Bare Knuckle Boy

      В витрине смотрелось шикарно. Мастер сказал, что отёк спадёт быстро, и правда — когда Джеки доехал до дома и показался матери, вдоль линий оставалась только едва заметная краснота. — Это теперь так молодёжь носит? — подозрительно спросила mamá. — Последний писк. — Смотри, потеряешь голову. Станешь как та певичка из телека. — Тогда бабла точно будет хоть жопой жуй. Ой. Perdona, mamá, — Джеки поспешно прикрыл рот руками. — Не выражайся в моём доме, молодой человек, — строго заметила Мама Уэллс. — Ладно, садись уже. Кушать будешь? Что тебе, чили? Кукурузный суп? — А можно мне и того, и другого? — быстро спросил Джеки.       Мама Уэллс только усмехнулась.       Пока mamá наполняла тарелку дымящимся посоле, Джеки быстро сполоснул руки под кухонным краном. Домашнюю кухню Уэллсов он мог есть бесконечно, особенно фирменное чили с тёртым сыром, и хотя не так давно он успел перехватить протеиновый снэк, от дразнящего запаха потекли слюнки, а животе заурчало.       Mamá поставила перед ним на столе чили, тарелку со свежими пшеничными тортильями и посоле — любимый кукурузный суп Джеки. — Mamá, te adoro, — пробормотал Джеки, откусывая сразу половину тортильи. — Muy agradecido. — Не говори с набитым ртом. Ешь, мальчик мой, ешь, — нежно погладила его по голове Мама Уэллс. — Ты становишься всё больше похож на своих братьев. — На этих раздолбаев? Вот увидишь, mamá, если кто-то и добьётся успеха в семье Уэллсов, это буду я, juro por Santa Virgen María!       Джеки положил в рот первую ложку посоле и зажмурился от удовольствия. Не иначе как чудом можно было обозвать существование на земле такого уникального явления, как мамин кукурузный суп. — Тебе придётся, иначе задницу надеру, — сурово сказала mamá. — У тебя неприятности, Джеки? Скажи прямо, не увиливай. — С чего ты взяла? — как можно равнодушнее спросил Джеки. — У меня всё в ажуре с тех пор, как завязал с “Валентиносами”. Теперь я честный наёмник, всё в рамках контракта, всё законно.       Мама Уэллс вздохнула и тоже взяла тортилью. — Джеки, я же тебя знаю. Ходишь смурной уже больше недели. Говори, в долги вляпался? Чего мне ожидать? — Ну мам, — недовольно протянул Джеки, откладывая ложку, — не начинай. Почему если тебе кажется, что я не такой, как всегда, так сразу “долги”, “вляпался”? Может, я просто морально взрослею. — Знаю я Уэллсов, — проворчала mamá, — у вас неприятности на роду написаны. — Ну, будь спокойна. Никаких долгов, честно. Правда, мам, я просто устал. Плохо сплю последнее время.       Мама Уэллс недоверчиво покачала головой, но спорить не стала. И она, и Джеки знали, что если он сам не захочет, то никогда ничего не расскажет. — Мне пора в “Койот”, сегодня инвентаризация. Пепе утверждает, что у нас вплыл лишний ящик текилы. — Быть того не может. Может, недосчиталось одного ящика? — Вот и я говорю — лишний? В “Койоте”? Ерунда… — она подошла к Джеки и нежно поцеловала его в макушку. — Descansa, hijo. Если захочешь добавки — кастрюля в холодильнике. — Спасибо, мам.       После её ухода Джеки быстро расправился с обедом, собрал остатки чили тортильей так, что на тарелке не осталось ни капли соуса, и побрёл к себе в гараж. Конечно, как бы он не бодрился, мать ему было не обмануть, и то что она приняла за озабоченность финансовым состоянием, являлось растерянностью и опустошением, которые подтачивали его изнутри после происшествия в раздевалке.       Он старался не думать об случившимся как о “поцелуе” и старательно повторял слово “происшествие”, как будто подмена понятий могла заглушить боль. Происшествие — и ничего иного.       Джеки не заглядывал в клинику и пропустил боксёрские тренировки. Это позволило ему с изумлением понять, что Виктор был прав, и что он действительно нарывался на опасные стычки, чтобы получить ранение или повредить хром, и оказаться в операционном кресле. Отношение рипера искупало всю опасность, и выходило так, что Джеки рассматривал очередную дыру в теле как неизбежную плату.       В гараже он переоделся в старые шорты, но прежде, чем надеть и застегнуть рубашку, подошёл к зеркалу, перед которым обычно брился. Посеребренное стекло отразило его новое лицо.       Сперва ему показалось, что идея отличная. Пока Джеки добирался домой, он чувствовал покалывание, но мастер сказал, что через пару дней это пройдёт. Теперь же, когда он смотрел на своё отражение и видел золотые геометрические соты, пересекающие щёки от висков и до подбородка, ему хотелось выковырять свежие моды ногтями. И плевать, что шрамы останутся.       Джеки медленно перевёл взгляд на свою широкую грудь, осмотрел плечи.       Чернильная V насмешливо выглядывала из-за края зеркала. Джеки не выдержал искушения и прижал её пальцем. Это — тоже шрам. Как рубец на руке от драки с охраной, как узкая полоса на ладони, когда он схватился за нож. Эти два, на животе — от травматических пуль. Этот почти незаметный на виске — ударился головой об руль, ещё когда катался с “Валентиносами”.       Этот на шее — от лопнувшей цепочки.       Ювелир предложил сдать её на лом и купить новую, что по цене было даже выгодней, однако Джеки настоял, чтобы её сплавили. На прочность теперь не стоило рассчитывать, и, поколебавшись, он выбрал ещё одну, более толстую, такую же плоскую и матовую. Она была чуть длиннее, поэтому легла ниже ключицы.       Джеки медленно надел гавайскую рубашку, надёжно пряча татуировку, потом сунул за зеркало руку и нащупал корешок книги. Эта новелла оказалась увлекательной, да и речь шла, к удивлению Джеки, о боксе. Раньше он и не думал, что о боксе пишут что-то кроме спортивных сводок. Но писатель описывал всё так просто и живо, что едва приступая к новому абзацу, Джеки оказывался сперва в гимнастическом зале, а потом и на ринге. И ему нравилось то, как здесь подавалась сама суть бокса — если уж выпала честь побоксировать с чемпионом, показывай всё, на что способен, и плевать, кто что подумает. Виктор тоже ему это говорил.       Не успел он сесть поудобнее и раскрыть томик на нужном месте, как кто-то постучал в дверь гаража. Джеки поспешно запихал книгу в диван и для верности положил сверху ещё и подушку. — Сейчас, — крикнул он, убеждаясь, что всё выглядит естественно.       Он подошёл к двери, взялся за ручку, ещё раз подозрительно зыркнув в сторону тайника.       Солнце било в глаза, и когда дверь открылась, Джеки прищурился. Это помогло спрятать удивление. — Вик? — Привет, Джеки. У тебя всё нормально?       Виктор выглядел как обычно, пренебрежительно-спокойно, в своей синей рабочей рубашке и с волосами, уложенными назад гелем. — Я… да. Да, нормально. Прости, Вик, у меня как-то всё не хватало времени, чтобы зайти в клинику. — Понимаю. Заказчики рвут на части? — Типа, — усмехнулся Джеки, хотя Виктор был не так уж далеко от истины. Не заказчики рвали его на части.       Виктор внимательно вглядывался в его лицо. — Надо поговорить, Джеки. О том, что случилось.       О “происшествии”.       Джеки отступил, пропуская Виктора внутрь гаража. Раньше рипер никогда не заходил к нему домой, да и у него самого Джеки не был и даже не знал, где Виктор живёт.       Принимать гостя оказалось неловко. Никаких вещей вокруг Джеки не стыдился, но теперь обстановка показалась ему слишком уж скудной. — Хочешь… хочешь чего-нибудь? Пива? — спросил Джеки, прикрывая дверь. — Пиво было бы неплохо, спасибо.       Джеки как в полусне достал из мини-холодильника пару алюминиевых банок. Он понимал, что Виктор смотрит на его апгрейд, и испытывал далёкое смутное чувство; ему хотелось робко улыбнуться и сказать: “Да, это я тоже сделал для тебя. Хотел, чтобы больно стало снаружи, а не внутри, но план не сработал. И теперь я сожалею, потому что моё тело словно перестало принадлежать мне. Давно. С той первой ночи я перестал принадлежать себе.”       Но Виктор ничего не спрашивал, поэтому Джеки хранил молчание.       Он поставил банки на перевёрнутый пластиковый ящик возле дивана. Пива не хотелось. Джеки сомневался, что вообще сейчас сможет что-то проглотить. — Вот почему ты такой странный был в последнее время, — произнёс Виктор, по-прежнему глядя прямо на него. — Теперь я понял. — Нет, не поэтому. Я, в общем-то… я не странный, просто как-то всё так закрутилось и…       Тщетно. То, что он прячется ото всех с книжкой, не сделало его умнее ни на йоту. Джеки опустился на диван, сжимая и разжимая кулак, чтобы делать хоть что-то. — Я знаю, что не должен был тебя… я не должен был.       Он не могу сказать это вслух, отчасти из-за стыда, отчасти из-за испуга. Слово “поцеловать” не описывало точно весь тот процесс, катализатором которому послужило простое прикосновение ладони, да и началось всё куда раньше. С удушья. С наручей. С первого осмотра. С полуулыбки, которая не обнажала зубы. — Прости, — выдавил из себя Джеки. Ну вот, он извинился. Ситуация исчерпана, Виктор может идти. Он всё починил, он вернул всё на место. — Джеки? — обеспокоенно спросил Виктор. — Всё в порядке?       Конечно, всё в порядке, хотел ответить Джеки. Неловко вышло, да, но мы вроде разобрались, так что всё в порядке.       Но не ответил, потому что понял, что глаза чешутся, а в уголках снова скопились слёзы. — Ох, Джеки, ну что ты… — произнёс Виктор, осторожно усаживаясь рядом. — Оно того не стоит. — Не стоит, — согласился Джеки, вытирая мокрую щёку. — Я всё пустил по пизде, как всегда. Стоило бы уже привыкнуть. — Ничего ты не пустил. — Mamá сегодня мне сказала, что у Уэллсов неприятности на роду написаны. Я начал спорить, а теперь вот думаю, что она права, — шмыгнул носом Джеки. Он старался не смотреть на Виктора и сверлил взглядом маленькое алюминиевое кольцо на банке. Там стоял фабричный серийный номер, но какой, Джеки различить не мог. — Если уж я умудрился проебать всё на ровном месте, то дальше точно будет только хуже. — Гвадалупе Алехандра Уэллс, несомненно, мудрая женщина, но насчёт тебя её мнение слишком категорично, — сказал Виктор. — Ты ничего не проебал. Давай попробуем разобраться, малыш.       По плечам будто пролетело что-то тёплое и бархатное. Виктор раньше так его не называл. Дышать стало чуть свободнее. — Что тут разбираться. Всё ясно, как день. Я тебя… я сделал то, что сделал. Тебе не понравилось. Я ушёл. Всё просто. — Ты меня поцеловал, — мягко поправил Виктор, — и мне понравилось.       Джеки заморгал в тщетной попытке осмыслить услышанное. — Тогда я совсем запутался. — Дело в том, что это тупиковый путь, Джакито. Ты этого не замечаешь, а может, не хочешь замечать. Ты мне нравишься. Ты хороший парень. Но, думаю, я не ошибусь, если скажу, что твои чувства в отношении меня гораздо сильнее.       Джеки наконец нашёл в себе силы посмотреть на Виктора. — Я часто о тебе думаю. Когда один. — Хорошо. И тогда ты?.. — Да, — не стал скрывать Джеки.       Он видел, что Виктор тщательно обдумывает свои слова. Как это славно. Он хочет помочь Джеки выпутаться. Но проблема-то не том, что он дрочит на своего наставника и друга. Если бы только это. — Послушай, Джеки. Я сам был когда-то таким. Лет пятнадцать назад у меня крышу сносило напрочь, и даже удивительно, как я дожил до сегодняшнего дня, учитывая все передряги. И сейчас я смотрю на тебя и вижу молодого себя. Наверное, поэтому мы и скорешились так легко. — Но? — спросил Джеки. Потому что за этим точно шло какое-нибудь “но”. — Сейчас тебе кажется, что важнее меня нет ничего в мире. Но это не так. Чуть поостынешь — и поймёшь. И я не хотел бы, чтобы пламя, которому суждено угаснуть, разрушило то, что сейчас между нами. — У тебя кто-то есть?       Ему удалось удивить Виктора. Этого вопроса он явно не ожидал. — Нет, — ответил он, помолчав. — Никого. — Тогда почему мы не можем… я не могу… — Потому что я знаю, как работает твоя голова, Джеки. Как ты быстро увлекаешься, и как быстро остываешь. И я не хочу, чтобы потом ты снова винил во всём себя, вот как сейчас. Я не готов тебя потерять в угоду минутной слабости. — Не думаю, что это минутная слабость, — пробормотал Джеки. — Раньше я никогда такого не испытывал. Это почти больно. Когда я целовал тебя, я был счастлив. — Джакито… — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Наверное, в этом есть логика. Просто не могу её принять. — Знаю. Может, тебе понадобится время, чтобы прийти в себя. Хочешь — приходи в клинику завтра, хочешь — через месяц. Главное приходи, Джакито. Я буду рад, если ты придёшь. И пойму, если не захочешь.       Он похлопал Джеки по плечу, задержал руку. Вены на его предплечье сегодня выделялись особенно сильно, а возле сгиба локтя виднелся след от укола инжектора. — Приду, — пообещал Джеки, хотя внутри его пробивал холод от одной мысли оставаться рядом с недосягаемым Виктором. В этом было что-то мазохистское, добровольно видеть и ощущать так близко, но не сметь коснуться. — Хорошо, — одобрительно сжались пальцы на плече. — Мне не хватает наших вечеров. И если ты захочешь поговорить о чём-то таком — не стесняйся.       Джеки кивнул, медленно переваривая в голове сложную мысль. — Ладно, я тогда не буду тебе больше мешать. Рад, что мы всё обсудили.       Он оттолкнулся было ладонью от дивана и приподнялся, чтобы встать, но Джеки остановил его, потянув за запястье. Виктор снова сел, вопросительно глядя сквозь тёмные очки. — Вик, — нерешительно начал Джеки. — Я могу… могу снова сделать это? Поцеловать тебя? — Джеки, не уверен, что это приведёт к чему-то хорошему. Мы только что это решили. — Я знаю, Вик. Но я ни к чему не веду. Хочу закончить все недомолвки, окончательно, здесь и сейчас. Чтобы мог приходить к тебе, как раньше, и не думать больше, каково это.       Виктор секунду смотрел на него, а затем напряжённая морщинка между его бровями исчезла. — Хорошо, — сказал он, и Джеки не смог сдержать радостную улыбку. — Ты хочешь подвести черту, я понял. — Тогда я могу? Сейчас?       Со знакомой полуулыбкой Виктор кивнул.       Джеки, не веря своему счастью, подвинулся ближе, коснувшись колена Виктора своим. Он был ослеплён невероятной удачей и даже не думал, что в попытках проявить неуклюжую нежность его руки двигаются неловко.       Он снова погладил уголок челюсти, как тогда, в раздевалке, ощутил под пальцем шершавую двухдневную щетину. Золотая боксёрская перчатка насмешливо подмигивала в освещении гаражной потолочной лампы.       Джеки накрыл рот Виктора своим и утонул в водовороте ощущений, знакомых и новых, щемяще-тёплых и до остроты пугающих. Обещание поставить точку выкрутило чувствительность на максимум, и теперь всё в этом поцелуе заставляло Джеки пылать.       Щетина царапает подбородок. Мятный вкус слюны. Плотная бархатистость влажного языка. Пальцы, которые поглаживают затылок, как бы успокаивая, но на деле только распаляя ещё больше, которые медленно прослеживают линии золотых сот на виске и щеке, на шее, где на ощупь находят след от удушья и то ли по незнанию, то в попытке стереть ласкают это доказательство сумасшествия Джеки.       От этого у Джеки кружится голова; он рвано выдыхает, потому что даже в своих фантазиях не мог представить, что ладонь Виктора и правда будет касаться его шеи, и поцелуй становится глубже, развязнее. Он боится, что Виктор скажет: “Хватит, Джакито!” и всё закончится, оставив его растерянного и разгромленного, но ничего подобного не случается, а происходит вот что: Виктор отвечает, с той же живостью и готовностью, а значит, он не соврал раньше. Ему понравилось.       Понравилось, отдалось эхом в голове Джеки. Ты мне нравишься, Джакито.       Воспоминание что-то делает с его самоконтролем. Уничтожает. Теперь поцелуя недостаточно, и в голову снова полезли мысли о вкусе кожи Виктора, о том, будут ли отличаться его губы от его живота, его язык от его члена. Своё возбуждение Джеки даже не старался спрятать. Истекающая головка тёрлась о шов на шортах, отдаваясь сладкой болью.       Он никогда не думал, что до этого дойдёт, поэтому даже не представлял, чего бы ему хотелось. На пике фантазий Джеки слышал только голос. А сейчас — образы, образы, образы, целая куча расплывчатых образов, и неясно, что бы было более приятно. Если бы Виктор позволил ему делать всё, что он хочет, или если бы сам перехватил инициативу, прижал к дивану и хрипло прошептал бы: “Молодец, Джакито”.       Виктор выдохнул ему в рот, посылая вдоль позвоночника новую волну мурашек. И тогда Джеки не выдержал.       Он подался вперёд, прижавшись теснее, рукой провёл вниз и едва не застонал, когда ощутил твёрдость каменного члена, чьё тепло исходило даже сквозь джинсы. Он сжал ладонь, чувствуя, как напрягаются бёдра Виктора и как сбивается с темпа его дыхание.       Но стоило ему попытаться расстегнуть молнию, руку перехватили за запястье. — Джеки, — тяжело дыша, произнёс в разомкнутые губы Виктор, — нет, не нужно. Мы же всё решили. — Не мы, — возразил Джеки чужим шероховатым голосом. — Ты решил. — Ты согласился, — Виктор нежно, но решительно накрыл его ладонь своей и переложил на диван, подальше от места, так сильно заинтересовавшего Джеки. — Успокойся, Джакито. Приди в себя.       Джеки устало выпустил Виктора из ловушки своей разнузданной ласки. Коснулся губ, чтобы убедиться, что это не сон. — Тебе бы самому не помешало успокоиться. — Об этом и речь, — в словах Виктора появилась непонятная горечь. — Ты так напоминаешь мне себя самого, что становится страшно.       Он встал и пошёл к выходу из гаража, забыв на столе непочатую банку пива. Джеки молча смотрел, как движутся его крепкие ноги, обтянутые джинсой. Привычный пояс “Травмы” сегодня остался в клинике. — Напиши мне, как решишь прийти, — обернулся Виктор у самого порога. — Клиент заказал систему запуска снарядов из рук. Вещь редкая, дорогая до одури. Если повезёт, сможешь в виртуалке в неё поиграться. Хочешь? — Хочу, — сказал Джеки. Он прекрасно понял, что Виктор оставляет для него путь назад, и только от самого Джеки зависело, воспользуется ли он им на таких условиях. — Ладно, Вик. Напишу. — Чудно. Тогда увидимся.       Когда дверь гаража закрылась, и Джеки остался один, он вспомнил один факт об авторе — они были прямо на обложке, со внутренней стороны — и там говорилось, что как-то раз писатель взялся обучать боксу какого-то молоденького паренька, а тот совсем не умел боксировать. По нечаянности этот паренёк отправил писателя в нокаут. Должно быть, такое время от времени и впрямь бывает. И у него, кажется, получилось сегодня отправить в нокаут Виктора. А значит, если стараться и дальше, он сможет повторить и улучшить результат.       Он откинулся на спинку дивана и посмотрел в потолок на своё взбудораженное отражение.       Возможно, количество цепочек к этому времени увеличится.