Птица-искуситель

— Оле-е-ег! Когда Олег слышит этот протяжный, почти жалобный зов, он тяжело вздыхает. Они лежат в одной комнате на кроватях, расположенных в полутора метрах друг от друга, но Птица все равно вытягивает гласные громко, лениво, привлекая к себе внимание. Олег не поворачивается, продолжает читать книгу, надеясь, что он угомонится, не получив того, чего хочет, однако в этот раз Птица оказывается настырнее и упорнее, чем ожидается. Соседняя кровать скрипит – Разумовский поворачивается на бок, зыркает золотистыми глазами в полумраке недовольно, будто пытаясь прожечь дыру. Олег игнорирует стойко, но буквально ощущает, как за ним следят. Сложно не заметить краем глаза, как Птица немигающе наблюдает, и золото в глазах становится темнее, будто накрывается нечитаемой пленкой мглы. Он выглядит, как хищник, готовый вот-вот броситься на жертву, но выжидает, будто рассчитывает, что маленький волчонок сам наивно попадет в сети. Олега не провести – он, изучая Птицу долго и упорно, заходя с разных углов, выучил каждую трещинку интонации, жестов и мимики, угадывая, куда в этот раз потянуло неугомонного рыжего демона. — Ну Олег, мне скучно, — Птица канючит больше наигранно-играючи, едва ли на грани с игривостью и томной кокетливостью, подперев голову ладонью и рассматривая Волкова без стеснений, скользя взглядом по шее, обретающей с взрослением и тренировками то в дешевом спортзале недалеко от детдома, то в футбольной секции мощь и стать, по раздавшимся плечам и рукам с крепкими мышцами, по бедрам, спрятанным за тканью протертых спортивок, но вспоминаются ночные вылазки в душ, когда Птица нагло следил за Волковым и за струями воды, обтекающими ладное юношеское тело, которое Олег лепил, будто скульптор, создавая рельеф и стать, а в мыслях Птицы были статуи эпохи Возрождения, которые не шли ни в какое сравнение, и вспоминается, как Птица смотрел на перекатывающиеся мышцы бедер, как напрягаются и расслабляются от ледяной воды, горячая закончилась еще днем, детдомовцы слишком жадны. Олег просто лежит, даже не полуголый, а у Птицы уже мысли в голове путаются, и желание скапливается, теплой волной стекает вниз. — Я тебе клоун, что ли? — Буднично парирует Олег, не отрываясь от книги, но уши горят, благо кровать стоит в углу, и в темноте румянец не виден, но взгляд Птицы будто насквозь проходит, читает, как открытую книгу. Смысл книги давно потерян, и Олег даже не скажет, на каком моменте остановился – взгляд друга смущает так, что сердце заходится в бешеном ритме, а в голове лишь мысли: «Ну что ты так смотришь?» и не знаешь, впору сказать отвернуться или продолжать смотреть. И не только смотреть. Олег ненавидит свой возраст – 17 лет приносят ворох проблем, одна из которых яркий и неугомонный пубертат, когда появляются нездоровые желания повеситься, или застрелиться, или утопиться от затапливающего жара и энергии, исходящих от Разумовского. В ответ Олегу слышится лишь тишина, и он думает, что Птица от него отвязался, надеется на это, потому что самоконтроль ни к черту, и у Олега вновь непреодолимое желание сбегать в одиночный душ – единственный в их крыле, доступ к которому был только у старшаков. Но если прошлыми ночами он делал это, пока Разумовский (и черт разбери, Сережа или Птица) спал и не знал о побегах Волкова, то сейчас приходится терпеть и совладать с собственным телом. Олег вновь пытается погрузиться в чтение, отвлечься от шальных мыслей, которые рисуют пикантные подробности, заставляя напрочь забыть о книге, но не выходит совсем – некстати напавшее возбуждение сбивает с толку и сжимает, как в тисках. Олег тяжело вздыхает и откладывает книгу на один-единственный стол, и, кажется, Птица только этого и ждал, притаившись, потому что в следующую секунду он оказывается на кровати Олега, тут же закрывая ему рот ладонью. Кровать слегка скрипит, матрас прогибается под весом еще одного человека, и Олег смотрит сквозь потемки ошалелым взглядом на хитро усмехающегося друга. — Не вопи, услышит кто, — Птица знает, что никто не услышит – на майские праздники почти все разъехались к своим родственникам, кто не смог взять над ними опеку, но кто с радостью ждал на праздники, а воспитательницы перестали следить за каждым шагом старших детдомовцев. Птица все рассчитал, лишь выжидая нужного момента. И сейчас ему было не более, чем просто в кайф заткнуть Волкова своей ладонью, чувствуя обжигающее дыхание и жар сухих губ. Смотреть на широко распахнутые, в темноте кажущиеся черными глаза, чувствовать под собой часто вздымающуюся грудь, следить за тем, как дергается кадык – Птица терпеливый, и выдержка у него потрясающая, но не в такие моменты, когда кажется, что дорвался, когда понимает, что Олег уже никуда не денется, не сбежит. — Что ты творишь? — Олег почти шепчет возмущенно, когда Разумовский убирает руку, и дергается в сторону, ближе к стене, но его попытку быстро пресекают, залезая всем телом. Птица хоть и щуплый, худой, жилистый, но не миниатюрный, давит весом и пригвождает к скрипучей кровати, и каждый звук одновременно заставляет зажмуриться, услышат ведь, и вздрогнуть от растущего в крови адреналина. — Говорю же, мне скучно. — Спокойно отвечает Птица, скалится довольно. Его тянет провести рукой по волосам, оттянуть у корней, чтобы голову откинул, и губами приникнуть к смуглой коже, языком кадык обвести, зубами впиться, оставить свой, не Сережин, след на чистой коже. — И чувствую… — Разумовский наклоняется ниже, золотые глаза блестят похотью, трется бедрами о бедра, ощущая стояк через свободные штаны. — Что тебе тоже. Ну, скучно. Олегу хочется застонать от обреченности и сюрреализма ситуации, но он лишь стискивает челюсти и молчит, игнорируя и свой стояк, и Птицу, который особо извращенно притирается, и то, насколько близко он находится. Пытается улечься поудобнее, словно уходя от прикосновений, но удается лишь переместить ноги, поставив их под другим углом, тем самым сделав хуже себе и очевидно лучше Разумовскому. Тот ставит руки по бокам от головы, склоняется, щекоча упавшей челкой лицо, и усмехается упертости и гордости. Птице нравится – нравится, что Олег строит из себя неприступную крепость, игнорирует обострившиеся чувства и ощущения, делает вид, будто его не волнует эта томительная близость. Это выглядит как определенный вызов, который хочется принять и тут же выиграть, глядя в глаза долго, сжимая бока и оставляя свои следы, будто обозначая собственность. — Слезь. — Олег хочет звучать серьезно и недовольно, но получается больше отстраненно и слабо, иначе голос дрогнет, выдаст с потрохами, уязвимость всплывет наружу со всеми вытекающими. Олег думает, что замеченный стояк – наименьшая проблема, мало ли из-за чего встало, он же подросток, гормоны бушуют, любой незначительный фактор может повлиять на переменчивую физиологию. Внутренний Олег хохочет громко, называет дураком и слепцом. Внутренний Олег крутит пальцем у виска и ухмыляется. Ну да, ну да, Разумовский у нас теперь «мало ли что». — Ты мне мешаешь. Птица смеется. Заливисто и будто даже немного переигрывая. Склоняет голову на бок, иронично приподнимая бровь. — И чем же? Читать? Книгу ты сам отложил, я видел. — Птица меняет положение рук и укладывает одну на тонкий хлопок черной майки, открывающей соблазнительный вид на острые ключицы. — Спать ты не ложишься так рано, я же знаю. Или у тебя были какие-то интересные планы, о которых я не в курсе? — О, Птица прекрасно осведомлен, сложно не понять, ощущая пахом чужое возбуждение, которое Олег наверняка умело прятал не первый день, спасаясь от него в одиночестве в душе. Птица чувствует укол жалости – он бы с удовольствием присоединился. Но прошлое в прошлом, а упускать настоящее не хочется. — Я ведь могу помочь и даже немного больше… Томный шепот растекается медом, от него кружит голову, словно от дешевого алкоголя, которое они с Сережей распивали на недавней вписке, Олегу едва хватает самообладания не зажмуриться и не выдохнуть сладко. Нельзя поддаваться, нельзя-нельзя-нельзя… Птица почти ложится на Олега, губами приникает к уху и толкается бедрами, проезжается по бугру в штанах и обхватывает зубами мочку. У Олега перед глазами – звезды сверхновой, вспышки света и взрывы фейерверков. В ушах шумит, несмотря на тишину в комнате и за окном – лишь слегка поскрипывает кровать, Птица на ухо ему вздыхает и трется издевательски. Красные пятна расползаются по щекам и шее, Волков прикрывает глаза, будто пытаясь угомонить свой организм, представить что-то, что отвлечет, заставит возбуждение схлынуть, но видит лишь бледные руки Разумовского, плавно скользящие по телу, залезающие под майку и оглаживающие торс, видит яркие золотые глаза, неотрывно наблюдающие, и слышит голос, чарующий, будто гипнотизирующий. — Ты же сам хочешь, зачем отрицаешь, Волче? — Птица лижет кожу за ухом и сползает ниже, оставляя влажную дорожку на шее, не торопится, мучает изощренно и профессионально, ищет подходы, чтобы выбить эти потрясающие звуки из своего волчонка. Слышал же ночами, как тот тихонько постанывает во сне. — Знаешь, какой ты вкусный? Так бы и облизал всего. Олег даже не предпринимает попыток отстраниться – бесполезно в любом случае. И с собой не хочется вступать в борьбу, спорить с внутренним «я», но все еще сопротивляется, не отпускает, не расслабляется. Птице такой расклад не нравится, выдержка трещит по швам, но уже дело принципа заставить трепетать, дрожать под ним, озвучивать звонко и громко желания и реакцию. Он на мгновение поднимает голову, волосы убирает за ухо и смотрит в глаза Волкову, едва ли не прижимаясь лбом ко лбу, отмечая лихорадочный блеск и судорожный румянец. Это льстит и будоражит. — Люблю, когда ты весь такой гордый и упрямый, — Птица, точно кот, ластится, мурлычет в шею, ласкает языком, будто Олег вроде сметаны, он почти мурлычет, когда внезапно смыкает зубы на тонкой коже, оттягивает до боли, оставляя наливающийся кровью полукруг. — Но не сейчас, родной. Будь хорошим мальчиком, м? И снова кусает уже с противоположной стороны, цепляет клыками, пока еще не разрывая кожу. Олег предсказуемо вздрагивает – неожиданная боль простреливает по телу, но не приносит дискомфорта, напротив, заводит сильнее, распаляет. Он размыкает губы, но молчит, стыдясь, но тихонько вздыхая. Полукруги от зубов расцветают багряными бутонами, и Птица, дорвавшийся, метит шею с ювелирной точностью зная, куда надо, куда нет, с какой силой и как ярко. Майка позволяет скользнуть от шеи ниже и увлечься ключицами – всасывать нежную кожу, оставляя маленькие пятнышки, языком скользить в ямку, кусать за выступающую кость и продолжать те же манипуляции симметрично, параллельно совсем слегка, будто незаметно, дергая бедрами, словно трахая, но при этом просто создавая нужную стимуляцию для обострения ощущения. Олег вдруг подкидывает бедра и несдержанно стонет, стоит Птице забраться под майку. Укусить за сосок, плотно обхватить зубами ореол и отпустить, следя за тем, как проявляются следы. Он приподнимается и улыбается довольно, голодно, жадно и дьявольски похотливо. Ловит глазами глаза Олега, шальные, как будто пьяные, распахнутые от неожиданности собственного звука. Олег смыкает губы, отворачивается, смущаясь, но Птица хватает его за подбородок, фиксирует грубо и поворачивает обратно к себе, мажет губами по уголку губ и выдыхает, не переставая смотреть в глаза: — Я и не знал, что ты так можешь… Конечно, знает. Подслушивает в душе, когда его очередь контролировать тело, и есть возможность наблюдать за Олегом в душе, наблюдает ночью, пока притворяется спящим, а на деле слушает, как Волков крутится в своей постели, ища удобную позу, и вздыхает, постанывает, а изредка и вовсе всхлипывает. Птица думает, что хочет доводить его до такого – не до стонов, до судорожных всхлипов и скатывающихся по щекам слез. Он ухмыляется, а Олег пунцовеет. Птица выглядит абсолютно по-блядски, и это вырывает все корни самообладания и уничтожает все попытки сохранить в руках терпение и хладнокровие, и тело Волкова, будто в отрыве от разума, действует само по себе, реагирует на все касания, на любой намек приближающейся близости. Срывает предохранители. — Повторишь? — Птица шепчет прямо в губы, не целует, пока нет, у него в голове по ступенькам построен план по доведению Олега до крайней точки, когда не будет ни сил, ни желания сдерживаться, а будет лишь мольба не прекращать. — Только сначала избавим тебя от этой тряпки. Приподнимись, Волче. Олег выполняет чисто механически, сознание затуманено, чтобы воспринимать слова или подсказки, работает лишь интуиция и взгляды. У Олега он поплывший, но он четко видит два горящих янтаря и цепляется за них, будто за спасательный круг. Птица снимает майку, кидает в угол кровати и прижимается теперь к голому горячему телу, кожа к коже. — Оле-е-ежа, ты почему молчал о таком теле? — Птица восхищенно скользит взглядом по рельефному торсу, по намечающимся кубикам, гладит руками и царапает ногтями. Восхищение искреннее, даже несмотря на то, что он его видел и не один раз. Птица даже на несколько мгновений остается в таком положении, сидит на бедрах Олега и оглаживает тело, дразнит и распаляет. Олег дергается, будто в нетерпении. — О, какое нетерпение, а строил из себя… — Птица демонстративно хихикает и снова приближается к лицу Олега, не давая тому возможности шелохнуться – стискивает ногами бедра Олега, хотя знает, что при нужном желании Волков с легкостью сможет изменить свое положение. Но они оба знают: он не хочет. — Скажешь что-нибудь? Олег стреляет в Птицу возмущенным взглядом, хотя возмущенным его сложно назвать – там и похоть, и отчаяние, и гордость, ядерная смесь из эмоций и ощущений, которые раньше были под запретом, а сейчас можно было выпустить и не думать, что опозоришься, не думать, что окажешься посмешищем, когда на тебя смотрят с таким же желанием и с таким обожанием, с таким собственничеством. Птица снова смеется, но буквально пару секунд, прежде чем запутать пальцы в темных волосах, сжать у корней и с тихим рыком впиться в губы – не ласково и далеко не нежно, а кусаче и желанно, вталкивая язык в рот и не давая перехватить инициативу. Он снова ерзает на бедрах Олега, трется членом о член, и Олег стонет гортанно в рот, глотает стоны Птицы, чувствует, как зубы раздирают тонкую кожу на губах, и горьковато-кофейный Птичий вкус смешивается с собственной кровью. — Если бы я знал, что ты будешь таким отзывчивым, таким нетерпеливым и таким сладким, взял бы тебя гораздо раньше. Сережа, увы, не рассказывает, чем вы любите заниматься, — Птица порнографично проводит языком по груди, размазывает оставшиеся на языке капли крови от разодранной Олеговой губы, прихватывает зубами кожу и смотрит наверх, на Олега, который все еще, однако, не слишком раскрепощен, но достаточно заведен, чтобы хватило одно слова и движения для падения мостков неуверенности. — Ну давай, мне очень нравится, как ты стонешь. И только для меня одного, — Птица сползает к кромке спортивных штанов и одним движением стягивает их до колен. На трусах расползается маленькое пятнышко смазки, и Разумовский прикусывает губу, ухмыляясь. — Как приятно видеть реакцию твоего тела на меня. — Прекращай стенд-ап, — Олег наконец подает голос, приподняв голову с подушки и мутно глядя на Птицу между своих разведенных бедер. Голос не дрожит, но становится ниже и глубже. Птица с удовольствием залипает на красные щеки и взмокший лоб, хотя он толком еще ничего не сделал, но Олег чувствительный и эмоциональный, и каждая эрогенная зона находится легко, почти без должного исследования. Волков дышит тяжело, и Птица облизывается, вновь голодно скользя взглядом по телу. И это все – его. И Сережино. Но сейчас именно его, ничье больше. — Как скажешь, Волче, — Птица невинно смотрит снизу вверх на Олега, прежде чем вгрызться в нежную кожу бедер. Олег откидывается обратно на подушки с громким вскриком, не пытается себя заткнуть, а вцепляется руками в простыни, смятые, уже влажные под ним. Колени дрожат от контраста боли от укусов – кожа чувствительная, синяки и метки появляются моментально, багровеют и синеют, отдаются лишь сладостно-горькой истомой. Птица кусает, всасывает, зализывает и обманчиво нежно целует, чтобы после с новой силой вгрызться в чистую кожу, едва ли не раздирая до первой крови. А у Олега нет слов – лишь несдерживаемые стоны, подарок для ушей Птицы. А рыжий демон между тем украшает своими следами другое бедро, помечает, оставляет Сереже подарки и послания, мол, живи, как хочешь, но теперь Олег мой тоже. И опасно кружит у члена, выглядывающего из резинки трусов, не касаясь, но будто бы нарочно приближаясь и сразу отскакивая. Олег разочарованно выдыхает, жалобно морщится. — Ты чего-то хочешь, но я не могу понять, что. Подскажешь? — Птица издевательски усмехается, насмешливо вздергивает бровь. Знает, что это своего рода вызов, борьба с собой, знает, что это проверка, которую Олег не пройдет – не время, рано, но не упускает возможности получить удовольствие от расползающихся пятен смущения и стыда. Ох, если бы знал, что Олег так умеет… Олег мычит что-то нечленораздельное и жмурится, прячет голову, утыкаясь половиной лица и носом в подушку, будто закрываясь, но на деле лишь ища спасительную прохладу. Птица сжимает себя несдержанно через красные старые шорты – стоит крепко, глядя на такого Олега лишь бы не спустить раньше времени, но неторопливо, совсем немного, ласкает себя через шорты, лишь бы унять ноющее напряжение ненадолго. — Жа-а-аль, — Птица тянет деланно-обиженно, но тут же, будто маски сменяет, по-лисьи щурится и певуче продолжает: — Тогда пусть будет сюрпризом. И стягивает трусы. Птица знал, что Олег достоинством не обделен, слишком громко Сережа думает и слишком ярко представляет, однако и в своих фантазиях не мог представить, что природа наградит Волкова не только внешностью и интеллектуальными умом и смекалкой, но и физическими составляющими тела. — Да ты выиграл джекпот, дорогой. Или я, что такое сокровище, ты в целом, конечно, достался только мне. И Сереже, ладно, — Заметив мутный, но недовольный взгляд Олега, добавляет Птица, закатывая глаза. Это не раздражает, но прямо сейчас Олег полностью и абсолютно его. — Прекрати меня так называть. — Бурчит Олег, очевидно, смущенный. Птица удивленно вскидывает брови и внезапно широко улыбается. — Как? Сокровище? — Птица внимательно следит за ушами и щеками, видит красноту и ухмыляется довольно. — Или, может быть, хорошим, отзывчивым мальчиком? — Олег хочет закрыть лицо руками, но Разумовский подтягивается, хватает к запястья и пригвождает к постели. — Или красивым, чудесным волчонком? — Пожалуйста… Птица ошеломляюще смотрит в горящее, зажмуренное лицо. Тихий шепот, похожий на мольбу, отрезвляет, будто бьет наотмашь, но, Птица готов поклясться, он был получил сотни ударов, чтобы услышать вот это, отчаянную просьбу. Его самого уже выламывает, свое возбуждение доводит до адского дискомфорта, но Птица смотрит на разложенного под ним Олега, и единственная мысль – довести до мощного, яркого оргазма, когда ноги не будут держать, и у Олега сил не останется ни на что, лишь закрыть глаза и уснуть. — Раз ты так просишь, мой хороший… — Птица обманчиво ласково клюет Олега в шею и сползает вниз, целует, покусывая, кожу критически рядом с лежащим на животе членом, а после берет в рот. Опыта у него ни хрена, но колоссальное желание и мазохистский энтузиазм. Он смотрит на Олега снизу вверх, ловит каждый вдох, взгляд, гордится тем, как быстро вывел его из равновесия и без предупреждения пускает в рот член, головку только сначала, пробуя, обсасывая, как леденец, словно знакомясь, пытаясь понять по ощущениям, пускает глубже, за щеку. В лицо не бьет мускусный запах – Птица чувствует свежесть и какой-то терпкий аромат. Комфортно. Он не двигается, на секунду застывает с членом во рту, лишь бы взгляд на Олега – тот вздыхает, бедра подрагивают, не терпится подмахнуть. Разумовский выпускает член изо рта и идет по другому пути – обводит языком по диаметру, вдоль головки до основания. — А-ах! Сделай… Сделай так еще раз… — Олег вдруг стонет высоко и звонко и смотрит вниз, разводит ноги шире неосознанно. Птица самодовольно хмыкает и повторяет манипуляцию, помогая себе рукой – всасывает кожу рядом с мошонкой, проходится губами по члену, слизывает текущий предэякулят и вновь заглатывает, пропуская глубже, но не берет больше, чем может позволить. Свободной рукой сдергивает свои шорты и сжимает свой член, потому что Олег такой раскрытый, громко дышащий и доверяющий себя ему, что терпеть нет сил. Олега прошибает током, едва стоит Птице насадиться чуть больше, горло рефлекторно сжимается, но рвотный рефлекс не включается, и Разумовский вместо продолжения обводит языком ствол, параллельно надрачивая себе. — Птиц… — Выдыхает Олег, смотря на него, ритмично насаживающегося на его член, бедра дрожат, и хочется выть от спектра эмоций, лавиной наседающих. Олег чувствует, что еще немного, если продолжит смотреть на Птица вот так, смотреть, как тот ласкает сам себя, долго не продержится. Он пытается предупредить его, но рыжий демон словно не слышит, продолжает сосать, причмокивая, едва выпуская член изо рта. А в самый последний момент, чувствуя дрожь в ногах, слыша сбившееся дыхание Олега, берет в рот, когда сперма толчками выплескивается в горло. Олег стонет хрипло в потолок, шепчет, будто в бреду, имя Птицы. — Ох… иди сюда… Олегу хочется помочь. Несмотря на усталость и мышцы, затянувшие свинцом, он тянет Разумовского на себя, чтобы заменить его руку своей. Пленка с глаз не сходит, но Олег смотрит все так же жадно, пока скользит быстро кулаком по мокрому от смазки члену. Нащупывает плечо и тянет к себе, чтобы поцеловать – снова глубоко, жадно, мокро. Птице много не надо – снова укусить, прокусить ранку до крови, почувствовать глухой стон, тонущий в поцелуе, и Олег чувствует, как сперма стреляет в ладонь, пачкая ее и немного живот. Волков вздыхает – почти стонет, но больше устало. — Ты спрашивал, что я хотел сделать. Спать хотел лечь, — Вовремя вспоминает Олег, хмыкает почти сонно. Птица фыркает. — Так что ложись. Олег сдвигается к краю, чтобы они поместились вдвоем: кровати в детдоме не располагают к комфортному двуместному сну, однако Птица меняется с ним местами, чтобы в следующее мгновение закинуть на Олега ногу и руку. — Тебе нормально? — Иронично интересуется Олег, зевая. — Все ли удобно, комфортно? — Ага. — Уверенно отвечает Птица, бодая Волкова в плечо и укладываясь удобнее, прижимаясь к нему всем телом, чтобы не свиснуть с постели. Олег предусмотрительно обнимает Разумовского за талию. — Спи давай, хотел, говоришь. Олег закатывает глаза, однако стоит закрыть их полностью и проваливается почти сразу же в сон, чувствуя, как усталость накатывает, а мышцы расслабляются в мгновение окна. Птица тоже практически засыпает, когда слышит тихое бормотание: «Из всех я всегда буду выбирать тебя».