когда встает солнце

За несколько прошедших недель Гоголь и Достоевский сблизились. Даже очень. Сейчас не было чем-то едким высказаться в адрес, просто в шутку, а Федора такое не задевало, больше не задевало. Гоголевское поведение непростое: он казался взрослым и совершенно обдуманным человеком, с образованием, связями и неким цинизмом, возможно. Но сейчас все первоначальное мнение Достоевского опровергается все больше и больше инфантильным поведением старшего, хотя, можно ли это назвать инфантильностью? Скорее нет. Проявляется по-разному: забыл помыть посуду, забыл снять обувь, забыл помыться и поесть… Федора это немного удивляло, ведь он такой взрослый, казался. Сейчас больше похож на испуганного мальчика с заезженными шутками. Достоевский соврет, если скажет, что его это бесит: Коля в такие моменты искренен. Они могли по вечерам лежать и смотреть фильмы, читать книги, старший рассказывал различные истории, пока другой внимательно вслушивался в каждую деталь, не желая что-либо упускать. Каждая мелочь сидела в душе. В последнее время Федор не выезжал в город, только Коля. Тот спрашивал, хочет ли он, но Достоевский туго отказывался, скидывая на слабость. Кстати о слабости. Самочувствие Феди улучшалось, что не могло не радовать. Гоголь замечал это, но молчал, чтобы не останавливаться. Младший даже вес набрал и гематомы на руках, ногах заживают. В тот вечер Коля не сумел. Он потух и не смог сказать, что же чувствует к приятелю. Он боялся, а еще сильнее пугался того, что он боялся. Бояться многих вещей нормально - бояться того, что ты слаб - уже нет. Честно, будь они немного в других отношениях, все было бы куда лучше: нет обязательств Гоголя, как врача, а Федора, как пациента. Наверное, это и сковывало. — Федя, — Коля немного похлопывал по месту на диване рядом с собой, зазывая к себе. Услышав глухое «мм», он сделал глубоких вдох и выдох. Достоевский выглядел немного растрепанно: его почти всегда мало волновал внешний вид, но сейчас особенно. — Я хотел сказать, что… — горло, кажется, осушилось полностью, сердце выбилось из ритма, а адреналин так нахлынул в кровь. Федя смотрел, будто ребенок, хлопая немного равнодушными глазами, — мне надо уехать. «Вот черт. Придурок ты Коля». — Куда? — только сейчас Достоевский стал выглядеть намного больше озабоченным, — надолго? — Я…— глубоко вздохнул, — на неделю. Младший начал мять край кофты, немного волнуясь. — Слушай, Федя- Все это так бесило. Все чертовски раздражало Федора, который почти вышел на плато, но не мог удерживать эти моменты. Он слишком прилип, слишком понадеялся, но был действительно благодарен своему другу. Достоевский моментально перебил его: — Нет, сейчас я скажу. Я доставляю тебе много неудобств. Я знаю насчет своей реабилитации уже достаточно, чтобы выйти во взрослую жизнь. У меня есть квартира и я смогу там жить, устроиться на работу и в конце концов устроить себя. — Эй… — Хватит, — он был уверен, как никогда, — я благодарен за то, что ты мне дал. В скором времени я смогу прислать деньги, которые я занимал во время проживания у тебя. Просто скинь свой счет и все непременно прийдет туда. Больно. Ох, как же Коле больно. Раскидать все к чертям, взять за холодную руку, впиться губами в чужие и сказать, что не хочет терять - было запредельными вещами. Он знал, что Федя сможет, а еще он знал, что его это бесит: Достоевский больше не будет зависим от него. Гоголь лишь направил свой взгляд вниз и выдохнул. За это время Достоевский успел унять свою уверенность. Сев рядом и немного пододвинувшись к другу, он смог мягким голосом уверить его. В чем - не знал он сам: — Мы оба знаем, что я смогу. Прости, что был назойлив. Стоило сделать все раньше, а не заходить так далеко, — непривычно схватил чужую руку и прижал к своей груди, — Коль, только обещай, что мы будем общаться. Неподдельная искренность в голосе у младшего отзывалась теплотой и горечью одновременно. Это было чем-то ожидаемым от Федора, более чем. Он не из тех, кто будет зависеть от кого-то, не из тех, кто позволит управлять собой, не из тех, кто привязывается к кому-то, наверное. Гоголь думал, что он такой, думал, что человек с большой буквы, а все его чувства подделка и он самый железный и холодный циник на всей земле, но это было не так. — Да. * Переезд всегда сложно, каким бы он не был. Достоевский ждал и нет одновременно. Он знал, что держит у себя в голове, а вот Коля - нет. Было легче предугадать мысли цветка, нежели Достоевского. Одновременно так открыт и закрыт: скромный, тихий, паинька, но… Он силен в своих мыслях и всегда был уверен в себе, нет, в своих знаниях и осведомленности. Именно это знание о нем давало Гоголю мысль, что у него определенно есть план, который сможет помогать ему длительное время оставаться на плаву. Только вот Коле в голову не могло полезть то, как быстро он сможет узнать план своего друга. — Федя! — высокий парень окрикнул его, стоя у подъезда дома, где находилась квартира Достоевского. Был, наверное, как все, за исключением волос: такой же редкий любитель пепельного блонда, только отличало его от Гоголя ухоженность. Было видно, что парень в трепетных отношениях со своим внешним видом, но еще более в трепетных с Достоевским, который так же радостно махал в ответ с пассажирского сиденья, будучи рядом с Колей. — Кто это? — Ваня, — уверенно проговорил младший, не переставая улыбаться, — после нашего разговора я посчитал нужным найтись с ним и…— взял небольшую паузу, — уладить наши отношения. Он мил со мной. Между ними повисла тишина. Казалось, что Федя сейчас услышит вопль, рвавшийся с блондина, который яро пытался скривить свою физиономию на понимающую, без негатива и совершенно недобрых мыслей на Ваню. — Расслабься Коль, — он чуть усмехнулся, — ты очень важен для меня. В глаза был отблеск чуть фиолетового цвета, который так же уверенно колыхнулся, как и сам обладатель этих прекрасных глаз. Он лишь повернулся к Гоголю и улыбнулся. Позже быстро выскочил из машины, торопясь к другу. Федор смог тихо перед выходом сказать, что Гоголь особенный для него, но этого уже тот не услышал, почти взрываясь от непонятного чувства. Они казались такими счастливыми? В плане, что Достоевский казался счастливым без Гоголя. В последнее самым краем наслаждений Федора был Николай, который с особой нежностью приковывал другого, но не заметил, что сам запутался в этих цепях. * Ночь. Ночь всегда хороша, но без мыслей. Когда ты можешь просто чисто полежать, осматриваясь в темной комнате. Ночь для Гоголя была особенной: курить, немного выпивать и веселиться ночью было чем-то особенным, но не сейчас. Не сейчас, когда нет времени на себя, лишь… Федя. Что он делает? Веселится со своим Гончаровым, что же еще. Временами Коля привставал, хлопал себя по щекам и пытался прийти в сознание. А если бы он был со мной? Ему было бы лучше, правда. Почему он не со мной? Почему Ваня? Эти мысли были такими отягощающими. Казалось, еще чуть-чуть и голова взорвется от… ревности. Вот черт, она взорвется от ревности, которую он никогда не испытывал. Парадокс. Его всего охватывала блядская ревность, которая не желала покидать ночами. Бессонница становилась тяжелее, организму было сложнее, а бедный Коля мог лишь болезненно стонать от своего бессилия. Мудак. Мудак этот Гончаров. Вот бы… Очень сильно потрепав свои волосы и громко вскрикнув нецензурное «блять», Коля резко встал с кровати. Лучшим решением было все это прекратить, рассказав Достоевскому. Все эти знаки давали, что Федору тоже не совсем все равно на своего друга, а в его ориентации сомнений уже не было. Просто оставалось признаться и все. Всего лишь. На часах два ночи, а в голове все семь утра - время для бодрствования. Гоголь был полон энтузиазма завалиться к Феде и плакать у ног о любви. Любви. Любовь? Разве это она. Разве это не зависимость, нездоровая зависимость, перерастающая в жуткую агрессию и ревность. Определенно да, но это было так тяжело признать, особенно такому жалкому, как Коля. Дожидаться утра было тяжелее, чем само признание. Следующие пятнадцать минут Гоголь трепетно думал о Достоевском, о его руках и внимании - он думал только о нем. Нет. Осознание приходит, что это ненормально и с этим определенно стоит что-то делать, а не глухо материться у себя дома. О доме можно поговорить. После переезда Достоевского, Гоголь не смог находиться наедине с дачным участком и вновь перебрался в квартиру на окраине города с немного расслабляющим видом. Хлам хламом, но как есть. Комнатка отзывалась не лучшими воспоминаниями, но это было более эффективным, чем дом, в котором все напоминало о нем. Честно, Коля уже давно признал, что виноват во всем только он, хоть и у него от зубов отскакивало правило «в ссоре нет одного виноватого». В такие моменты все рациональные и мудрые высказывания забываются. Это все так раздражает: эти чувства, мысли, сам Федя. Почему он. Почему такой притягательный, обаятельный и по-своему особенно странный. Он именно из тех людей, с кем определено хочется находиться. Если бы сейчас Колю попросили описать Достоевского, он бы непременно ответил так: — Красивый, прямой и строг. Есть в нем что-то, что заставляет следовать за ним. Волосы необыкновенные, не как у всех, а руки обволакивают лучше чем самые нежные крема. Голос чуть низок и хриплый, заставляет вслушиваться и наслаждаться редкой речью. Весь Достоевский лился на человека очень странным ощущением. Тот, к кому ты привяжешься самым первыми будешь следовать. Именно так бы ответил Коля и не ошибался бы: у него особенная чуйка на людей со своими методами. Гоголю оставалось лишь крепко схватить телефон и в надежде написать Достоевскому краткое «я скучаю», «могу приехать?», «как ты?» или же «я мудак». Да. Мудаком здесь был только самый, казалось бы, старший. Но вместо это всего он написал лишь базовое. «Привет» 02:13 Коля не надеется, что тот ответит ему быстро. Все-таки ночь, все спят, особенно Достоевский, все эти дела и… «Привет» 02:14 — Слава Всевышнему, да всем слава блять, — вырвалось громко у зажавшегося блондина с одной головой на руке. Думать долго не пришлось, что же написать. Было очевидно. «Чего не спишь?» 02:14 «Я на ночной смене» 02:14 Ночная смена? Федор собирался устроиться на работу, какой бы она не была, и он сдержал все то, что говорил. «Могу спросить, где?))» 02:15 «Недалеко от своего дома в той забегаловке» 02:16 Федор ждал. Это шанс, тот самый шанс, который не хочется упускать. И плевать, что то стыдное вранье о том, что он уехал совершенно не вписывается в данную ситуацию. Хочется выпить крепкое виски со льдом, взять в рот сигаретку и рвануть. Собственно Гоголь не привык откладывать свои мысли. Он успел несколько раз выругаться, прежде чем вышел почти в пижаме и тапочках, но вовремя опомнился о своем внешнем виде. Позже уже выругался из-за рубашки, которую пытался застегнуть от спешки, но, все бросив, решил, что самое лучшее решение - просто накинуть все сверху. Почти всунув себе в рот сигарету он выбежал из квартиры. Ехал он, на удивление и в радость, небыстро. Попасться кому-то сейчас с привкусом неотошедшего виски не хотелось. Ехать до дома около 20 минут, но эта поезда казалось вечностью. В голове крутилось, что же сказать ЕМУ после такого расставания. К слову, прошла неделя после их последней встречи. Отговорку о том, что приехал раньше назначенного срока была придумана, но вот действовать наобум в ситуации с чувствами было немного непривычно для рационального Гоголя. Схватив в руки телефон и ключи, он вырвался из ремня, буквально вбежав в дешевую забегаловку, где был он. Он послушно стоял и внимательно следил за клиентом, пока Гоголь не преодолел дистанцию и почти впечатал Федора в стену поцелуем. — Убить готов, — сквозь поцелуи говорил Достоевский. — А я убиться. Самое лучшее то, что никого не было - ни единой души. Лишь чертов холодильник жужжал своим жалобным воплем, будто просил перестать извращать бедную кухню ресторанчика. Их поцелуи сеялись везде, абсолютно. Достоевский он… он сейчас другой. Совершенно. Он показывает себя таким, какой есть - напористый. Вся инициатива хоть и была Гоголе, но ведущую роль играл Достоевский. Он упорно двигался руками все ниже и ниже, окутывая следами от горячих ладоней повсюду. Гоголь мог лишь важно мычать в губы. Они оба хотели этого. И это было так незаметно. Все произошло в целом незаметно. Достоевский не мог себя понять: вроде Ваня, который так влек к себе, но… недавно Федор все же смог признаться, что испытывал к старому знакомому чувства, но сейчас они угасли. Сейчас они горели лишь для другого. Гончаров был понимающим и именно это и понравилось Федору, который ценил в людях учтивость. — Гончаров мудак, — пролепетал Гоголь непонятным мычанием. — Это ты мудак, — Достоевский был особенно изящен в выражениях. Еще чуть-чуть и они готовы разложить друг друга на этом грязном столе, невзирая на витрины, открывающие вид на них, но кое-что мешало. Боль Достоевского. Где-то под желудком сжималось, не давая шанса возбуждению. Он смог остановить Гоголя, но в первую очередь он смог остановить себя и давать отчет в своих действиях. — Я… — сейчас перед Гоголем тот самый Достоевский, который прибыл с передозом, который весь исхудал, который был подавлен и сломан. — Ты изменился, — Коля знал, что хотел сказать весь красный и мокрый Достоевский, но посчитал нужным, что они оба знают к чему приведет диалог. — Я рад. Камень с души. Нет, не камень, а целый склон, который самой острой частью впивался в грудь изнутри. Достоевский был отдушиной от всего. Вся эта зависимость до сих пор сидела, но не выедала, не заставляла себе поникнуть еще глубже. — Мои кисти болят, Коль, — Гоголь не заметил как в один момент выхватил ладонь и начал крепко сжимать ее, не желая отпускать. Он резко выпустил ее и отшутился. — Я любл- Федор подставил указательным палец ко рту и проговорил тихое «чшш, я знаю». Они оба знали. Это так воодушевляло, все это было будто ненастоящим. Сто пятьдесят два дня с их знакомства, три тысячи шестьсот сорок восемь часов и двести восемнадцать тысяч восемьсот восемьдесят секунд. Они те самые, кто празднует каждую секунду, те кто наслаждается друг другом. — Поехали ко мне. Солнце уже встает, нам нужно много о чем поговорить. Достоевский лишь мягко кивнул и бросил всю рабочую форму подальше от себя, не желая больше здесь работать. Им есть, о чем поговорить, а солнце уже встало.