когда встает солнце

— Вон там, — Николай демонстративно тыкнул на стол, на котором лежало несколько семян цветов, — неси сюда, будем садить. Они занялись посадкой их общих цветов еще утром, но Гоголь очень увлекся рассказами о них, что забыл, для чего они собирались. — Придави. Достоевский руками рылся в земле, которой был заполнен красивый горшочек, вытащенный из чердака. Блондин чуть не упал, пока нес его, ведь с таким лицом можно нести и Нобелевку прям при всех уважаемых ученых. — Умничка, — он принялся сам чуть-чуть исправлять проделанную работу Федора, — цветы — живые существа, с ними нужно аккуратно. Они тоже могут расстроиться и перестать радовать, а иногда даже показывают свое настроение, — Гоголь отряхнул руки и подпер ими подбородок, — ты как цветок, Федор, знал? Темноволосый вопросительно посмотрел и чуть наклонил голову в сторону. — Мы все как цветки, запомни, — блондин широко улыбнулся и потянул за собой подопечного в ванную мыть руки. — Вот черт, забыл купить другое мыло. Гоголь придавил зеленый тюбик, выдавливая мыло. — Не люблю алоэ, — он с отвращенным лицом намыливал руки, а позже уже и руки Достоевского, который, кстати, был совсем не против таких действий. Не сказать, что руки были прям очень грязными, но Николай ценил чистоту и проходился пальцами по пальцам Федора. Те даже чуть краснели. — Спасибо. — Даже руки нужно уметь мыть. Он кинул полотенце прямо в руки темноволосого и удалился за посаженным цветком. — Куда поставим? Федор похлопал ресницами и пошагал к подоконнику на кухне. Гоголь поплелся за ним и гордо выставил их совместное дитя на показ. — У тебя хорошо получилось, — сказал блондин, любуясь обычной землей в горшке. Федор вежливо улыбнулся. — Давай полежим? На улице собирались сгустки туч, а ветер становился все сильнее. К слову, эта погода была идеальна для простого пролёживания под одеялом и так же хороша для обоих. Николай подозвал Федора ближе и обмотался одеялом, попутно кидая другое в руки темноволосого. — Любишь анатомию? — спросил Гоголь, наконец устроившись под кучей теплых подушек и шерстяного одеяла. — Да, но не совсем разбираюсь в этом, — Достоевский тоже скромно уложился под угол дивана, грея руки под длинным рукавом тонкой кофты. Вообще, вещей таковых у него было жутко мало: несколько потрепанных штанов, свисающие водолазки и, что более важно, удобные кофты, чаще всего полосатые и с свисающими рукавами, явно больше, чем размер Федора. Гоголь призадумался: — А знаешь какая именно у меня специальность? — на деле вопрос был с подвохом. Достоевский не имел примера хорошего друга и не интересовался, какая именно должность у его первого приятеля. Как-то не доводилось видеть Гоголя за работой, чаще всего просто возящимся с самим Федором и достаточно умеющим ставить все препараты, выписанные психиатром и предоставляющиеся Хизеши. — Не особо, — даже было как-то стыдно отвечать. Блондин лишь скривил улыбку и кивнул. — Не удивлен. Я психиатр-нарколог. Теперь стало все понятнее. Точные указания принятие различных антидепрессантов. — Знаешь, почему я отучился именно на эту специальность? — Федор лишь отрицательно кивнул. — Я редко находил связь психических расстройств на биологическом уровне и, желая узнать, какие же бывают органические расстройства, пошел на психиатра, а вот нарколог… — Николай начал активно фильтровать, что мог ответить на этот вопрос. Сказать то, что ему нравится видеть людей, слабее его? Совершенно эгоистично. — Я искренне желаю помочь людям, имеющие различные биологические привязанности, — слащаво проговорил блондин, попутно улыбаясь и суживая глаза, в знак доверия. Федор откинул голову полностью назад, выставляя кадык, сочащийся сквозь тонкую и бледную кожу. Глаза чуть сузились, а брови сжались в домик. — Я мечтал стать писателем, — тихим голосом заявил Достоевский, — но, думаю, у меня не было потенциала к этому. Гоголь лишь усмехнулся и повернул лицо Федора к себе. — Знаешь, «потенциал», как ты выражаешься, грубо говоря «талант», а «талант» — совокупность биологический предрасположенностей, для осуществления более удобной деятельности, — Николай обратил внимание на пальцы темноволосого, принимаясь их тщательно рассматривать. Кожа, на удивление, была мягка и бархатна, даже не такая холодная, как раньше, — с твоими пальцами, я бы хотел пророчить тебе что-то в музыкальной сфере. У тебя ловкие руки. Федор чуть смутился от такой близости. Да, они в таких дружеских отношениях с блондином уже достаточное время, но все же неожиданные подачки все так же пугают и смущают. — Музыкант… — темноволосый решил абстрагироваться от своих странных ощущений от прикосновений Николая, задумавшись о предложении блондина, — я некоторое время слушал классику. — И как тебе? — Я… — Гоголь продолжал прикасаться к фалангам, оглаживая каждую пястную кость. Достоевский сумбурно все это воспринимал: после своей травмы с домогательствами, он не ощущал надобности в различных прикосновениях, но сейчас это было чем-то… от чего хотелось растечься, словно домашний и очень ласковый кот. Было тяжело говорить, когда расслабленный взгляд блуждал по лицу, осматриваясь каждый раз, будто новый. Достоевский решил не ставить себя и своего друга в неловкое положение, решив ситуацию тем, что оторвал руки, чтобы поправить еле свисающие темные прядки. — Я люблю виолончель. Любил. — Ого, — искренне заинтересовался Гоголь, — играл? — После учебы я любил ходить в актовый зал и смотреть, как занимался наш школьный оркестр, — кажется, это самые приятные воспоминания, связанные со школой. — Виолончелист, игравший на то время, был хорошим. Он часто улыбался мне, видя в дверном проеме, — во время того, как Федор изливал душу, он невольно улыбался, а щеки так и пылали от приятных воспоминаний. — Мы смогли подружиться и часто ходили в ближайшую пекарню, где он угощал меня кофе и… маковыми булочками. На этот момент рассказа щеки уже во всю пылали от крови, уши, кажется, готовы были сжечь волосы, а губы бестолково и предательски выгибались в улыбку. Федор часто щурил глаза, чтобы сдержать слезы от приятных воспоминаний. — Его звали Иван, — наконец выдал темноволосый после нескольких секунд паузы, — Иван Гончаров. Тут уже Достоевский был не силах сдерживать эмоции. Он просто засмеялся и посмотрел на Гоголя. — Он был ловок в делах ран, часто имел при себе бинты и лейкопластыри, а даже если их не было, то старался найти, чтобы залатать мне ссадины на коленах. Николай вовсе и забыл, что должен изображать искреннюю радость за своего друга? Но ревность повсюду растекалась: в голову ударили мысли, а горло пересохло. Такая явная реакция, даже на простые воспоминания, невольно приводили к тому, что у Достоевского были чувства к этому Гончарову. Николай был вот-вот готов начать шарманку, что это лишь прилив эндорфина и дофамина, на фоне повседневности и ужасной регулярности, рутины, но держался. Боже, это выглядело действительно жалко: Гоголь почти всегда старался подавлять чувство ревности, а сейчас готова высказать всё почти ребенку, хотя эти воспоминания является всем единственным хорошим. — Прости, — Федора все же пришел в чувства, но румянец так же плотно стоял на щеках. — Он нравился тебе? Верно, к чему идти вокруг да около, самое время стать прямолинейным и выдать то, кем действительно являлся Николай. Кажется, сегодня этот чертов румянец никогда не отойдет от Достоевского. — Я… — он запинался и был не уверен в правдивости своих слов. Да и он не знал отношения Гоголя к гомосексуальным чувствам, хоть и понимал, что тот имеет медицинское образование и будет рассматривать это все как биологический процесс, — наверное, да. Все-таки не самая лучшая идея — разговоры под одеялом. Зато хотя бы что-то хорошее: Федору плевать кого любить. Гоголь собрал весь фальшь и улыбнулся во все зубы. — Почему ты не признался? — Я думаю, что он не принял бы это… — темноволосый несколько раз неловко посмеялся и почесал себя за голову, — Россия не любит необычных людей. Николай поджал губы и кивнул. Они оба замолчали. Стуки капель о крышу были слышны даже на первом этаже, а окна уже давно прогнулись и стали мокрыми до такого состояния, что сквозь них ничего нельзя было разглядеть, но одно понятно точно — дождь еще не скоро закончится. Даже за горизонтами нельзя было заметить ясное облако. — Прости, мне нужно кое-куда отъехать, — внезапно сказал Гоголь, уже несколько минут далеко лежавший от Достоевского. — Да, конечно, — Федор вежливо улыбнулся.

***

В машине Гоголя всегда пахло чем-то цветочным, вперемешку с запахом табака. Лишние отверстия для всякого хлама были наполнены пачками сигарет, а в бардачке беспорядочно валялись четыре зажигалки. Блондин быстро надел на себя безобразную толстовку и, кажется, домашние штаны. От этих чувств, которые показал Федора, рассказывая о своем недодруге, было понятно и другое, что он до сих пор что-то чувствует к нему. В таких непонятных ситуациях Николай часто запасался деньгами и ехал в бар, опустошая кошелек и снимая статус «врача», вливая очередной стакан холодного алкогольного напитка, столь вредящего организму. Дорога до ближайшего бара была изучена вдоль и поперек. Он частенько заглядывал туда, приживаясь с каждым разом. Была она около сорока пяти минут, но это того стоило. Свет в этом помещении был приглушен, а у барной стойки стояло всегда очень мало людей, да и в принципе, здесь почти всегда около двух-трех человек, заинтересованных лишь в своих проблемах, тихо сидящие далеко друг от друга. Объяснялось это все достаточно высокими ценами и уровнем заведения. Гоголь также нередко подмечал знакомые лица в сфере политики или что-то в этом роде. Чаще всего в бары приходят, чтобы заглушить свои проблемы, а заглушать проблемы всегда стоит чуть дешевле, чем снимать квартиру в Москве в окраинах. Гоголь всегда тратился на дорогой алкоголь, не ценитель, но и не сказать, что совсем младенец в таких делах. Он часто кидал несколько купюр и молча наблюдал за волшебной работой бармена, ловко крутящий обычную бутылку и красивый лед. Алкоголь никогда не брал Гоголя. Вот сейчас серьезно, абсолютно никогда. В юношестве Николай был любителем подвыпить, но никакой напиток не вгонял его в состоянии утреннего похмелья, в котором он не помнил ничего. Он часто просто ощущал легкую головную боль, даже в какой-то мере она была приятна, ведь гласила о хорошо проведенной ночи. Блондин хорошо знал свое тело и все его тонкости. Может всем алкоголикам стоит выучиться в меде, дабы вливать в себя эту алкогольную дрянь очень образованно, чтобы не мучаться утром. Руки, недавно ласкавшие мягкие фаланги Федора, уже прикасались и изливались любовью на тонкий и округлый стакан, на одну треть заполненный виски. Почти весь объем занимал вдоволь набитый лед. Гоголь всегда ценил такие вечера. Безусловно, ему нравились эти шумные компании, но иногда устаешь вечно улыбаться, а в таких заведениях приятная компания — ты сам. Он уже не понимал, какие еще сюрпризы ожидать от организма на Достоевского. Он по-прежнему вызывал чувство полета в животе. Очередной прорыв дофамина ощущался как амфетамин, влитый в чересчур большом объеме. Но признал ли он то, что уже по уши влюблен в своего друга и по совместительству бывшего пациента. Оценивать состояние темноволосого крайне тяжело: он может в любой момент сломаться и снова сесть на психотропные вещества. Слова — это единственное, что требуется для конца реабилитации. Блондин страдал от бессонницы. С пятнадцати лет появлялись признаки апатии, но позже исчезали, а вот бессонница сопровождает его до сих пор. Раньше он не считал свое состояние чем-то таким, с чем стоит обращаться к специалисту, но по настояниям Мори он все же решился на обследование. Огай имел некоторых знакомых сомнологов, а те любезно согласились помочь юноше. Причина была ясна — учеба. Все это слишком стрессовым для молодого организма. Вперемешку Гоголь начал активно курить, сидя за очередным изучением анатомии. С Хизеши Николай был и знаком прежде, чем тот приехал вновь в Россию. Он так же некоторое время наблюдался у него, подозреваясь на тревожные расстройства у себя, но был полностью в порядке. Лишь эпизодические моменты с трехдневным состоянием апатии было не в рамках нормы у Гото. Но все же психотерапевт выписал снотворные, строго наставляя на их принятие, иначе организм блондина просто не выдержит его образ жизни. Только есть и другая проблема. Хотел ли Гоголь действительно избавляться от бессонницы? За такое время он вполне прижился со своей проблемой, даже в некоторой мере ценил это, ведь мог поработать ночью, но бывали и неприятные моменты, когда он был чересчур раздражен от обычных вещей и это точно выбивалось из его обычного состояния. Обычно, когда несколько ночей подряд не получалось засыпать, Николай доставал пачку сигарет и какие-то совсем уж старые энциклопедии, попутно выпивая что-нибудь. Это уже стало каким-то ритуалом. Хизеши подмечал и знал, что тот перестал принятие снотворных и настоятельно просил вновь начать делать это, ведь блондин обязан сам осознавать последствия, будучи психиатром. Но это мало его волновало. А в последние ночи он вообще не спал. Потрепанный вид, конечно, был замечен Федором, но тот ведь не знал, какие проблемы со сном у его сожителя. Мешкам под глазами, казалось бы, больше некуда увеличиваться, но, проводя время за очередным рассмотрением своей физиономии, Гоголь подмечал, что те отличны от тех, что были вчера. Это в какой-то момент начало волновать блондина, и он даже схватился за забытую баночку лекарств, но после того, что рассказал Федор, будучи объектом воздыхания у Гоголя, блондин вряд ли сможет начать курс терапии своей бессонницы. Да и сейчас он уже выпил значимое количество алкоголя и мешать его со снотворным точно не лучшая идея. Он выкурил около пяти сигарет, допивая шестой стакан крепкого напитка. Время, кажется, было что-то вроде пяти вечера. В такое время этот бар не бывает каким-то особенным, вся его индивидуальность проявляется ночью. Сюда приходят малоизвестные, но и не бесталантные артисты, выступая с тихими и совсем спокойными песнями, заставляя каждого прислушиваться к ним. И Гоголь так же, как и остальные, ждал артистов. На самом деле, этот бар казался более, чем простым убежищем для пьяниц. Всегда отслеживались отличия от остальных, и не только высокими ценами. Уже было подмечено, что здесь всегда мало людей и довольно тихо, может быть это и являлось чем-то отличным от других заведений в таком роде? После распития алкоголя, Гоголь ехал к подруге, проводил с ней какое-то время, они оба развлекались, а позже, одаривая лестными комментариями, он невзначай уходил. Сами девушки знали это, ведь это именно то, что нравилось им, да и блондин не был плох в постели. Обычно у Николая была одна знакомая, с кем он предпочитал так проводить время. Они как-то познакомились в том самом баре, а позже поехали к нему и все дошло к тому, что оба были согласны на обычный половой акт, для простого снятия стресса, а к этим всем романтическим отношениям и никакого намека не было. Ну разве то, что Николай заявлялся с дорогим шампанским и фруктами. Сейчас Гоголь думал, как поступить. Набрать номер и спросить, свободна ли она? Разве это будет чем-то правильным, когда Гоголь спустя долгое время действительно влюбился в кого-то. Сможет ли он не думать во время секса с ней о Достоевском? Но это и не было чем-то странным, ведь у них был и есть договор, что никаких отношений, значит это не являлось чем-то постыдным. Он набрал знакомый номер и, к счастью, его пассия на ночь взяла телефон. — Могу приехать? — Конечно. Николай бросил трубку, собрал свои вещи и молча вышел из бара. Сентябрь еще не наступил, и ночи продолжали быть белыми. На деле юноша не особо ценил это. По нраву ему ближе была ранняя ночь и очень темная. В сумерках тт мог спрятаться. Эту его подругу звали Александра. Гоголь любил после времяпровождения с ней сыпать её ласковыми «Сашенька», а та была только рада. Естественно, они оба понимали, что это ежеминутные ощущения, которые вскоре пройдут, но наслаждались этими физиологическими прелестями. Гоголь редко любил приглашать ее к себе. Чаще всего это то, что Александра не любила запах табака и алкоголя, хотя блондин именно такой сейчас едет. Она была не совсем далеко от этого бара, и Николай очень надеялся, что никакой работник его не задержит его, ведь они-то точно не знали то, что никакое количество алкоголя не возьмет Гоголя, да и объяснять было бы странно, но все же он оставил некоторое количество наличных для взятки, ведь это было бы не в первый раз. Жила Александра в новом доме, на третьем этаже. Он любил этот дом, ведь это были исключительно приятные ассоциации ночей, проведенных в приятной компании. Даже консьержка дома запомнила его и любезно улыбалась, видя каждый раз. На этот раз Николай решил не брать какой-то презент, ведь от самого его знатно несет алкоголем, а Саша чаще всего просто выпивала за компанию. Он вышел из машины, предварительно взяв ключи и телефон. Поднялся на третий этаж и вежливо постучался. У него были ключи от квартиры, но не хотелось беспокоить девушку в вечерний час, даже если она сама просила бесцеремонно открывать дверь без предупреждений. За дверью послышалось прямое «Заходи». Только тогда он решил воспользоваться привилегиями и открыть при помощи ключей. Квартира была двухкомнатная. Одна комната это сама спальня хозяйки, а еще одна для гостей. В центре располагалась гостиная, воедино слитая с кухней. Александра, по звукам, была в ванной комнате. Лишь некоторое время она вышла и увидела Гоголя, вежливо стоявший у входа в квартиру. Она посмеялась и принялась вешать единственную толстовку. — Ты каждый раз, будто первый. Александра была девушка низкого роста, бледная и с достаточно длинными волосами, но они были почти всегда завязаны в аккуратный пучок. Ее черты лица всегда завлекали, и, честно говоря, Гоголь был удивлен почему она еще не в отношениях, ведь с такой внешностью она, наверное, нравится многим. Впрочем, это не его дело. — Коля, от тебя так и несет этой гадостью, — она демонстративно прикрыла нос и улыбнулась. — Я в ванную. Пробыл он там недолго, лишь смывая грязь за день и все то, что он услышал. Неужели это его настолько ранило. Разве Достоевский не имеет точно такое же право на то, чтобы любить? Николай еще некоторое время продумал все, вышел и просто сел на бордовый диван, предварительно надев домашнюю футболку и шорты, которые сам же принес для удобства. Александра подсела и положила руку на плечо: — Что-то случилось, верно? — Прости. — Придурок, — она толкнула его немного в плечо и поцеловала в щеку, — можешь рассказать мне. Такая практика у них была не впервые. Они не всегда встречались только ради того, чтобы заняться сексом и уйти от проблем. Редко, но все же бывало, когда они высказывались друг другу. Александра — единственная, кому Николай мог бы довериться и даже это иногда для него считалось постыдным. Сама Саша великолепно знала о проблемах друга и старалась всячески поддерживать. — Помнишь Федора? — Да. Гоголь ранее приезжал и рассказывал о нем, только это все было в процессе удовлетворения Александрой Гоголя, но все же похвально, что подруга помнит такое. — Мы с ним съехались. — Ого, похвально для кого-то, вроде тебя, — она несколько раз похлопала его по спине и прошлась по волосам, — ляг. Он послушно прилег на ее ляжки, давая гладить свои волосы. — Он тебе нравится, верно? — Ага. Саша посмеялась и мягко улыбнулась прямо в лицо к блондину. — Что думаешь? —Он нестабильный подросток, я даже не подозревал, что ему могут нравиться мальчики, но сегодня он посвятил меня в свои личные дела, — последние слова он говорил с явным сарказмом, давай понять, что это причина его такого раздражения. — Так это же отлично. — Типа этого. Но он до сих пор чувствует что-то к своему другу. — Ты не говорил, что у него есть какие-то друзья. — Он скрытен в таких вопросах. — Значит наш Коленька что-то чувствует, верно? — она была очень восторженна этой новостью. — Почему бы тебе не поговорить с ним об этом? — Он сейчас на антидепрессантах и стоит на терапии, я точно не впишусь в его график. — Кого я вижу, волнующийся о чужих проблемах Николай Гоголь. Александра всегда была избирательна в словах, но любила подкалывать друга. Чаще всего стебалась над ним, как над давним знакомым, выстраивая доверительные отношения. Наверное, это то, что нравилось блондину. — Коль, хватит быть школьником, трясущимся от одного упоминания девушек… парней? — она и здесь не упустила возможность подстебать, но это ни в коем случае не обижало Гоголя. — Заведи разговор аккуратно. В конце концов, у кого тут из нас образование психиатра? — Саша сама только вспомнила про то, кем является Гоголь и возмущенно напомнила ему об этом. Тот лишь посмеялся и схватил руку, все еще оглаживающую светлые волосы. Он мягко поцеловал бархатную ручку, а позже уже и одарил поцелуем в губы. — Только ты можешь сначала рассказать о чувствах к кому-то другому, а потом поцеловать прямо в губы. — Только я, — он посмеялся и встал с ног подруги. — Я, наверное пойду. Он был очень видно воодушевлен идеей, которую подкинула Александра. Переоделся в одежду, в которой пришел и на прощанье снова поцеловал в губы подругу с привилегиями. — Это ты меня готовишь к тому, что мы больше не сможем развлекаться по ночам? — Гоголь хитро сощурился и кивнул. — Вот гад. Беги к своей принцессе, чертов ловелас. Он на прощанье также кинул воздушный поцелуй и поспешно удалился из квартиры, оставив улыбающуюся Александру посреди гостиной. Гоголь написал сообщение Федору, по типу обычного «Я скоро», не выдавая своей радости. Несмотря на энтузиазм, ехал он небыстро, дабы не словить выброс полного адреналина. Он напевал что-то себе под нос, выкуривая, сам надеясь, последнюю сигарету за день, ведь он уже давно исчерпал лимит, который поставил, чтобы обманчиво бросить вредную привычку. Доехал он быстрее, чем обычно. Он решил докурить в машине, чтобы заваливаясь с чересчур едким запахом от себя. Именно такие вечера ценились блондином. На небе фальшиво стояли хитрые тучи, которые наталкивали взять зонт, но в итоге дождя совсем и не было. На часах показывало восемь вечера и три минуты. В доме лишь на кухне горел свет и пахло чем-то приятным. Кушать хотелось, ведь за день Гоголь только позавтракал, а на обед предоставил себе алкоголь с табаком.