Глухой музыкант, слепой художник

Слэш
NC-17
Завершён
26
Пэйринг и персонажи:
Размер:
19 страниц, 1 часть
Описание:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
26 Нравится 3 Отзывы 7 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Люди считают, что способны понять этот мир, если у них есть глаза и уши, но это далеко не так. Я лично заблуждался в этом, прожигая свою жизнь, как полный идиот и думая, что всё делаю правильно. Не знаю, когда свернул не туда, но оказавшись без жилья над головой несложно было догадаться, что я совершил какую-то ошибку, раз младший брат не пустил меня к себе. Итэр выглядел таким напуганным, увидев меня на пороге со всеми этими художественными принадлежностями, ютившимися в багажнике такси. Только бы там ничего не сломалось, этот водитель явно в своих фантазиях представлял себя гонщиком, давя педаль газа до самого пола. Даже этот мужчина думал, что всё знает: как водить, как жить, а аварии, уверен, его всё равно преследовали. Так можно ли быть уверенным вообще в чём-либо в этой жизни? Для меня существовала лишь одна неопровержимая истина, о которой я подумал, взглянув на тёмное небо — скоро рассвет. Машина остановилась у ворот дорогого отеля, который мне не раз советовали коллеги художники или обычные знакомые. Осака сама по себе была прекрасна: это портовый город на острове архипелага Хонсю, со множеством набережных многоэтажных домов с видом на Осакский залив. Давненько не встречал таких привлекательных мест. В Корее из похожего могу вспомнить только Инчхон, но там я был по работе и задержался всего на несколько суток, а Осака была вынуждена приютить меня на неопределённый срок, пока я не закончу свои личные дела. Итэр даже не захотел меня слушать; просто закрыл дверь перед носом, не реагируя на мои настойчивые звонки. Я только больше потревожил спящих соседей, и мне пришлось уехать восвояси. Младшенький так вырос, возмужал, кажется, стал даже взрослее меня. Как говорится, чужие дети так быстро растут, но Итэр ведь был мне совсем не чужим, он мой родной брат, по которому я долго скучал и не решался навестить, а когда всё-таки приехал, всё так неоднозначно вышло. Меня просто оставили одного, как и я когда-то свою семью. Всё вернулось бумерангом, а я так не хотел принимать этого, будто я был единственным в мире человеком, кто имел право делать другим больно. Лучи солнца заставили неприятно зажмуриться после привычной темноты. Разница между Америкой и Японией была в тринадцать часов, так что к рассвету я хотел заснуть и не просыпаться до глубокого вечера, задвинуть шторы, включить кондиционер и отвлечься от усталости, настигнувшей после долгой дороги. В родных краях, конечно, хорошо, но возвращение домой далось мне с огромным трудом. Вот бы побыстрее расслабиться. Я вышел из машины, прихватив небольшую сумку с личными вещами, в то время как таксист любезно выгружал мой чемодан и «тяжёлый пакет художника». Слишком пафосное название для красок и кистей, наверное. Мужчина был приятно удивлён моими чаевыми, оставленными лишь потому, что мне было лень пересчитывать жёваные купюры из кармана. Я просто сложил их в ладонь, в ответ услышав от таксиста слова благодарности, которые пропустил мимо ушей. Как же это всё выматывает. До ушей донеслось низкое инструментальное вибрато, по звуку напоминающее чей-то звонкий плач. Я поднял взгляд на открытую веранду и обомлел, увидев на ней незнакомого парня в домашней одежде, играющего на скрипке так искренне, но с холодным лицом, внимающим лучам рассветного солнца. Мелодия светлела вместе с улыбкой парня, уносила мои мысли по ветру вместе с усталостью. Слушая, как он играл, плавно водил смычком по струнам, я забыл о тяжести своего чемодана, сумки и пакета. Так нагло и пристально я ещё никогда ни на кого не смотрел, этот парень был чист, как мелодия, прекраснее самой песни, что он играл для неба. Когда незнакомец закончил и опустил инструмент вдоль смуглого тела, устремив взгляд куда-то наверх, мне показалось, что он заплакал. Задрав голову, музыкант лишь хотел скрыть свои настоящие эмоции. Позже, заселившись в этот отель, я узнал, что этого скрипача зовут Кэйа Альберих. По прошествии нескольких дней я так и не смог нормализовать свой режим сна и решил, что не так уж плохо засыпать под утро и просыпаться вечером — меньше взаимодействия с людьми, что мне так нелюбимо. Ночью мой разум был чище, чем обычно, и я смог обдумать много вещей, произошедших со мной за последние года. И первое, что я понял — я был ужасным старшим сыном. Ни для кого не секрет: родители пекутся об образовании ребёнка, не желая ставить учёбу на второе место, в Корее тем более с этим строго, без достойных знаний на хорошую работу не возьмут. Творческим людям всегда трудно жилось, даже в древности их ждала бедность, разочарование в собственных возможностях, неуклюжие попытки выживать, и только после смерти почему-то их картины ставились шедеврами. Такой вот забавный факт, о котором я много думал, прежде чем решиться на подобное безумство. Мама хотела, чтобы я стал учителем, но я выбрал другой путь, который разрушил наши отношения. Я уехал в штаты к своему интернет-другу, чтобы там стать художником, ведь с детства я постоянно тянулся к краскам. Моя семья решила, что я поступил так же, как отец, — оставил их, чтобы делать то, что ему вздумается, возможно, я и правда весь в папу. Брат из меня вышел дерьмовый. Я прекрасно знал, как Итэр боялся остаться один и всё равно уехал. Не считаю, что за это стоит меня так ненавидеть, уверен, он поступил бы так же, если бы нагло закрывали дверь к его мечте. А я помню, что брат хотел открыть собственное кафе и для этого перебрался в Японию, потому что здесь жили наши хорошие знакомые. Ума не приложу, почему я не додумался спросить у них адрес. В конце концов я перестал жалеть свои деньги, которые уходили за аренду, обслуживание, другие нужды постояльцев, так как мне никто не мешал рисовать. Странно, что я рисую в свой заслуженный отпуск. Раз за разом я выкидывал наброски в мусор, безнадёжно почёсывая затылок, вызывая мыслительный процесс. Дело не шло уже несколько дней, я ни капельки не продвинулся, лишь зря сидел взаперти и пропускал приёмы пищи, и это всё для того, чтобы нарисовать портрет брата в качестве извинения. Вот мелкий гад, знал бы он, на что я ради него иду. — Что за хрень? — я только поймал волну вдохновения, как рука дёрнулась от внезапного звука и сломала кончик карандаша сильным нажатием. Опять этот чёртов скрипач действовал мне на нервы, прям с самого утра, когда появлялись только первые лучи солнца. Кэйа Альберих брал скрипку, выходил на веранду и играл ту самую мелодию, какую я услышал по приезду. Каждый раз именно она разрывала мою связь с вдохновением. Возможно, другим жильцам нравилось просыпаться под элегантную музыку аристократичной скрипки, но лично я был в ярости. Я отложил в сторону карандаш и вышел наружу в своём рабочем фартуке и берете, прикрывая глаза, привыкшие к темноте комнаты, от яркого солнца. И как это так получилось, что меня поселили в номер прямо напротив комнаты этого бодрого музыканта? Неужто, бабка прокляла в переходе? — Доброе утро, господин художник, вы уже собираетесь спать? — Кэйа расплылся в улыбке, качнувшись телом влево, слово волна в море, и продолжил водить смычком по струнам. — Пожелать вам спокойного дня? — Почему вы так рано играете одну и ту же мелодию? Вы напоминаете мне петуха в деревне, у вас птичьи корни? Кэйа рассмеялся, тут же прекратив игру и сгорбившись над металлическим ограждением. Альберих выглядел красиво, когда смеялся, его волнистые пряди спадали на широкие глаза, а улыбка музыканта напоминала мне квадрат. Настоящая фигура для искусства. — Понимаете, я играю, чтобы привлечь свою родственную душу, — Альберих положил инструмент на кофейный столик и полностью погрузился в разговор со своими соседом напротив. — Каждое утро ждал, когда же он выйдет на веранду на звук моей скрипки, и вот наконец он вышел. — Он вышел? — я удивлённо поднял брови, принявшись показательно мотать головой, в поисках того «особенного». Конечно же, я понял, кого Кэйа имел в виду, но не мог же я не позлорадствовать, желая увидеть на смуглом лице недовольную, но очаровательную гримасу. Издеваться над ним было сущим удовольствием, прямо, как ему надо мной. У нас это обоюдно. — Похоже, ваша родственная душа совсем крошечная. — Ну да, он не слишком высокий, где-то мне… — задумчиво протянул Альберих, прикидывая рукой мой рост, и остановился где-то чуть ниже уха. — Где-то вот так. — Несильно-то он ниже вас, — улыбнулся я и посмотрел на Кэйю так, что ему самому стало неловко от игры, которую он начал. — Главное, что ниже, — буркнул он, прихватив в руки инструмент. — Ещё увидимся, господин художник. Мы помахали друг другу на прощание, и скрипач скрылся за вылетающей из-за ветра шторой. Кажется, я слегка засмущал этого Альбериха, это не входило в мои планы с самого утра. А что я вообще хотел сделать, выйдя на веранду? Неважно уже. Я снял с себя берет и фартук, безнадёжно глянув на пустой лист, на котором осталась маленькая точечка от сломанного карандаша. Умываться смысла не было; всё равно собирался скоро спать. И всё же я поборол лень, лёгкое раздражение от вида своего вечно недовольного лица и вышел из номера с желанием запастись едой. Я уже представил, как мне будет приятно после пробуждения съесть что-то нежирное, лёгкое, и шведский стол как раз мог удовлетворить все мои, постоянно сменяющиеся, потребности. Не зря мне посоветовали именно это место, тут было достаточно тихо, если не считать шумного скрипача напротив, но отметём этот несущественный недостаток, иногда забавляющий меня. В лифте я спускался с проснувшимся, бодрыми жильцами, среди которых я выглядел болезненным, бледным и обделённым пищей художником. Приятно, когда моё лицо узнавали жильцы, но впредь они будут помнить только лишь мои мешки под глазами, пересохшие губы и спортивные свободные треники. Не самый презентабельный вид для публичной личности. Выйдя с толпой жильцов в главный коридор с мягким широким ковром бордового цвета, я направился в сторону зала со шведским столом, где уже многие трапезничали, уминая бесплатные вкусности. Никогда не пробовал японскую кухню, хоть она и схожа с корейской. Признаться, после жизни в Америке, кажется, я вовсе отвык есть палочками, поэтому всегда брал еду наверх, дабы не позориться перед консервативными японцами. В лицо улыбаются, а на деле-то что? — Альбедо, ты что ли?! — этот голос я не мог перепутать ни с кем, поэтому без стеснения накинулся с дружескими объятиями на подошедшего парня. Это был Син Цю, редактор газеты, в которой меня часто публикуют. — Чувак, ты что тут забыл? — по привычке я аж заговорил на английском, заставив сидящих неподалёку японцев странно покоситься на нас. — Ты же мне клялся, что никогда сюда больше не сунешься. — Говорил, конечно, но у девушки тут родня, так что, пришлось мне прогнуться разочек. — О, родня, не у неё одной, — грустно вздохнул я, покосившись взглядом на поднос Син Цю. — Тут что, есть сандвичи? — Это единственная знакомая мне здесь еда. Тем более, их почти никто не берёт, — редактор без спроса переложил половину ко мне в руки, любезно предложив: — Пойдём сядем где-нибудь, поболтаем. С этим классным парнем я познакомился сразу по прилёту в Америку, даже раньше, мы сидели рядом в самолёте и сразу разговорились, потому что оба из Тэгу. Наша борьба карьер была изначально неравной: Син Цю ехал в штаты на стажировку, а я абсолютно голый, не имеющий опыта за плечами, решил ни с того ни с сего стать великим художником. Видимо, мир пожалел меня, взглянул на идиота и ниспослал в мою жизнь начинающего редактора. Син Цю вместе с его новыми коллегами приютили меня, дав возможность спокойно развиваться в рисовании. Не бесплатно, конечно, каждый вечер я мыл за ними посуду до тех пор, пока не накопил на посудомоечную машину. Такова была моя благодарность им перед тем, как я съехал на собственно снятую квартиру, и с тех пор мы с Син Цю стали общаться реже, но регулярно встречались на вечеринках общих друзей или же по работе. Его сайт часто публиковал новости обо мне, а я любезно принимал этот радушный жест, который каждый раз был «неожиданный», но приятный. — Ну, рассказывай, старина, что ты в Осаке забыл? — любопытно спросил он, громко отпив горячий кофе. — Да к брату приехал. Как видишь, он меня послал, и я теперь здесь. — А чего обратно в штаты не улетаешь? Ближайших рейсов нет? — Син Цю продолжал при мне завтракать, пока я боролся с желанием заснуть прямо на этом столе под шум стукающихся столовых приборов. — Не уеду, пока не повидаюсь с ним. Планирую нарисовать его портрет в качестве извинений за всё. Надеюсь, понравится. — И как успехи? — Да я ничего не могу нарисовать, даже черты лица его смутно помню. В голове лишь детское лицо, но ведь прошло столько лет, Итэр повзрослел и стал даже выше меня! — Не пробовал в соц. сетях найти? — У него профиль закрытый, даже через фейк не зайду, — я взъерошил волосы на голове, оглядев отданные Син Цю сандвичи. Похоже, они были со взбитым яйцом и беконом. Почему просто яичницу не сделали, зачем такие сложности? — В общем, я здесь до того момента, пока не вспомню каждый волосок на его лице, что успел увидеть на миг. Весело, правда? — Раз ты маешься фигнёй, — я нахмурил брови от нелестных слов друга. — То подсоби. Мне бы какой-нибудь твой рисунок на благотворительном вечере показать перед всей процессией, так что, постарайся нарисовать его до конца недели. — Я тебе что, тот самый парень из ток-шоу, который растягивает эфирное время? — Ты просто поможешь доброму другу, хорошо? Пока он скрывается от своей будущей тёщи в этом отеле, где ни одной соблазнительной леди, — Син Цю разочарованно вздохнул, оглядев зал, полный людьми. — Только один парень и то скрипач. Я удивлённо посмотрел туда, куда и он, заметив в проходе стройную фигуру Кэйи, опершегося о колонну и строчащего что-то в телефоне. Музыкант выглядел совсем по-другому: тёмные волосы фиксировала какая-то повязка, закрывающая широкий лоб, а рубашка с чёрными острыми полосками, как у зебры, была заправлена в обычные штаны, облегающие в области бёдер, так соблазнительно открывая вид на мужскую задницу. Первая пуговица застёгивалась только на ложбинке между грудными мышцами, и это чертовски легко позволяло любому человеку рассмотреть крепкую шею и кончики выпирающих ключиц. Кэйа был красив, женственен в малозаметных мелочах, то, как он стоял, проводил изящными длинными пальцами по линии острой челюсти, поправлял причёску, глядя на себя через фронтальную камеру, улыбался собственному неповторимому отражению, чертовски возбуждало. — Что, приглянулся парнишка? — хитро усмехнулся Син Цю, заметив мой не сдерживаемый пошлый взгляд. — Кажется, он тоже гей. — Прекращай уже, чел, — я встал из-за стола, прикрыв сандвичами лёгкий стояк от простых подглядываний, — какой стыд — и собрался уходить. — Нарисую я тебе что-нибудь. Только не жалуйся потом, если не понравится. — Секс со скрипачом только не рисуй, — произнёс Син Цю на английском, чтобы никто, кроме меня, не смог засмущаться. Когда я просыпался, то всегда видел перед собой темноту, лишь несколько солнечных лучей пробивались сквозь крохотную щель между штор, падая мне на лицо и щекоча чувствительный нос. Меня это напрягало: видеть, как солнце заходит только лишь по моему пробуждению, поэтому и решил восстанавливать режим, раз уж я здесь. Отель сделал мне хорошую скидку, благодаря которой срок заточения в этом номере, мог увеличиться, не стоило тратить время попусту. Но почему я раз за разом лишь отсыпался? От этого уже начинала болеть голова и неприятно тошнить. Я чертовски безнадёжен сейчас. Встав с кровати, голову будто одолела дрель, ошибочно было спать в такую жару, даже без вентилятора. Ещё и тошнило из-за голода, настолько я переборщил, раз за разом игнорируя приём пищи. Я был так сломлен, но старался этого не показывать, даже самому себе, поэтому просто поднялся на ноги, как ни в чём не бывало, параллельно разминая всё, что затекло во время сна. Внезапно я поймал себя на мысли, что давненько не курил. Страсть к никотину у меня ещё с подросткового возраста, но я, вроде как, уже бросил, как вдруг вновь захотелось. Ещё и на голодный желудок, мой организм сам себя угробить захотел, а я не смог ему противиться. Я сжал сигарету между зубами и кратко глянул на незаконченный портрет брата, он укоризненно глядел на меня, пока я ворча пытался откопать зажигалку. Итэр точно был бы недоволен тем, что я так убиваю себя, или же мне хотелось так думать. Если бы брату было не всё равно, он бы позвонил, так ведь? Тогда почему я всегда сбрасывал вызов, когда только начинал жить в Америке? Я не мог понять самого себя, это слишком сложно. — По-моему, у тебя нос другой, — сказал я в пустоту комнаты, внимательно глядя на портрет. — А, Итэр? Молчание рисунка я принял, как знак согласия, поэтому решил, что немного позже перерисую нос, как только вспомню более точную форму. Впереди меня ждали целые сутки без сна, чтобы наконец устать под завтрашний вечер и худо-бедно восстановить режим. На очереди было моё питание, так как питаться никотином с утра — всё-таки плохая идея. Выйдя на веранду, я встретился с удивлённым взглядом соседа напротив, Кэйа был в той же самой одежде, что я видел его с утра, только теперь она выглядела слегка помятой и, наверное, полностью пропахла потом и мужским одеколоном, запах которого я чувствовал даже через пропасть между окнами. Немного с привкусом мяты, с лёгким шлейфом чего-то терпкого, будто чёрного чая, от этого запаха я и вовсе забыл о том, что у меня во рту сигарета, а к соседу я вышел в белом отельном халате. — Добрый вечер, господин художник, — поприветствовал меня Альберих, поправив слегка взъерошенные волосы. Интересно, они по ощущениям такие же мягкие, как и на вид? — Как вам спалось сегодня? — Отвратительно, — ответил я с сигаретой в зубах, пытаясь повернуть колёсико зажигалки, но каждый раз пальцы либо соскакивали, либо появлялись очень слабые огоньки. Чувствовал я себя тогда неловко перед соседом, да и выглядел нездоровым, что только больше подогрело моё стеснение перед красивым парнем. Всё через жопу с самого вечера. — Видимо, не судьба, — выдохнул я, положив сигарету с зажигалкой в карман, и облокотился об перила, вглядываясь в сторону золотистой из-за солнечных бликов воды. — Вы вернулись с репетиции? — Типа того. Устал. — Вы выглядите помятым, — я кратко глянул на обнажённую крепкую шею своего соседа. — Я имел в виду одежду. — Когда шёл домой, ко мне пристала толпа моих фанатов и попросила сыграть что-то. Я не хотел, потому что очень сильно устал, но не смог им отказать. Они ещё так сильно держали за рубашку, будто всю жизнь мечтали меня встретить. — А что вы играете? — Аниме опенинги на скрипке. У нас целая группа, которая даёт инструментальные концерты. Здесь, в Японии это выгодно, хоть преподаватель и учил меня играть совсем иное, — Альберих в конце усмехнулся. — Но иногда это выматывает, потому что приходится играть что не нравится и кому не хочется. — А у тебя нет собственного сердца? — Кэйа глянул на меня удивлённо. — Извини, я перешёл на неформальное общение, это случайно. — Ничего страшного, я как раз хотел предложить, — когда я увидел, что на лице скрипача засияла счастливая улыбка, заменив раннюю подавленность, мне самому стало спокойнее. — Так что ты там спросил? — Ты же творческий человек с собственными желаниями — ты не должен заполнять своё сердце тем, что оно отторгает. Вот, например, к тебе пристали фанаты и попросили сыграть, если ты не хотел, зачем себя пересилил? Потому что ты своё сердце совсем не слушаешь, а делаешь то, что хотят другие. А сам-то ты чего хотел? Просто дойти наконец до дома. — Это так плохо? — Конечно, ты же совсем себя не слышишь! — кажется, мой бодрый тон, разъясняющий Кэйе такую простую истину, его порядком рассмешил. — Это получается ты — глухой музыкант. — Ну а ты тогда — слепой художник, — мы пристально вгляделись друг другу в глаза. — Потом поймёшь. — Уж надеюсь, так интересно меня ещё никто не обзывал, — я снова потянулся за сигаретой в карман, молясь, что отсутствие ветра поможет мне наконец закурить. — Ты ведь знаешь, что это вредно? — Я знаю, — буркнул я, когда зажигалка вновь послала меня с моими же потребностями. — Чёрт, неужто реально прокляли?.. — Кстати, что ты рисуешь? — я заметил, как Кэйа покосился на портрет Итэра, закрытый лишь моим телом. — Никогда не видел твоих рисунков. — Это так, для себя, — соврал я, не желая вообще дальше продолжать эту тему. — Для благотворительного вечера, о котором говорил твой друг? Я удивлённо изогнул бровь, а Альберих продолжил беззаботно улыбаться. Со стороны, наверное, наша беседа была очень милой, но напряжение никак не могло спасти, пока скрипач так хитро на меня поглядывал, иногда заводя кудри за ухо, поглаживая мягкую линию подбородка или же кусая влажные губы. Может быть, Кэйа — родственник Антонио Вивальди? Просто тоже на дьявола смахивает. — А ты его откуда знаешь? — Я тоже на его сайте публикуюсь иногда, — хихикнул Альберих, радуясь моему искреннему удивлению. — Так тебе нужно что-то нарисовать? — Типа того. — Тогда нарисуй меня. Я обомлел от смелого тона парня и его серьёзного лица. Кэйа так улыбался, будто знал о чём-то, о чём я даже не догадывался. Пока я неподвижно стоял, гадая, что же я такого упустил, в голове всплыл эпизод нашего разговора с Син Цю. — Скажи, а ты хорошо знаешь английский? — Достаточно. Дьявольская улыбка озарила меня не хуже последних лучей солнца. Нельзя было показывать своё удивление, но скрыть смущённый румянец я всё-таки не смог. Кто бы мог подумать, он всё слышал! Это Син Цю виноват, разбрасывается пошлыми словечками направо и налево, думает, что его никто не понимает, а в итоге потом я краснею от того, что люди, которые уж точно не должны были знать об этом разговоре, всё прекрасно знают и потом смеются надо мной. Кэйа явно искал момент, чтоб меня подловить, и он его нашёл. — Тут рядом есть парк, может, прогуляемся? Альберих точно знал, что ни мужчины, ни женщины не смогут ему отказать ни при каких обстоятельствах, внимая его хитрому глубокому взгляду. Кэйа — настоящий музыкант, только играл на моих нервах и душевном спокойствии, которые после встречи с ним резко начали хаотично доставлять мне дискомфорт. Я-то думал, что наконец отдохну в отеле, но судьба сама предоставила мне проблемного соседа, красивого, изящного и до невозможности прекрасного. Об отношениях с ним не могло быть и речи, через недельку-другую мне следовало улетать обратно в штаты, при этом ещё успеть провести время с братом, который морозился от встречи со мной. Портрет был моей единственной возможностью оставить что-то после себя, и я так долго с ним затягивал потому что не помнил черты лица собственного брата. Почему же я тянул с этим? Для чего мне оставаться в этом отеле, если всё может оказаться бессмысленным? — Пошли. Это всё напоминало о тех временах, когда я ещё учился в школе и любил прогуливать уроки в каком-то парке или аллее. Тогда я нравился одному парню, который всегда за мной таскался, и я искренне не понимал почему. К таким как я, загадочным, нелюдимым часто тянулись невинные сердца, не подозревающие, что их мечты о счастливой любви могут разрушиться в считанные секунды. Я это понимал, и мне было жалко этого парня, даже имени его уже не помню, поэтому и позволял прогуливать со мной, иногда заглушая тишину своими пустыми разговорами. Время тогда было беззаботное, светлое, но единственный, кто видел в нём что-то хорошее — тот одноклассник, пока я решался наконец улететь в штаты и оставить всех позади, как ненужный мусор. Если вдуматься, я такой злой человек. — Не знал, что тут работает фонтан, — Кэйа указал на крупные брызги, поражающие даже сухой асфальт. — Красиво. — Меня больше поражает, что тут практически никого нет, — моё зрение не даст соврать, под вечер обычно выходят много гуляющих, особенно с детьми, но на скамейках сидело всего два человека, занятых книгами, возможно, студенты, и всё, мир, как будто впал в спячку. — Ничего страшного. В таком случае, нам никто не будет мешать, — произнёс Кэйа кокетливо и даже немного хитро. Когда Альберих подошёл ко мне, восседающему на скамейке, я почувствовал лёгкий шлейф его духов, приятный и не слишком приторный. Скрипач был так близко, что я на миг перестал дышать, особенно, когда он нагнулся надо мной и потянул руки куда-то вниз. Я смог наконец прийти в себя, когда Кэйа открыл футляр, лежащий у меня на коленях, и достал свой личный инструмент, подмигнув мне, видимо, решая добить окончательно. Настоящий дьявол. Музыкант не спеша подошёл к работающему фонтану, посмотрел на яркие брызги и нежно, элегантно положил скрипку на своё широкое плечо, подставив к струнам смычок, как пушистое пёрышко на чистый клочок бумаги. Альберих повернулся ко мне боком, дав увидеть его сосредоточенное лицо в тот момент, когда солнечные лучи осветили его тело, фонтан выплеснул максимум влаги, а первые ноты озарили практически пустой парк, в центре которого стоял самый прекрасный человек. Его тело, как волны, а игра, как шторм, захлёстывающий в пучину необъятного океана. Искреннее, немного игривое звучание, но вся серьёзность Кэйи передавала душу этой песни, впервые услышанная мной. Мне казалась она очень грустной, плачущей, удивительно, что такой светлый человек играл подобную песню, но я его понимаю, через творчество легче всего показать свои настоящие чувства и крик души. Я также последовал примеру Альбериха. Руки сами потянулись к альбому и заточенному карандашу. Смотря на скрипача, я не мог остановиться, движение за движением, и я наконец стал рисовать, семенив взгляд между картиной и телом парня. Кэйа говорил со мной через музыку, я чувствовал его мысли, его боль из-за эмоций, которые он не мог передать обычными словами, я наконец-то всё это увидел. Будто провёл взглядом сквозь тело, заглядывая внутрь, в сознание, и видя Альбериха насквозь. Своими резкими мазками я пытался сказать скрипачу, чтобы он и дальше говорил со мной, не прекращая играть. Пот начал стекать по спине, ладошки намокли, и мурашки пробежались по телу, но я продолжал рисовать, невзирая на ветер, на колотящееся сердце — таковы были мои чувства, что я испытывал вместе с Кэйей. Мы закончили вместе, как одно целое, и когда я опомнился, на листе был полностью готовый рисунок, на котором был изображён Альберих на фоне фонтана, играющий на скрипке. Я даже не задумывался, что рисовал, просто следовал зову, и он привёл меня именно к нему, музыканту, который заставил меня увидеть то, что я просто не замечал. Кэйа развернулся ко мне, по его шее стекал пот, а дыхание сбилось. Непослушные пряди он смахнул плавным движением головы и последовал ко мне, уходя под тихие аплодисменты студентов. Я про них уже и успел забыть, думая, что мы здесь только лишь вдвоём. — Нарисовал что-нибудь? — Альберих усмехнулся, когда увидел, что я спрятал рисунок за своей спиной. — Нарисовал всё-таки. — И что с того? Кэйа наклонился и поднял мой подбородок напряжённой рукой. Выступившие вены казались мне самой прекрасной картиной на его теле. — Ты мне очень нравишься, Альбедо, — его лицо было так близко, что я мог чувствовать, как он дышит. — И я бы хотел провести эту ночь вместе с тобой, — Альберих провёл указательным пальцем по моей щеке. — Если ты понимаешь, о чём я. Кэйа говорил прямо, но не договаривал самого главного, распаляя меня, как девственного школьника одним лишь взглядом и дыханием. — Я приду позже, как закончу дела с Син Цю. — Буду очень ждать, Альбедо.

***

У меня давно не было секса, если не считать редкую мастурбацию в номере отеля. Постоянного партнёра я находить не хотел, зато у меня было несколько парней, с которыми я находился в свободных отношениях. После прилёта сюда я не знал, куда податься, либо вызывать мальчика лёгкого поведения, но чувствовать себя некомфортно, либо терпеть, пока не прилечу обратно, а тут объект моей симпатии сам предложил мне провести ночь вместе, без стеснения и прямо. Кэйа действительно был удивительным, покрытым тайнами и заморочками, которые не всегда можно было разглядеть. Занятный скрипач. Подходя к его двери, я впервые чувствовал волнение перед встречей с кем-то. Это было странно, неприятно и так непривычно, что это ощущение надолго засело у меня в воспоминаниях. Зато когда Кэйа наконец открыл дверь, всё волнение будто исчезло, я увидел его радостную улыбку, с которой он встречал меня и проводил через порог в его небольшой номер, похожий на мой. Рядом с ноутбуком лежали разные закуски: пицца, картошка, несколько пачек японской лапши, у ножки стола лежала бутылка вина — да этот скрипач неплохо подготовился. Только я не думаю, что после всей этой еды захочется кувыркаться в просторной постели, на которую я уже с предвкушением засматривался. Сначала я этого не заметил, но Альберих вдруг застал меня врасплох своими домашними серыми трениками и белой майкой. Музыкант выглядел так очаровательно, как милый стеснительный мальчик, ещё и постоянно поправлял волосы, волнуясь, что я так откровенно рассматриваю его номер, будто собираясь найти пылинку, ужаснуться этому и уйти. Меня мама так же пугала, когда к нам должны были прийти гости, но спустя года я наконец-то понял, что эта схема не так работает. — Ты решил дела с Син Цю? — я никак не мог понять, почему Кэйа так волновался при встрече со мной, находясь на своей же территории. Это было так очаровательно, что я только больше смущал музыканта своим пристальным взглядом. — Ты же говорил, что, вроде. — Столько еды, на целую орду, — перебил его я, обойдя вокруг стол. — Фильм? — Да, я не знал, какие тебе нравятся, поэтому скачал несколько. За ночь, думаю, посмотрим и всё съедим. — За ночь? — я непонимающе нахмурил брови. — То есть, под «провести ночь вместе», ты имел в виду?.. Кэйа глянул на меня аналогично, с вопросом и смущением, а потом подтвердил мои опасения: — Посмотреть фильмы, да. — Чёрт, а я ведь про секс подумал… В номере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим хихиканьем скрипача. Я покраснел, как спелый помидор, не зная, зачем я вообще произнёс это вслух и превратил нашу встречу в ещё более неловкую лужу, в которой мы оба тонули, стоя напротив друг друга. — Ты правда подумал, что я предложил тебе секс? — Альберих схватился за живот, задыхаясь от смеха. — Альбедо, ты такой извращенец. — Ты сказал это слишком пошло, что я ещё мог подумать?! — я плюхнулся на кровать, злобно скрестив руки на груди. Какой же я всё-таки идиот, понимающий всё неправильно. — Ладно, показывай, что там у тебя за фильмы, раз уж мы для этого собрались. — Это так мило, господин художник готовился к сексу, а я его обломал, — Кэйа довольно закусил губу и подошёл ближе, спрятав руки в карманы. — Какой же я плохой. — Ты отвратительный, — Альберих обхватил моё тело и утащил ближе к подушкам, усаживаясь сверху. — Эй, ты чего?! — Ты же хотел секса, я не против, — непринуждённо ответил он, одним прикосновением к пульту выключив посторонний свет и оставив лишь тусклое свечение от прикроватной лампочки. — Люблю когда темновато. — И часто ты так бесцеремонно бросаешь кого-то на кровать и усаживаешься сверху? — Нет, впервые, — хмыкнул Альберих. — А ты? — Постоянно. Так что, я хотел бы поменяться, — не привык я быть снизу, но Кэйю это, кажется, только лишь забавляло. — Ты провинился, Альбедо, так что… — скрипач не договорил, оставив остаток фразы витать в моих мыслях и содрогаться перед томным взглядом. Альберих провёл по моему ушку, развернув лицо в профиль. — Мои руки и язык умеют делать приятно, уж поверь. Я громко выдохнул, когда что-то шершавое и мокрое коснулось моей мочки и двинулось дальше по хрящику, нетерпеливо качнул бёдрами между ног Кэйи, пока он ласкал языком моё ухо, переходя ниже к шее. Я тогда понял, что Альберих любил делать всё медленно, томяще, а я просто ненавидел прелюдии, если бы я всё-таки оказался сверху, музыкант был бы уже раздет. Но он действительно делал это приятно, наблюдая, как я, реагируя, тяжело вздыхаю и иногда брыкаюсь, когда ласка становится слишком щекотной. Крышу снесло окончательно после резкого поцелуя, страстного, жаркого и мокрого. Сразу было понятно, что встретились два доминанта, не стесняющиеся лапать друг друга во время процесса, провоцировать на откровенные рыки и стоны. Я наслаждался задницей Кэйи, хорошо ощутимой через мягкие лёгкие штаны, пока скрипач уделял внимание моему торсу и соскам. Мои пассии редко трогали меня так откровенно и изучающе, поэтому я не привык к умелым пальцам, стонал и выгибался, радуя Альбериха. Сверху он был таким красивым, настолько, что отбил полное желание оказаться на его месте, хотя я бы посмотрел на него в другом ракурсе, может, беззащитный Кэйа мне понравится намного больше, кто знает? — Зачем ты надел джинсы, их же трудно снимать, — произнёс Альберих, стягивая с меня узкий предмет одежды. — Я и не думал, что с меня их кто-то будет… — я замолк, увидев хитрый взгляд музыканта из-под кудрявых прядей. — Неважно. — Альбедо, я скажу одну пошлость? — невинно спросил Кэйа, пока я параллельно снимал стесняющую меня футболку. — Какую же? — Мне нравится, что ты такой возбуждённый. — Наслаждайся. Альберих стянул с меня последнюю часть одежды, и член с пошлым шлепком ударился об моё бедро, уже почти полностью стоящий колом. Кто бы мог подумать, что я так сильно возбужусь? Когда Кэйа обхватил пальцами мой орган, я громко выдохнул, с интересом наблюдая, как он медленно водит вверх-вниз, размазывая природную смазку. Я уже потерялся в мыслях, мечтая, чтобы Альберих тоже поскорее разделся, но он снова томил меня, рассматривал, анализировал, вслушивался в каждый стон и дыхание. Пресс напрягался, и я дёргался каждый раз, когда скрипач задерживался у головки, отчего я непроизвольно толкался в его широкую руку, дабы получить ещё больше удовольствия. Хотел бы я почувствовать, как хорошо у него во рту, тепло и приятно от языка, которым он прекрасно двигал у меня в ушке и на шее. Вроде бы, такой женственный, утончённый, а сводит с ума не хуже крепкого алкоголя. — У тебя очень красивые и грубые стоны, Альбедо. Интересно, ты будешь так же звучать, когда я войду в тебя? — Кэйа скользнул пальцем вниз к узкому колечку мышц, но я тут же перехватил его руку, не позволив вставить даже на одну фалангу. — Что такое? — Я просто не готовился к «этому», — робко пробубнил я, скользнув взглядом по влажным губам Кима. — К «этому?» — его привычка невинно закатывать глаза скоро доконает меня. — Ах да, ты же думал, что ты будешь сверху, значит, сам к проникновению не готов. — Ура, до тебя дошло. — Просто доверься мне, — ответил Кэйа, быстро стянув с себя белую майку. У него была мускулистая грудь, не слишком выделяющийся пресс, но тем не менее, красивое тело, лучше, чем я представлял, а его голые бёдра и задница, сидящая на мне, не могли оставить мои фантазии в покое, Альберих слишком красив, слишком эстетичен для меня. Если бы я был сверху, так бы и сжал упругие ягодицы и шлёпал по ним, мял бёдра, а в конце кончил на них, это так эротично, что я не мог прекратить думать об этом. В какой-то момент мне стало интересно, что думал Кэйа, глядя на меня? Самое главное, что мы наконец были голыми, и наши члены приятно соприкасались головками, тёрлись друг об друга, а мы лишь вздыхали, томно глядели в глаза и продолжали трогать, изучать, наслаждаться, как никогда. Хоть мне и безумно нравилось, что с нами происходило, прелюдии всё ещё были мне нелюбимы. Альберих прижал свой член к моему, удержав их своей рукой, и начал медленно дрочить обоим, чувствуя, как приятно трутся головки. Кэйа быстро достал из тумбочки тюбик смазки и, закончив обильно смазывать ей руку, снова собрал органы в кольцо, уже более интенсивно водя верх-вниз, наслаждаясь хлюпающим звуком. Я привстал на локтях, наблюдая за приятнейшим видом наших членов, трущихся друг об друга, как одно целое. Услышав, как Альберих стонет, я не смог удержаться и не поцеловать его, этот милый скулёж, мелодичность, навсегда останутся в моих воспоминаниях, как самое желанное, что я хочу слышать в постели. — Альбедо, — Альберих жалостливо позвал меня, увеличив темп, и я ответил ему требовательным поцелуем. Он, как котёнок, ластился, облизывал, постанывал нежно прямо на ушко, обмакивая его языком, это не могло не вызывать сумасшедшей одышки. Альберих двигал рукой быстрее, смазка уже полностью обволокла его пальцы, а наши члены изнывали от ожидания разрядки, пока моё тело оказалось жертвой ласк музыканта. Он не обделил вниманием чувствительные соски, заставив их набухнуть от умелых движений языка и покусываний. Несколько раз я не сдержался и высоко простонал, растворяясь в океане удовольствия, где каждая клеточка моего тела была помечена и испробована. — Ты всё-таки умеешь стонать, как послушный мальчик, — прошептал Кэйа, и я вцепился пальцами в его спину, чувствуя, как приближаюсь к оргазму. — Ты чёртов дьявол, не говори такие вещи у меня над ухом, — его голос дурманил меня, руки и язык сводили с ума, я не мог больше противостоять ему и притворяться, что мне не нравится быть снизу. Чертовски нравилось, как ни посмотри. — Почему ты смущаешься, Альбедо? — я услышал, как Альберих скрипуче усмехнулся. — Мой Альбедо. Я громко хмыкнул себе в ладонь, кончив неожиданно для себя на свой пресс и грудь. Кэйа недалеко от меня ушёл, размазав нашу сперму по головкам и своим длинным пальцам. Только тогда я понял, что мы оба были все мокрые, запыхавшиеся лишь от одной дрочки. Наедине с собой я никогда не уставал и не кончал так много, учитывая даже, что на мне была сперма обоих, которая начала стекать по бокам и впитываться в одеяло. Альберих махнул головой, убирая мешающие пряди со своего лица и посмотрел на меня, скрывающего своё лицо за широкой ладонью. Скрипач довольно наклонился вперёд, бережно убрал руку, рассматривая меня, и чмокнул в нос, как маленького ребёнка. Он продолжал злить меня, этот Кэйа-дьявол-Альберих. — Сходи в душ, а потом мы посмотрим фильмы, хорошо? — К чёрту фильмы, пошли вместе с душ, — рыкнул я, притянув парня за волосы к своему лицу. — Альбедо, ты. — Сам сказал, что хочешь провести ночь со мной, а я спокойно не смогу дальше фильмы смотреть, — под моим решительным взглядом Кэйа аж раскраснелся. — Выходит, зря я покупал столько еды, чтобы ты наконец покушал, перестал чувствовать тошноту от недоеданий. Действительно, режим восстанавливать ни к чему, ты можешь несколько раз ещё кончить на голодный желудок и умереть от изнеможения, больше не потрахавшись со мной. Я ещё раз глянул на блюда на столе, хмыкнул и подытожил: — Ладно, убедил.

***

В детстве, я помню, у меня была собака: маленькая послушная корги. Я любил с ней играть и бегать по стадиону в школе, она тоже радовалась мне каждый раз, как я возвращался домой. Но собака становилась вредной, портила мебель и просила всё больше внимания, а я сильно уставал после школы и секций. Итэр старался мне помогать, но он был загружен даже больше меня. Я много ругался на собаку, думая, что так её перевоспитаю, но она начала вести себя ещё хуже. Тогда я принял единоличное решение избавиться от неё, выбросив на улицу, как дворняжку. Маме я сказал, что она просто сбежала, а брат мне не поверил. Для него это было большим ударом, после которого было сложно оправиться. Итэр просто потерял часть себя, а мне было всё равно. Я выкинул живое существо, как только оно стало для меня проблемным, так дальше поступал и с людьми, делая им больно. Я не видел в этом ничего страшного, ведь каждый когда-либо выкидывал ненужный хлам. Кэйа был похож на того щенка, о котором я давно не вспоминал. Альберих милый и послушный, не доставлял проблем, и я радовался времени, проведённому с ним, он так же отвечал мне взаимностью. Но ведь щенки рано или поздно вырастают, становятся вредными и непослушными. Я надеялся, что Кэйа не из таких. Кажется, я уже успел привыкнуть к этой мелодии каждое утро, но я никогда не просыпался под неё вместе с рассветом. Открыв глаза, я сразу увидел силуэт скрипача, играющего на веранде. Не успел я даже подняться, как Кэйа прекратил на середине и развернулся ко мне. С утра его волосы казались ещё более взлохмаченными и густыми, а лицо так и осталось прекрасным, даже с лёгкой небритостью. Альберих улыбнулся мне широко, наблюдая, как я зарылся от прохлады под тёплым одеялом. Только тогда я заметил, что уснул ночью в белой майке Кэйи, которая всё ещё им пахла. Этот аромат был лучше, нежели душистый стиральный порошок. — Как себя чувствуешь, Альбедо? Выспался? — из его уст это прозвучало немного издевательски. Прекрасно же знает, что я почти не спал, зато у самого и намёка нет на недосып. — Скажи, почему ты каждое утро играешь эту мелодию? — Я же тебе уже рассказывал, — ответил музыкант, зайдя внутрь, и положил инструмент в футляр. — Думаешь, эта легенда прокатит? — Я играю любимую песню моей покойной бабушки. — Извини, мне очень жаль, — неловко стало, что я вообще поднял эту тему. — Несколько лет назад я должен был ехать выступать в другую страну. Я прекрасно знал, что бабушке было плохо и хотел остаться. Сердце подсказывало, что я не должен был ехать. Но родители и менеджер настояли, что это намного важнее. И я поехал. — А потом? — Потом мне позвонил отец и сказал, что бабушка скончалась. А мне тогда нужно было выйти на сцену и выступать с группой. — Тяжело было? — Я ещё тогда не осознал, что произошло. А после концерта разревелся, как маленький ребёнок, — Кэйа грустно поднял глаза на рассветное солнце. — С тех пор играю ей эту песню в качестве извинений, — скрипач тряхнул головой и направился к телефону. — Кажется, мне менеджер что-то писал. — Ты же мог не ехать. Но ты послушал других людей. У тебя нет своего мнения? — Видимо, мне правда сложно следовать зову своего сердца, — неловко улыбнулся Кэйа, заглянув в сообщения на телефоне. — Ты и правда глухой музыкант, — я медленно встал, потягиваясь вверх и слегка выгибая спину. Кэйа довольно облизнулся и вновь погрузился в переписку в телефоне, пока я полуголый пытался найти свои утерянные вчера вещи. Больше всего не люблю в сексе то, что приходится потом долго искать, что куда делось, будто при падении одежды на пол, они обретают свой разум и бегают по комнате куда хотят, оказываясь потом в самых неожиданных местах. Альберих подозрительно притих, и я забеспокоился. Собрав все вещи, я глянул на лицо скрипача, выражающее странную эмоцию тревожности и радости одновременно. Он раз за разом проходился по тексту сообщения, и я уже всерьёз подумал, что случилось что-то серьёзное, из-за чего стоит переживать. — Кажется, вчера нашу прогулку выложили в интернет. — Кто выложил? — я нахмурил брови и подошёл к Альбериху, заглядывая в телефон. — Наверное, те студенты. По крайне мере, ракурс камеры похожий, — Кэйа протянул мне телефон с перепиской, к которой был прикреплён видеофайл. На нём Ким просто играл возле фонтана, а я сидел на скамейке и рисовал его, а самое страшное то, что камера запечатлела, как музыкант ко мне неоднозначно наклоняется и что-то томно шепчет. Да уж, я то думал, что эти студенты проблем никаких не доставят, а они втихаря засняли нас. — Теперь на тебя ругаются? — Менеджер сказал, что сайт разрывается от комментариев. Видимо, сегодня вечером на репетиции меня ждёт неплохой такой нагоняй, — Кэйа засмеялся и отложил телефон подальше. — Прости, я знал, что тебе нужно следить за репутацией и всё равно пошёл с тобой… — я чувствовал на себе груз вины за то, что мог испортить Альбериху карьеру из-за, казалось бы, безобидного видео, но у медийных личностей всегда есть фанаты, и они бывают разные по характеру и степени любви к своим артистам. Только представлю, что какая-то милая девушка желает мне смерти, как не по себе становится. — Альбедо, я не виню тебя, и никто не посмеет, — Кэйа ласково положил руку мне на талию и притянул к себе, дав опереться об свой голый торс. — Зато теперь все будут знать, что я встречаюсь с тобой, — Альберих потянулся за поцелуем, но я резко вырвался из сильных рук и вопросительно глянул на скрипача, мол «Что ты сейчас сказал?» Кэйа тоже не ожидал от меня такой реакции, а я всё прокручивал в голове последнюю фразу парня и не мог понять, почему мы вдруг стали парой после одной ночи. Альберих смотрел наивными влюблёнными глазками, ожидая ответа на мои действия, но я сам не мог понять, с чего вообще начать этот разговор и стоит ли. Мне не нужен был парень, мне нужен был секс, разрядка, хорошая компания, а не серьёзные отношения, которые априори не могли быть. Я живу в штатах, Кэйа колесит в Японии и лишь изредка возвращается в Корею, наши отношения были бы очень шаткие, и я вообще не хотел бы, чтоб они были. Я не понимал, почему Альберих вообще начал говорить о нечто подобном в таком серьёзном тоне. — А мы с тобой встречаемся? Спросить в лоб было самой худшей идеей из когда-либо придуманных мной. Скрипач попытался сохранить невозмутимое лицо, но я увидел, как мельком проскользнула грусть и неловкость при взгляде на меня. В номере ещё валялись некоторые вещи, полотенца и тюбики смазки, ночью мы действительно занимались лишь удовлетворением друг друга, и Кэйа решил, что после этого у нас обязательно должны быть отношения. Альберих правда наивен, неопытен, но очень предан. Как тот мой щенок.

***

— Что тебе нужно? Итэр вновь не в настроении меня видеть, но в этот раз он хотя бы не сразу закрыл дверь перед моим носом. Я без слов протянул ему портрет, что наконец дорисовал и, увидев брата, я понял, что не зря так долго старался. Всё-таки я хорошо запомнил его лицо и смог правильно изобразить на картине, передав всю его энергию. Итэр потерял дар речи, узнав себя на холсте, мне была приятна его реакция, ведь я так долго старался, чтобы ему понравилось. Пока он разглядывал картину, я не сводил глаз с самого парня, про себя думая, как же он всё-таки вырос. И, действительно, стал выше меня. Такой подкаченный, ухоженный и очень привлекательный. — Заходи. Услышав это, у меня как будто камень с души упал. Неужели Итэр правда решил впустить меня только из-за портрета? Хотя, не спорю, получить подобное было бы каждому приятно, и я правда очень старался, чтобы брат остался в восторге. Младший, наверное, поражался, что я потратил время на это, ещё и так много, ведь с прошлой нашей встречи прошла неделя, если не больше. Пока я разувался, Итэр быстренько спрятал мою работу в своей комнате и поставил на стол, превратив обычную спальню в собственную обитель. Я готов был от счастья прыгать, никогда не видел, чтобы кто-то так трогательно относился к моим картинам. Наверное, потому что именно брат делал это так «по-особенному». Жестом он пригласил меня на кухню: всё было чисто, благоухало, я как будто зашёл в квартиру к девушке, которая любит порядок и чтоб всё всегда было на своих местах, а потом я вспомнил, что Итэр с детства был таким чистюлей, что аж противно. Всегда жаловался маме на то, что я разбросал учебники, карандаши и вещи, а потом сам же за меня убирался, ворча про то, что его старший брат — свинья эдакая. Были времена. — Я думал, ты уже уехал в штаты, — произнёс Итэр, разливая нам обоим чай. — Обычно ты нигде не задерживаешься, даже в родном доме. — Не начинай сейчас. — Это я ещё не начинал, Ал. Я бы тебе столько слов ласковых высказал бы, да боюсь, до зимы здесь сидеть будешь, — он уселся напротив меня и злобно хлебнул горячий чай, слегка обжёг губы и фыркнул. — Ты хоть знаешь, как нам нужен был все эти годы? — Я представляю, — сожалеюще хмыкнул я. — Нет, не представляешь. Ты даже не знал, что отец умер. Я округлил глаза, не думая, что вообще когда-либо ещё услышу о нём. Я плохо его помнил, потому что он ушёл от нас, когда мы с братом были ещё детьми, и больше не появлялся в нашей жизни. О его смерти я действительно слышал впервые, и странное чувство вдруг кольнуло в груди. — От чего он умер? — Рак. На запущенной стадии он позвонил маме и попросил встретиться со мной. Когда я пришёл к нему в больницу, я… — Итэр поднял взгляд вверх, и я смог увидеть, как слёзы собрались в его глазах. — Это не объяснить словами, я был так подавлен, что не мог даже ничего говорить. Папа извинился передо мной и очень расстроился, что не увидел тебя перед смертью. Через несколько недель он умер. Я слушал с замершим сердцем, не мог собрать мысли в кучу, да и это не нужно было. Смотря на брата, который скорбел по мёртвому отцу, я чувствовал себя самым настоящим подонком, сбежавшим от всего того дерьма, что моей семье пришлось пережить. — Мы с мамой думали, что и тебя тоже нет в живых, потому что ни одного письма, ни звонка, ничего абсолютно. Либо обкурился, либо грохнули, других вариантов вообще не было. А тут объявился! Тебе не стыдно, скажи честно? — Пойми, я лишь следовал за своей мечтой. И в Корее я не смог бы её осуществить, понимаешь? Особенно, когда мама была категорически против рисования. — Это не повод сбегать из дома и бросать нас! — перебил Итэр, продолжив меня отчитывать. — Сколько раз я пытался до тебя дозвониться? Сколько раз я писал тебе в инстаграм, в комментариях под работами, просил, чтобы ты наконец с нами связался?! Ты просто наплевал на чувства своей родной матери, которая ночами ревела из-за тебя! Из-за тебя, придурка! — Слушай, почему я вообще должен, блять, перед тобой отчитываться?! Я соскучился, я приехал, почему ты опять начинаешь?! — Да потому что ты такой человек! Ты всем делаешь больно в своей жизни! Родных, друзей, даже нашу собаку бросил на произвол судьбы, не думая о том, как она там вообще на улице, мёрзнет, скитается, борется за еду. Тебе срать! Лишь бы твоя заветная мечта рисовать исполнилась, только это тебе и нужно, — Итэр поднялся и злобно процедил: — Лучше бы ты вообще не появлялся больше в моей жизни. Ты слеп к проблемам других. Как ты можешь рисовать так прекрасно, но не видеть самого очевидного прямо под носом? — Итэр, ты перегибаешь палку. — Я ненавижу тебя. Уходи, пожалуйста. Оставаться одному очень больно. Я не знаю ни одного человека, который бы обрадовался абсолютному одиночеству. И всё-таки зря я приехал, как Итэр и сказал, лучше бы меня вообще не существовало в чужих жизнях, я отравлял всё, к чему прикасался, и это уже не вылечить. Дорога, по которой я иду, всегда будет пропитана ядом, и кто вступит со мной на эту нелёгкую тропу, растворится в ней раз и навсегда, не найдя спасения в моей руке. Я только лишь помогу утопиться. Не всем же людям в конце концов быть с кем-то; многие стареют в одиночестве, умирают в полной безысходности, потому что даже скучать не по кому. Хотя я точно знаю, что буду вспоминать своего брата перед тем, как тоже умру. Он обязательно всплывёт в моих воспоминаниях, сначала красивый, мужественный и статный, в специально сшитом на заказ костюме. Кажется, Итэр бы прекрасно в нём смотрелся, ещё более подтянутый, чем он есть на самом деле. А потом я бы вспомнил то, как он кричал на меня и плакал, ненавидя всеми клеточками своего тела. Даже это я бы вспоминал с улыбкой, потому что это наша последняя встреча с братом. Побыв с ним, я многое понял и не собирался исправлять ошибки, всё равно они уже плотно засели в мыслях. Лучше оставить всё, как есть и забыть, полностью исчезнуть, оставив всех в покое. Кажется, это будет наиболее правильным решением. — Ты куда? У воротах отеля я увидел Кэйю с массивными чемоданами. Заметив меня, Альберих как-то сильно поник, хотя до этого спокойно печатал что-то в телефоне. Когда я вернулся обратно, уже начинало смеркаться, и лицо скрипача стало выглядеть каким-то чужим и холодным, как вечерний ветер. — Уезжаю. Больше меня в Осаке не будет. — Вот как, — шмыгнул я, спрятав руки в карманы. — Есть время, может, покурим вместе немного? На скамейке, около входа, мы сидели одни, даже машины рядом не проезжали, пока мы втягивали табак и выдыхали сигаретный дым, изредка стряхивая пепел. Странно было сидеть, молчать и курить, будто нас резко перестало что-то связывать. Такой безразличный Кэйа мне совсем не нравился. — Куда-то ходил? — вдруг спросил он. — Я искал тебя в обед, тебя не было. — К брату ездил, — я вдруг усмехнулся, вспомнив, что же было несколько часов назад и решил умолчать подробности. — Поговорили, и я уехал. — Поговорили или поругались? — я испуганно сглотнул, и Альберих томно выдохнул. — Так и думал. — Не будешь упрашивать поехать с тобой? — Кажется, ты с утра ясно дал понять, что тебе нужен был лишь секс. Я это принял. — Поэтому ты решил уехать? — Нет. Не по этому. — А почему же? — Альбедо, мне не нужен такой человек, как ты, — Кэйа прямо глянул на меня, из-за чего я невольно сжал продолговатую сигарету. — И хорошо, что обстоятельства сложились так, что я расстанусь с тобой этим вечером и больше никогда не встречусь вновь. — Ты рад, что я исчезну из твоей жизни? — Да. — Понятно, — что и следовало ожидать. — Хорошо покурили, но меня, наверное, уже ждёт машина, — Кэйа потушил сигарету и ловко выкинул её в урну. — Что ж, пора прощаться. — А поцеловать в последний раз? — Всё-таки, — Кэйа послушно наклонился, выдохнув мне в губы: — Ты невыносим. Его поцелуи сносили мне крышу каждый раз и невозможно было оторваться. Я нагло запустил длинные пальцы в его густую шевелюру, вынудив простонать мне в поцелуй и сделать его ещё глубже, жарче. Я чувствовал остаточную горечь от сигарет во рту, но это не мешало наслаждаться мне сладкими губами, мягкими и влажными от гигиенички и вдыхать аромат мужских духов. И всё-таки вид на парня сверху был прекрасен. Хотел бы я вновь оказаться внизу и погладить его мускулистую грудь, поцеловать крепкую шею. Представляя это, я уже начал сомневаться, что хочу так легко отпустить Кэйю. Этот дьявол никогда не оставит меня. — Прощай, слепой художник. Для меня существовала лишь одна неопровержимая истина, о которой я подумал, взглянув на светлое небо — скоро закат.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.