно засыпать: он оставался беззащитным и мог легко подвергнуться чьим-либо прикосновениям, даже если рядом никого нет. Этот страх был вызван не просто так, но вспоминать не хочется, когда ты сейчас, прямо в настоящий момент, так быстро смог уснуть, не приглашая в голову удручающие мысли. Фёдор часто удивлялся тому, как устроен мозг человека: удивительно, что все мы почти на восемь часов впадаем в некую кому, при этом наш разум может генерировать сны. Это было за гранью понимания Достоевского о человеческом теле. Больной никогда не дружил со своим организмом, отсюда и проблемы с восприятием себя и того, что может вытворить его мозг. Чересчур сложно. Вновь вспыли те родные, мягкие, зовущие к себе облака. Вот-вот и Фёдор провалится в них, окутается невесомыми сгустками воздуха и сумеет осуществить всё. Достоевский не понимает, но он чувствует запах зелёной травы, тёплого ветра, манящей чистоты и свежести. Эйфория. Это похоже на ту эйфорию, которую он ловит при употреблении психоактивных веществ, но в этот раз он сумел словить эту частичку радости без вреда для себя. Через сон просочилась тонкая улыбка и заставила тёмные глазки пробежать во сне. Он чувствует себя и свою уникальность в этом созданном мире. Веки открылись и взор пал на фигуру, сидящую на скамейке. Знакомый вид, только Достоевский не помнит где это он мог видеть еще одну такую же фигуру. Может пять лет назад на детской площадке, куда с радостью ходил по вечерам качаться на ржавых и скрипящих качелях? Всё может быть. В босые ноги вливались алые цветки, усыпанные везде, кажется, даже на голове самого Достоевского. Всё цветет и напоминает реальность, но разум не готов принять это. Ноги делают аккуратные шаги к безликой фигуре, на что та лишь повернула голову в левый бок. Приятное тепло и мягкое ощущение присутствия кого-то обливало темноволосого. Ему был близок данный уют. Он ощущал его ранее. Тем временем, худое тело Достоевского приближалось к знакомому незнакомцу. Скамейка была свежа и синяя, будто покрашена три минуты назад. А вдруг, если он сядет, то она действительно окажется окрашенной, а этот образ безликого решил так посмеяться над ним? Всё вокруг очередной обман и Достоевскому не стоит расслабляться? Он снова и снова ловит себя на этой мысли, но голове трудно удерживать это всё. — Садись, — тихо пробубнил незнакомец. Фёдор молча присел и начал неприлично заглядывать в лицо к фигуре, стараясь запомнить всё, чтобы вспоминать позже, в реальном мире. Но это оказалось сложнее, чем думалось. Глаза так и напряглись и впились в черты лица соседа по скамейке. Тот лишь молча смотрел непонятно вперёд. Никто из них не сказал ни слова: Достоевский потому, что будто разучился говорить, а незнакомец потому, что был просто капризный и не желал выдавливать из себя неспешную и столь нужную информацию для Достоевского. Светло. Лучи солнца пробивались через еле открывающиеся веки, а ранее тёмные глаза дали фиолетовый отблеск. Или просто так казалось. Пелена неохотно уходила, но старалась оставлять дорожки поцелуев после себя. Руки все так же неподвижно лежали под очередными капельницами, которые, видимо, поменяли медсёстры. Горло смогло издать несносный вздох и окончательно помочь глазам раскрыться. Первое что увидел Достоевский — птицы, сидящие на тонких ветках у окна больницы. Тень блёкло валялась на светлой больничной простыне. Разум ещё слаб, что бы так легко представить недавние усилия не забыть незнакомца на той «окрашенной» скамейке. Как бы сильно Фёдор ни старался, даже скулы вспомнить не смог. Сделав несколько поворотов головой, он возобновил свои воспоминания, что ему вообще снился сон. Как же тут ещё вспоминать детали образа. Не успел Фёдор отсидеть свои законные минуты после сна, как к нему ворвался в палату Мори со своей привычной и немного жутковатой улыбкой. — Время близиться к часу дня, — Огай только на миг посмотрел на свои наручные часы и снова перевёл взгляд на пациента, — тебе не помешает свежий воздух. Я сказал, чтобы к тебе прикатили кресло-коляску. Медсестра поможет тебе умыться перед выходом на прогулку. Мори ждал привычного кивка от подопечного, он его и получил. Фёдора всё устраивало. Он ждал выхода на улицу, но глаза от непривычки не так же не могли открыться и улыбнуться солнцу. Уж больно оно опечатывалось на глазах, отдающих аметистами. Обещанная медсестра подъехала с коляской через десять минут после захода Мори. Она вежливо помогла Достоевскому сесть и провела в ванную комнату, находившуюся прямо напротив индивидуальной палаты Фёдора. Вода казалось тёплой на фоне холодный и твёрдых пальцев пациента. Она волокла мокрые следы и очищала от прошлого. Достоевский изучал её, будто видел впервые. Она успокаивала взор больного, помогала насладиться моментами чистоты. Фёдор смог самостоятельно выкатиться со своими всё ещё слабыми руками, на что получил сладкий восторг сопровождающей медсестры. Пока они ехали к главному выходу, Достоевский осваивался: рассматривать каждую дверь и кабинет становилось всё интереснее, а заглядывать в полуоткрытые палаты ещё развлекательней. Каждый из пациентов жил своей жизнью и боролся с нею же. Фёдор восхищался ими: он хотел стать таким же и суметь побороть самого себя. Вены слабо пульсировали от недавних капельниц, а бледная рука свисала с подлокотника, схватывая жадные куски ветра. Медсестра была безумно аккуратна. Спрашивала о самочувствии Фёдора, но позже поняла весь оживший интерес Достоевского к окружающему миру и вовремя замолкла, дав насладиться больничными буднями, которые, по-видимому, были новыми для сидевшего пациента. Нет, он раньше бывал в больницах: повод всякий в его организме находился всегда. Будь это неудачно укусивший комар или очередная глупая аллергическая реакция, но чтобы подолгу лежать в больнице — нет. Свежий воздух тут же обнял венозное тело брюнета и монохромно продолжало впиваться в кожу. Теплота сменилась легким холодом, но солнце продолжало улыбаться сквозь дырявые облака, передавая привет через светлые лучики. Легкий ветер баловался с волосами и заставлял глаза жмуриться. Медсестра, заметив это, тут же поспешила к дорожке, укрытой тенью. Темп езды стал медленней, чем был во время выхода из больницы. Нос жадно хватал запах окружающих деревьев и кустов, выстроившихся, будто какие-то солдатики. По чистоте воздуха можно было понять, что больница находилась явно не в городе — скорее где-то в загородных участках. Только сейчас Фёдор смог разглядеть больницу извне: белое здание, с серыми вставками у колонн, держащих балкончики. Достоевский не так представлял себе это место, скорее, как психиатрическую лечебницу. Сам не понимал откуда такой стереотипный образ, но он тут же испарился при виде спокойного здания с кучей добрых работников. Эта больница явно имела огромное финансирование и попасть сюда не так легко. От осознания, Фёдор легко залился краской от смущения и новых благодарных речей к Агате. Они бродили по скромной аллее где-то пятнадцать минут. Где-то останавливались по прихоти пациента: Фёдор хотел рассмотреть каждый красивый кустик. Вокруг было немного людей. Изредка виднелись такие же коляски с пациентами, чаще — самостоятельные постояльцы. Возвращаться в душную — хотя до этого так не казалось — палату не хотелось. Этот красивый вид улицы глубоко засел, но Достоевский был благодарен и за эти пятнадцать минут. Медсестра помогла обратно сесть на свою кровать, на что получила очередное «Спасибо» от стеснительного Фёдора. Время уже полвторого. На прикроватной тумбе лежали несколько препаратов и среди них те, которые использовались внутримышечно. Мори вновь зашёл как никогда вовремя. Уж слишком тот любил быть пунктуальным. — Итак, дорогой друг, — врач податливо шагнул к штативу под капельницу, — к сожалению, у меня сейчас идёт завал с другими пациентами. Я направлю к тебе своего ассистента. Он поменяет тебе несколько препаратов и проверит твоё состояние, — Мори продолжал копошиться с штативом и наконец вытащил предидущие колбы. — Хорошо, — проговорил Достоевский, дабы сбавить эту тишину, сопровождающуюся щелчками от снятия игл. Мори ещё минуту стоял с планшетом, хмуря брови и исписывая ручкой что-то по нему. — Что ж, думаю, зайду к тебе под вечер. Не скучай, Гоголь хорош в своём деле, — Мори лишь подмигнул, как бы подыгрывая ситуации. Достоевский не успел ничего сказать, как его активный врач тут же выскочил из палаты. Наверное, настолько спешил. Как же сложна профессия врача. Много давки, так ещё и в больнице такого рода. В голову лезли недавние мысли о прогулке и то, как снова он хочет оказаться на улице. Его палата находилась на третьем этаже лечебницы. Фёдор ранее её не осматривал, но сейчас, после природных красок, она казалась ему необыкновенно спокойной и умеющей сдерживать свой формальный тон. Стены были белыми выше к потолку, а ниже — чуть окрашены в желтоватый. Свет был люминесцентный и горел, несмотря на дневное время. Добавлялись лишние отблески от окон. На тумбе послушно лежали шприцы, напоминающие о недавних дозах. По телу прошлась дрожь от омерзительных чувств к себе и своим отвратительным поступкам. Руки невольно затряслись, а ко лбу поступил пот. Из ужасных воспоминаний вывел стук в дверь. За ним и последовало извинение. Фёдор понял, что это ассистент, которого подозвал Мори. — Да? — ответил на стук Достоевский, продолжая пялиться на дверь в ожидании. — Я вхожу, — голос был мужским и очень бодрым. В палату тихо вошел высокорослый блондин, наверное, даже выше самого Фёдора, хотя тот был совсем не мал. В руках красовались ещё несколько принесённых препаратов. Он вошёл через спину, стараясь не уронить содержимое. Дверь обратно захлопнулась из-за сквозняка, создаваемым широко открытым окном. — Итак, — протянул блондин, подходя к больному. Он положил всё содержимое на тумбу и вновь, будто за своим сенсеем, начал изучать штатив под капельницу. — Меня прислал Мори. Наверное, он сказал тебе. Достоевский мог только с открытым ртом уставиться на образ ассистента своего врача. Светлые волосы были заколоты назад небрежным пучком. Везде торчали прядки чёлки с острыми кончиками. Не каждый день встретишь длинноволосого молодого человека в России, да еще и в наркологии. — Да, — единственное, что выдавил из себя Фёдор. — Ты только «да» умеешь говорить что ли? — со смехом произнес блондин, не глядя на подопечного своего наставника. — Меня Коля зовут. Из-за завала пациентов у Мори мы будем видеться чаще, так что, будь добр, запомни моё имя, — продолжая бодрым тоном, произнес Николай. Фёдор открыто рассматривал каждую его деталь: белый халат, тонкие руки с костями и венами, худые ноги из-под врачебных штанов. Чёрт, как же он хорошо виделся Достоевскому, что заставил так пялиться на себя. От него исходила какая-то светлая аура после всего — хотя, сказать честно, эту светлую ауру темноволосый видел везде после тех мест, где он побывал. Тонкие фаланги пальцев прошлись спиртовой салфеткой по бледнеющим кистям и очень профессионально воткнули иглу. Фёдор даже не заметил и продолжал удерживать взгляд, жадно впиваясь в любую маленькую деталь, умеющую рассказать о новом знакомом. — Ты Фёдор Достоевский, как я помню, — Николай возился с мусором от препаратов, всё еще не смотрев на него. — Да. — Ну же, дорогой, не говори одни «да», — а после последовал очередной смешок под шум мусора. — Расскажи что-нибудь. Сидеть и рассматривать твою медицинскую книжку я могу каждый день, а вот тебя — нет, — игриво произнёс он, наконец взглянув на тёмные глаза Достоевского. Щёки предательски закраснели от последних фраз и углублённого взгляда на поблёскивающие зрачки. Казалось, что всё вокруг замерло. И Гоголь провёл в такой позе не десять секунд, а все шестьдесят под неловкое молчание. Как назло в это время и Фёдор решил поднять взгляд, и их глаза встретились. У каждого из двоих была своя привычная реакция: Достоевский ещё больше окутало алеющее облако, а вот Гоголь усмехнулся. Видимо, такое поведение у него не впервой и заигрывание с пациентами тоже. — Красивые глаза, — уверенно произнёс ассистент под звуки капельницы. Позже бессовестно обвёл взглядом острые скулы темноволосого. — Спасибо, — кое-как выдавил Фёдор и спешил скрыть свои глаза, получившие только что комплимент. Гоголь наконец выпрямился и ухмыльнулся в обыденной позе: шея чуть сгорблена, а руки расслабленно поправляют халат. — Я посижу пока с тобой. Эта хрень быстро в тебя вольётся, а мне бегать туда-сюда не хочется, — блондин пододвинул недалеко стоящий стул и уселся рядом с кроватью Достоевского, поправляя направление иглы. Фёдор никогда не боялся уколов. Он всегда выбирал наркотики, вводящиеся внутривенно. Будто те, давали больший эффект. А в детстве и вовсе первый становился на школьную манту. Его расслаблял вид мягкой кожи, которую можно истерзать. Руки Достоевского всегда были в каких-то шрамах: будь случайные порезы в попытках приготовить поесть, либо специальный вред, заглушающий всё вокруг, а иногда оставляли след насмешки со стороны одноклассников. — Мда, твои вены и так обколоты, — не смущаясь, сказал Гоголь, теперь уже сам рассматривая всё в Фёдоре. Он аккуратно прикоснулся мягкими подушками пальцев по белой коже, сквозь которой видны фиолетовые вены, словно сами глаза живут под плотью. Проведя от начала кисти и до конца, Гоголь остановился на бывших шрамах. — Больно? — Сейчас нет, — Достоевский относился к своим следам непростой жизни очень легко. Его нельзя было вывести на эмоции, указывая на свежие походы от лезвий. А пробить на слёзы, так тем более. Гоголь принялся рассматривать уже не лицо пациента, а извилистые от шрамов руки. Он бессовестно проводил по каждому, останавливаясь на тех, которые выделялись больше. — А чего ты так? — Николай всегда был прост в общении, и Достоевский понял это сразу после выходок с неким флиртом. Гоголь продолжал без планов водить по кистям. Даже на них были мелкие царапинки, и они не были похожи на «случайность». — Ко всему ты так? — ответил вопросом на вопрос Фёдор. — Как так? — Открыто интересуешься. — А должен скрытно рыться в тёмном прошлом? — будто сейчас не Гоголь поставил Фёдора в неудобное положение, а наоборот. Лицо блондина стало до жути серьёзным и пугающим. Достоевский не ответил на вопрос медбрата. Он только повернул голову к стороне окна, показывая, что больше не намерен продолжать диалог. Нет, ему не было жалко рассказать эту грустную историю жизни, но он не хотел казаться нытиком или что-то в этом роде. Он должен держать планку безразличного человека, даже после таких выходок Гоголя. — Хорошо, я понял, — привычный весёлый тон вернулся к Николаю, и он встал для того, что бы поменять очередную капельницу. Достоевский не заметил как первая быстро «испарилась». Он продолжил рассматривать вид из окна. Нет, он рассмотрел его ещё давно, его просто смутило поведение Гоголя. Вроде до этого никогда не смущали вопросы о порезах, но сейчас другая ситуация: Николай так и тянется получить язвительный ответ от Достоевского, выводя того. — Обиделся что ли? — усмехнувшись, он продолжил копошиться и читал каждую таблетку. — Нет. — Вот и отлично. Это, должно быть, последняя, — он прошёлся по предидущим действиям и вновь схватился за худую руку. Пальцы ловко прошлись по венам — их не пришлось искать. Достоевского это расслабляло, а особенно длинные и холодные пальцы его нового медбрата. — Этот вводится дольше, но, думаю, просижу с тобой. Тут у тебя несколько рецептов, смогу изучить их поглубже, — невозмутимо произнёс блондин и взял в руки исписанную бумажку. Достоевский ничего не ответил и даже не повернулся к ассистенту. Кажется, Гоголю и вправду было всё равно какая неловкая ситуация произошла у них минуту назад. А это почему-то всё-таки задело Фёдора. — Те, которые трогал последними, они от одноклассников, — на одном вздохе проговорил темноволосый, стыдясь посмотреть на медбрата. — Ты можешь не говорить, раз не хоч— — А эти, — он показал на более маленькие, — они от меня самого. — Понял, — Гоголь был сначала удивлён, но позже выдавил мягкую улыбку, заставив Достоевского наконец посмотреть на блондина. — Ты молодчинка, — неожиданно для обоих добавил Николай. От последних слов стало как-то тепло и приятно. Достоевский принялся рассматривать свои руки, в которые поступали очередные препараты. — Ближайший час будет тихий час. Ты спал недавно, не хочешь прогуляться по больнице? — предложил Гоголь. — Можно? — Да, определённо, — с улыбкой произнёс Николай, скрещивая руки.