торжественное пение кукушки.

«Там, где пахнет говном — запах бытия!»

Антонен Арто  

        Их было много. И каждый вверх тормашками.       Вряд ли можно сосчитать, сколько литров крови уплывало каждый день в сливное отверстие. Звуки скользящего топора по живой ещё плоти, испытывающей страх и желание жить, раздавались по цеху.         В воздухе парил знакомый гнилостный аромат. Он откликался в глубоком подсознании Ираиды. Детские воспоминания: например, как запеканка из столовой или мамины подгорелые оладьи. Перед ней вдруг заиграла пестрая сценка из прошлого, актёры которой, казалось бы, давно уже позабыты, но большой палец ноги до сих пор ощущал тёплое прикосновение ручейка крови…           Помнить свою жизнь удивительно на самом деле.         Дни пролетают так незаметно, отпечатываясь в голове, словно всё происходило только вчера. Прошлое наступает на пятки, даже не извиняясь за грязь на только купленных белых кроссовках.         Ты продолжаешь жить, каждый день познавая что-то новое, встречая разных людей на своём пути… И этот багаж растёт и растёт. И нельзя ведь сказать, что «инвентарь переполнен, сбросьте лишний груз». Лишнего груза нет, есть груз200, и мы всё помним, мы продолжаем тащить эту ношу за собой изо дня в день… Каждая деталь… Каждая улыбка до сих пор заставляет сердце трепетать.         Это прекрасно… и очень болезненно.           Широкие ноздри встревоженно вдохнули неприятно-мягкий смрад до упора, грудная клетка отозвалась болью, подавая сигналы ударом в извилины. Воодушевленно распахнулись зелёные очи. Девушка неожиданно для себя поняла, что стала женщиной, и жизнь более никогда не будет прежней.     — И в этом захолустье будет проходить наша практика?! — с ужасом прошипела на ухо подруги русоволосая девчушка. На неё исподлобья, презрительно зыркнул молодой человек, белокурый и невзрачный, рабочий мясокомбината. Он исправно держал железный тазик под вспоротым горлом будущей тушёнки. И тазика не хватало, чтобы уместить в себе всю вонючую жидкость, бьющую буквально фонтаном.           Багровая жижа безнадёжно стекала по резиновым ботинкам на грязно-бежевый кафель. Мелкие кусочки органов валялись на полу. По переносице коровы медленно стекала холодная слеза. Стеклянные глаза, полные понимая происходящего, излучали боль. Ей не хотелось умирать. И она не выбирала этот путь.           Вдруг взгляд молодого человека тяжёлым грузом свалился на Ираиду, но та, отличаясь характером от своих сверстниц, вцепилась в этот взгляд мёртвой хваткой, жестоко испепеляя перед собой обмякшее от усталости тело,  — скотобойня работала, учитывая перерывы, уже тринадцатый час,  — вместо того, чтобы перевести внимание на что-то другое. Хотя выбора было мало: либо оглушенные коровы, либо уже изрядно надоевшие одногруппники, всхлипывающие от жалости к животным.           Ираида и мужичок, словно упертые дети, кидали друг другу вызов, абстрагировавшись от обстановки. Они молча играли в гляделки на расстоянии, будто мысленно поглощая друг друга, отчего на душе становилось тревожно, но сдаваться было неинтересно. Что дальше, а? Что будет дальше?           Столь интимное мгновение неожиданно прервал басисто-глухой голос преподавателя, подозвавший без пяти минут женщину по имени. Победила дружба.         Одними только сухими губами рабочий повторил её имя, распахнув рот в изумлении настолько широко, словно у него треснула челюсть. «Ираида! »,  — громом звучало в его голове, хаотично раздаваясь эхом в определенные участки памяти. Он умел помнить события лишь чувствами, часто забывая образы и детали.           И, казалось, только что мужчина открыл новое, никем неизведанное чувство, которое в последствие назовёт её именем, но… Что же так впечатлило его?    

***

 

      После теоретического введения, группу разделили на отделы и поместили в общежитие для рабочих.           Мясокомбинат находился в самой глуши, на окраине города. Рядом ни одного сельского домишко — тишь да благодать. Вокруг по территории распластались многочисленные леса и распаханные поля. Зелень высыхала, мир превращался во что-то телесно-серое, бесформенное. Осень навевала сезонную тоску и всеобщую тягу к философии. Позитивными оставались только сроднившиеся людям бродячие псы, которым часто подкидывали биологические отходы.           Острая никотиновая зависимость вела Ираиду к чужому балкону, откуда по воздуху полз горький аромат сигарет, купленных, быть может, в местном ларьке. Да, кажется, по приезду, километров двадцать отсюда, в запотевшем окне заказного автобуса она мельком заметила милипиздрический синий ларёк, а вокруг — ни души. Сначала, помнится, в голову ей пришла мысль: «Какая же прибыль от этого куска дерева? ». Но теперь она понимала.           Агрессивный дождь, переходящий в град, норовил выбить окна общежития, что едва держались в рамах, дрожа и звеня; деревья танцевали во славу тучным небесам, торжественно раскидываясь листьями и ветками; молния исполняла последнюю симфонию в дуэте с громом. Обычно в такую погоду происходят самые загадочные события, не вписывающиеся даже в каноны мифологии.           С некоторой осторожностью Ираида коснулась подобия входа на балкон, состоявшего из влажных старых досок и ржавых гвоздей. Она с озабоченностью разглядывала знакомую ей уже жилистую спину. Балкон сильно протекал и пах плесенью, но молодому мужчине, лет тридцати пяти, этого было мало. Распахнув узорчатое окошко, он высунул в него толстую шею, наслаждаясь крупными каплями дождя, бьющими по носу, и едким дымом, что обжигал горло. Выглядел он таинственно. Казалось, можно вечно рассматривать затылок, мокрый то ли от пота, то ли от наступившего дождя. Он о чем-то очень громко молчал, и Ираида не могла более терпеть.           Глаза сверкнули искрой азарта, лёгкой интриги. Ухмыльнувшись, она прервала молчание одним только своим присутствием, коснувшись горячей кожей пальцев волосатого предплечья. Вздрогнув, мужчина нахмуренно обернулся на гармоничное вытянуто-овальное лицо с острым подбородком. Ираида ему больше не улыбалась, нагло перехватив сигаретку аромата плохого табака и той химии, что между ними проскользнула, но именно между, а не сквозь.     — Великолепная гроза,  — прищурившись, восхищенно-задумчиво пролепетала Ираида, так желанно присасываясь к этому ничтожному бычку, что едва вмещался ей меж двух пальцев, словно он был последним на Земле.           Конечно, она понимала, что за свою жизнь успеет ещё втянуться кучей плохих сигарет в куче компаний хороших людей, но что-то тревожило юную душу.         «Скоро всего этого не будет»,  — твердило ей внутреннее чутье. — «Мне нужно успеть! »       Женщина спешила жить. Кажется, даже дышала чаще! А когда женщина спешит — берегись.     — Ты находишь это красивым?.. — удивленно и даже с неким сомнением поинтересовался рослый мужчина.           Ираида безжалостно скинула сигаретку со второго этажа. Окурок распался по лужице на пепел и тлеющую бумагу. Это был не просто окурок — это была целая история. И она закончилась на ноте, звучащей трогательно — «бульк! »     — Бульк,  — грустно повторила Ираида, высунувшись всем телом из окна. Повиснув на ограде, она как-то апатично разглядывала тёмный асфальт под своим лицом. Он был так далеко, но в то же время так близко! Незнакомец, о котором она подсознательно уже всё прекрасно знала, даже не сдвинулся с места. Он глядел на короткие каштановые волосы, что становились всё влажнее и кудрявее, отчего голова источала аромат вспрелой собаки, и наслаждался их блеском. — Как же так?.. — не без кряхтения она спрыгнула на пол, шокировано взглянув на мужчину огромными своими зелёными глазами. Он бы с радостью завернул их в толстую трубочку и скурил бы хоть прямо сейчас. Её грязные пятки пронзил жуткий холод, женщина запрыгала на месте. Отопление обещали только в половине октября. — И Вы не хотите уехать?     — Куда? Зачем? — человек удивленно ухмыльнулся. Он был из тех, кто считал, что страну нужно поднимать с колен, а не отказываться от неё, бросая на произвол судьбы. Он был самопожертвенным.     — Вы не мясник. Вы своё дело не любите,  — и мышца на её лице не вздрогнула, словно знала, о чем говорит.     — А кто убивать любит по-твоему? — в сердце что-то кольнуло, и по груди словно рассыпался песок, щекоча изнутри. Давненько он не имел новых знакомств среди женщин. Мужчина тяжело вздохнул, снова достал мятую пачку из широкого кармана, досадно хмыкнув, когда обнаружил последнюю сигарету.     — Мне приходилось иметь дело с такими людьми,  — неожиданно призналась Ираида. — И они были счастливы,  — он на неё как давеча взглянул исподлобья, почему-то не особо веря нежной обложке и грубому содержанию. Как-то они противоречивы, что ли. — В чем же смысл существования, если не любите Вы то, чем окружены? Не жизнь это, а каторга.     — Будешь? — мужчина предложил затянуться ей первой.           Ираида кивнула, спрятав непослушную прядь за ухо. Она почувствовала губами кончики его пальцев, что держали сигарету под фильтр и будто специально старались коснуться её губ. Выпустив дым из лёгких, она заставила простым жестом руки продолжить мысль.     — Как же тебе объяснить… — человек глубоко затянулся, прищурившись задумчиво, пытаясь изложить свой ответ более понятно и правильно. Но никогда он не дойдёт до совершенства, вспоминая одинокими ночами их диалог, придумывая лучшие ответы на её вопрос. — Иногда людям приходится жертвовать своими желаниями, чтобы не покалечить себя или близких. — Затянулся вновь. Из носа полез горький дым. Говорить на эту тему ему было сложно. Рана кровоточила. — Кому-то просто не хватает смелости, а кому-то возможностей. Но, знаешь, при желании всегда можно адаптироваться… — Они встретились взглядами. Оба озадаченно хмурились. — Мы очень разные, понимаешь? И судьбы у нас разные. Никогда не знаешь, через что человеку пришлось пройти. Ты думаешь, я из-за денег глотки им вспарываю? — кивнув в сторону скотобойни, он иронично усмехнулся. — Мне хватает только на сигареты, туалетку и скинуть дочери алименты. — Стряхнул пепел. — Я о том, что мне и не нужно больше. Да, может, я и бегу от прошлого, я боюсь быть тем, кем был… Именно поэтому я здесь, но… — выражение его лица вдруг смягчилось, улыбка натянулась на грубую кожу. — Эта природа, её тишина, эти люди, работа в конце концов… Каждый из них заставил меня прислушаться к себе. — Ираида не отводила взгляда от говорящей головы. — Я остался наедине со своими чёртиками впервые за двадцать лет, здесь в глуши, чего так сильно боялся, и в полной мере осознал, кто есть на самом деле.     — И кто же Вы, мистер Не-знаю-ваше-имя? — намекнула женщина, облокотившись об ограду балкона. Ираида знала, когда людям необходимо дать слово, поэтому слушала с особым удовольствием. Она ему улыбалась так светло, озаряя собой округу, что и пасмурное небо со стихшим дождём казались на фоне всего лишь мелочью, шумом.     — Мишей зови меня! — добродушно отмахнулся Миша. В душе запели соловьи. Слова лились из него рекой: он выговаривался и тем же освобождался.     — И что же Вы, Миша, предлагаете? Какова формула счастья?     — У каждого своя, конечно, но… Я бы назвал главным элементом именно гармонию. Неважно, кто ты, где ты, что ты делаешь… Если ты живёшь в гармонии с собой, то, скорее всего, ты счастливый человек. — вздохнул он. — Если бы каждый сначала развивался духовно, по-настоящему познавал себя и этот мир, а уже затем строил свою судьбу, человечество превратилось бы в огромную кучу безработных стариков-буддистов, счастливых и беззаботных. Так что не всем дано, быть может, во имя всеобщего блага. Вот тебе и ответ на вопрос.     — Миша… — изумленно хмыкнув, озадаченно повторила она. Низкорослое тело, худощавое, но сохраняющее в себе женственные округлости, повернулось к рабочему спиной.           Юная женщина, обдумывая произошедший диалог, руками уперлась на ограду, вдыхая свежий аромат мокрого асфальта. Ей больше не хотелось говорить. Казалось, что уже и нечего сказать. Тишины между ними было вполне достаточно, чтобы заполнить пустоту, ведь они и без набора звуков прекрасно друг друга чувствовали.