Когда выбор сделан

      Дикон забавный. Так по-детски надувает губы, когда его монсеньор отправляется ко двору один! Интересно, кого он больше ревнует: Её Величество, которую назначил своей Дамой сердца, или своего эра, в постели которого проводит почти все ночи?       Алва уверен: юный Окделл сам не понимает, что сильнее ревнует его. Трепетное юношеское обожание не только льстит, но и вызывает какое-то полузабытое теплое чувство. Впрочем, обращать на него внимание Рокэ Алва, Первый маршал Талига и соберано Кэналлоа, вовсе не собирается.       — Юноша, то, что я вернусь утром, не освобождает вас от тренировки. Поспать до обеда, как вы любите, не удастся. А днем я спрошу вас о прочитанном за последние дни. Надеюсь, вы сможете связно рассказать содержание книг и свое отношение к ним.       Алва поправляет перевязь, встряхивает руками, чтобы манжеты из алатского кружева легли естественно. Рассматривает перо и пряжку на шляпе, прежде чем надеть ее.       — Что вы молчите? Потеряли дар речи от радости, что не увидите мою ненавистную персону почти сутки?       Конечно, Алва понимает, что Ричард молчит от обиды. Он ничем не вызвал недовольства монсеньора, чтобы тот так отчитывал оруженосца. Просто Рокэ нравится, как от гнева мальчишеское лицо заливается румянцем, как обозначаются скулы, как юноша наклоняет голову, являя собой аллегорию упрямства.       — Слушаю монсеньора, — выдавливает он, и, кажется, каждое слово капает кислотой на пол.       Алва даже непроизвольно бросает взгляд на ковер под ногами, ожидая увидеть две дыры.       Разумеется, их нет, и, хмыкнув в ответ на свою реакцию, маршал покидает особняк, чтобы нанести визит Их Величествам. По официальной версии.       Нет, он обязательно выразит почтение Фердинанду, возможно, даже сыграет с ним в шахматы или карты, но основной частью все-таки будет свидание с Катари.       Катарина-Леони Оллар, урожденная Ариго… Королева, интриганка, любовница… С ней интересно, от нее всегда ждешь укола, мелкой пакости. Или крупного предательства. С определенного времени Алва не испытывает ни малейшего уважения к женскому полу и все же признает: Катари — одна из умнейших его представительниц. В постели, конечно, так себе, но для отличного секса у него есть Дик.       Вечер переходит в ночь, и Рокэ позволяет себе немного задержаться в постели Ее Величества. Сегодня она была горяча, как никогда. Давно он не припомнит у нее такого пыла. В благодарность за приятно проведенное время можно пойти на некоторые уступки. Например, подставить плечо в качестве подушки.       Катари обвивается вокруг него, как стебли хмеля вокруг сухого дерева. Как будто ей не все равно. Как будто… почти влюблена.       — Катари, давайте прямо, что вы хотите, чтобы я сделал для вас?       — Рокэ, вы невыносимы! — женщина откидывается на подушки. — Для чего портить такой восхитительный момент? Вы так редко одариваете меня минутами тихой нежности, разве удивительно, что я хочу получить от них немного больше удовольствия?       — Мы достаточно давно и близко знакомы, чтобы я знал, что все ваше удовольствие находится вот тут, — Роке касается указательным пальцем чистого высокого лба. — Для того, чтобы так возбудиться, вы должны задумать новенькую, с пылу-с жару, интригу. И скорее всего, вам нужно мое содействие. Мысль о том, что его будет получить непросто, подстегнула вашу обычно спящую мертвым сном чувственность. Сегодня нам с вами было очень хорошо, обоим. И я готов выслушать, что вы хотите, чтобы я сделал.       — Действительно, вы хорошо меня изучили, — королева улыбается. — Но сначала позвольте задать вам вопрос. Как вы относитесь к своему оруженосцу?       — Весьма странный вопрос. Он меня забавляет, иногда раздражает. Иногда бесит своей непроходимой узколобостью. Иногда кажется милым и обаятельным юношей. Обычно, когда его удается подпоить.       Слова текут легко, но внутри Алва уже собран и готов к бою. Про Окделла Катари не просто так спросила.       — Я не об этом, — продолжает она. — Насколько вы огорчитесь, если юноша внезапно и скоропостижно скончается?       — Чем он успел вам так не угодить? — смеется Алва, и смех звучит совершенно естественно. — Он по уши влюблен в Ваше Величество и готов целовать следы ваших туфелек. Когда видит вас, теряет дар речи и следит за каждым вашим движением.       — Вот именно его наблюдательность меня и беспокоит. Юноша может заметить что-то, не предназначенное для его глаз. Или услышать не предназначенное для его ушей. Он ничего не поймет, скажет неосторожное слово… которое проложит ему дорогу в Рассвет.       — Бедный юноша! — к сарказму Ворона все давно привыкли, а прятать за ним по-настоящему сильные чувства очень легко. А Ворон сейчас чувствует сильнейшее желание свернуть эту тонкую шейку. — Что же такого он увидел или услышал?       — Неважно. Мне нужно знать, насколько усердно вы будете доискиваться причины смерти и кого назначите виновным.       — Мне придется быть очень усердным, иначе в его смерти обвинят меня.       — Не беспокойтесь об этом, всем будет очевидно, что вы не имеете ни малейшего отношения к несчастному случаю или болезни, приключившейся с бедным юным герцогом. Такая трагедия!       — Которая еще не произошла. Вы не боитесь, что я могу решиться на превентивные меры, чтобы защитить своего оруженосца?       — Очень боюсь, Рокэ. Безумно боюсь. Именно поэтому сейчас говорю с вами настолько прямо, насколько могу. Если вы решите, что юноша под вашей защитой, мне придется придумывать что-то более изощренное. И менее чистоплотное.       Надо же. Видимо, Окделл стал действительно опасен для коронованной змейки. Жаль. Мальчишка хорош. Подает надежды, как военный, потихоньку учится думать своей головой. Интересно говорит, когда перестает смущаться. И очень, очень непосредственнен и раскован в постели. Кто бы мог подумать, что в северной эсператистской глуши вырастет такая чувственная и свободная натура.       Жаль, что придется от него отказаться.       Алва возвращается домой почти не расстроенным. Но замечает за собой, что не так жестоко высмеивает ошибки Ричарда во время тренировки. Менее придирчив, когда тот действительно рассказывает о том, что читал.       Рокэ внезапно обнаруживает, что его мальчик подрос, возмужал и похорошел. И ловит себя на том, что смотрит на него, как на покойника, который почему-то ходит, говорит, чувствует.       Через несколько дней юноша приходит вечером к нему в кабинет. Эти несколько дней они в ссоре: Ричард застал недвусмысленную сцену в будуаре королевы, обозлился на эра сразу за все. Сегодня Ворону доложили, что он провел какое-то время в гостях у Штанцлера, а потом долго и бесцельно слонялся по городу. И вот сейчас пришел.       Интересно, с чем?       У юноши на лице — горечь и решительность.       — Эр Рокэ, — как обычно, от волнения он зовет Алву эром. — Сегодня я был у эра Августа. Он показал мне список, составленный кардиналом Сильвестром. Список Людей Чести, которые должны умереть в ближайший год. Как вы думаете, такое возможно?       — Думаю, даже если бы Сильвестр задумал что-то подобное, вряд ли он доверил бы это бумаге. Что еще сообщил вам кладезь непроверенной информации, по непонятной причине все еще занимающий должность кансилльера?       — Что если я убью вас, Дорак не станет претворять в жизнь этот план. Он дал мне яд, чтобы я подсыпал вам в вино. Вот, — на стол ложится массивный перстень с красным камнем.       Ворон поднимает взгляд на Дикона, и видит, что тот выглядит очень плохо.       — Ричард, как вы себя чувствуете? На вас лица нет.       — Я, должно быть, простудился, пока сидел и думал. Тяжело дышать. У нас с Айри такое бывало. Точнее, у меня бывало, а у нее до сих пор случаются приступы. Надорская болезнь, слышали?       Алва слышал. Но подозревает, что не от нее задыхается его оруженосец.       Коронованая дрянь! Обещала же, что смерть Окделла никто не свяжет с Алвой!       — Монсеньор, простите, мне действительно нехорошо. Позвольте, я пойду к себе, — Дик тяжело дышит, пальцы стараются развязать ворот сорочки, но у них не получается.       — Иди, — Рокэ помогает распутать узел. — Я пришлю к тебе лекаря.       Рокэ действительно посылает за лекарем, и тот очень быстро приходит. Всю ночь, пока мэтр вдвоем с Окделлом борются за каждый глоток воздуха, он сидит в кабинете, пьет и думает.       Видимо, Катарина не посвятила Штанцлера в свои планы. Потому что как союзник она верна договорам. Их планы наложились друг на друга и получилось то, что получилось.       Алва усиленно думает о Катари, Штанцлере, Сильвестре; о том, за что же все-таки Дик платит жизнью. О чем угодно, лишь бы не думать о том, почему так больно в груди. Почему вино не дарит забвения, а глаза жжет так, словно под веки насыпали песка.       Утром лекарь сообщает, что герцог Окделл не справился с приступом и умер от удушья.