Крошечная иконка

Чтоб за все за грехи мои тяжкие, За неверие в благодать Положили меня в русской рубашке Под иконами умирать. — «Мне осталась одна забава», Сергей Есенин.

Глава I. Рана

О предательстве

* * *

      16 июня, 2001 год.       Деревня под Петербургом.       Название деревни отсутствует.       — Господин Юсупов! Господин! — звонкий стук его каблуков о пыльную, обожжённую солнцем брусчатку разносился, казалось, на весь этот бедняцкий квартал. — Господин, да постойте же вы, во имя всего святого! Куда ж вы так спешите, средь бела дня-то!       За высокой стройной тенью, вышагивающей в темпе, намного превышающем её привычный, по потертой деревенской дороге бежала вторая — маленькая, чутка пухлая и сильно растрёпанная, судя по тому, как нещадно ветер кидал её непослушные седые пряди над головой. Этот мужчина, старичок на вид лет так шестидесяти пяти, укутанный в дорогую алую шаль, подпрыгивая на каждом шаге, пытался поспеть за тем, кого по обыкновению в этот день трогать не стоило. Конечно, граф Бученский, который как раз-таки и предстал перед сельскими зеваками растрёпанным и не в меру занудным старикашкой, об этой давней традиции не знал. А коли бы и знал, то всё равно забыл или не счёл бы это чем-то стоящим его внимания, списав всё на старческую дырявую память. Проще говоря, очень зря он лез туда, куда лезть не следует, во всяком случае конкретно в этот день.       — Княже, я ж за вами не пос-пе-ва-ю! — в конце концов во всю глотку заорал Бученский, остановился перевести дух и, раскрасневшийся, упёр ладони в колени. — Помилуй, Господи! Такая жара!       Однако толком отдышаться графу не удалось — точёная фигура, за которой он держал свой путь последние пять минут, резко подскочила к нему и, вцепившись в грудки чужого выглаженного костюма, прошипела, сверкая по-птичьи глядящими глазами:       — Совсем сдурели, Бученский? На дворе двадцать первый век! Вы себя слышите? Какие, какие к чёртовой матери князи? Да ещё и посреди дороги!       — Ну, так я это, княже... — под пристальным взглядом князя мужчина заметно стушевался, но от привычного обращения всё же не отказался. — Сказать вам чего-то важное хотел, я ж без злого умысла, княже...       — Голова вам не дорога, Бученский, — на выдохе произнес князь и, наконец отпустив порядком испуганного графа, потёр тонкую переносицу длинными пальцами; они еле заметно дрожали. — Не дорога-то вам, а лишаться её должны мы вместе. Как вы только до ста пятидесяти дожили, любезный мой?       — Вы-то послушайте, послушайте меня, княже. Богом клянусь, много времени вашего не займу! Мне б парочкой слов с вами перекинуться, где глаз поменьше будет, — кривым и толстым, проще говоря, старческим пальцем Бученский указал на проулок, скрытый в тени большого роскошного кедра. — Пойдёмте-ка 'он туда.       — Слишком много упоминания Бога за одно короткое утро, — пробурчал Юсупов, состроив крайне недовольное лицо, но за графом всё же последовал — любопытство всегда было одним из его ярчайших качеств.       В тени кедрового дерева стояло несколько металлических столиков, ножки которых были изрядно изъедены ржавчиной, столешницы покрыты слоем засохших сладких капель какого-то пойла, а подушки старых табуретов знатно потускнели, свидетельствуя о своей нестиранности налево и направо. Пахло пылью, небогатой выпечкой — а напротив пекли сладкие завитки с вареньем, — и сухой травой, горящей под лучами утреннего солнца. Краем глаза граф заметил, что Юсупов брезгливо поморщился и спрятал руки за спину, предотвращая прикосновение к грязному металлу. На предложение присесть князь смерил Бученского фирменным взглядом, как бы спрашивающим, в своем ли он уме, и недовольно повел бровью, заметив, что собеседник блаженно распластался на маленьком стульчике. Поборов порыв брезгливости, Юсупов плюхнулся напротив графа, закинул ногу на ногу и выжидающе уставился на него.       — У тебя три минуты, прежде чем я покину эту деревенскую дыру, — проворчал князь, когда порыв пыльного ветра уронил несколько пшеничных прядей ему на глаза, щекоча бледную кожу нежными кудряшками.       — Так вы же сами в эту дыру и приехали, княже, — по-старчески хохотнул Бученский, выудив из-за пазухи большой цветастый платок, и с нескрываемым наслаждением стёр пот с морщинистого лба.       — Поговори мне тут, — Юсупов откинул золотистые пряди назад и наконец-то нетерпеливо спросил: — Так что там у тебя такого важного, неугомонное ты создание? Не томи уже, не желаю торчать здесь до Святославого дня.       — Княже, я-то чего за вами хвостом увязался? Пока вы тут находитесь, из Петербурга новости последние пришли, и ой какие важные. Я ж о вас беспокоюсь, вот и побежал предупредить, значится. Вы-то сидите, сидите, княже, не то поплохеет. Карамора, про которого велели вы своим людям вам докладывать, снова объявился! Представляете? Уж не знаю, не видывали, сам ли он был али кто под именем его расправу учинил, только вот убил он троих из наших старожилов, княже мой. Их нашли, — граф сощурится и наклонился ближе к собеседнику, а глаза его забегали из стороны в сторону, — растерзанными на мелкие кусочки. Руки, ноги, головы — всё это в куче одной валялось, а на стене, как и в прошлые разы, значится, «Карамора», мать его, написано! Кровью! Ка-ра-мо-ра, чтоб ему неладно было!       — Об этом писали в газетах? — холодно поинтересовался князь, и на его лице отразилась отстранённая задумчивость, без тени былой наигранной улыбки.       Он спешно спрятал сцепленные пальцы под столешницей, пытаясь замаскировать их уже явную дрожь. Конечно, в подобных ситуациях можно было привычно отшучиваться и отсмеиваться, и вроде бы от этого даже становилось легче и проще, однако в последние годы эта тактика дала трещину. Глубокую. Постоянная, неиссякаемая нервотрёпка и игра со смертью сказались даже на нём, древнем вампире, над коим почти ничто не властно. Почти.       — Нет, но коли б не наши, то всё раструбили бы! В последнее время тела становится некуда девать, княже, попросту некуда прятать! А где лежат тела, там всегда возникает какая-то болячка, зараза, будто по иронии судьбы!       — Что-то ещё? — удручённый полученной информацией, князь подпёр голову рукой, подчистую позабыв о грязноте стола, духоте и порядком даже о том, что ему надо бежать. — Я взвою, если скажешь, что за моё короткое отсутствие успело произойти что-то ещё, Бученский.       — Только не войте, князь, — Юсупов обречённо вздохнул и закатил глаза. — Есть ещё кое-что.       — Что там?       — Мои люди вышли на эту организацию, значится, «Вольное Собрание», — князь распахивает глаза, встрепенувшись и приготовившись впитывать следующие слова до последней капли. — Спустя два года нам всё же удалось вычислить, чьей же поддержкой заручился этот подонок. Какова новость, а!       И замолкает. Такая неуместная пауза режет слух Феликса, и он в нетерпении подаётся вперёд, шипит почти угрожающе: — Не томи же, в конце концов. Говори. Я тебя очень внимательно слушаю.       Старый граф сладко усмехается и облизывает маленькие, от времени начавшие скручиваться губы. Следующие слова он тянет почти с наслаждением:       — Ну, вы же понимаете, что работёнка-то была не из лёгких... Пятнадцать человек полегло! Тем более, не правильнее было бы сначала поделиться информацией с Советом, ну, само собой, разумеется, если мои люди не решат проблему быстрее...       — На пост главы Дружины метишь, Бученский? — сухо заметил князь, придав своему голосу осуждающие, почти презрительные нотки.       — Храни вас Господь, князь! — внезапно расхохотался граф, показывая тем самым всё своё гнилое нутро, которые вызывало у Юсупова при ближайшем рассмотрении нескрываемое отвращение. — Мои интересы более... приземленного характера, если вы понимаете, о чём я.       — Даже после смерти торгуешься. Нет в тебе ни капли патриотизма, Бученский, — заключает Феликс и нащупывает во внутреннем кармане пиджака старый футляр со спичками и сигаретами. — Сколько?       — Два миллиона, — без стеснения заявляет Бученский, а потом приторно улыбается, смягчившись: — И информацию получите на месте, со всеми именами и координатами. Проще говоря, из первых, — граф чуть ли не присвистывает, — уст.       — Сукин ты сын. Продажное отродье, решившее заработать на костях страны. Как тебя только земля носит? — проносится в голове Феликса, но вслух он не произносит ни слова, лишь сверля собеседника тяжёлым взглядом из-под напряжённых бровей. Так жизнь научила.       Шаг влево, шаг вправо — расстрел.       Юсупов, не торопясь, почти ювелирно поджигает сигарету и делает несколько долгих затяжек. Думает. Князю, повидавшему, пожалуй, слишком много в этой жизни, необязательно даже смотреть на проклятого торгаша, чтобы прочесть и просчитать все его скользкие намерения. Зачем ему такая сумма? Ну как же. Полученные от него деньги — если, конечно, Юсупов всё же решит, что информация и впрямь того стоит, и подтвердит сделку — старый извращенец спустит на продажных женщин, а, может, и мужчин, дорогую выпивку, азартные игры и самую малость потратит на погашение долгов. Кажется, он кого-то убил без разрешения в прошлом месяце? Слишком больно и слишком изощрённо, чтобы откупиться за такое золотом, но выбора нет. Князь морщится. Противно, скользко на душе. Он прекрасно понимает, сколько и что Карамора готов отдать за его голову, в конце концов, он и бедолага Свечников имели с ним непосредственное дело в прошлом. Их связывала кровь, и эту связь можно было разорвать только одним — ещё большим количеством крови.       Не бежать, не прятаться, не выжидать — нет, от этого за сотню лет уже изрядно сводит кости. За свою почти бессмертную жизнь Юсупов чертовски устал от пребывания в клетке, из которой нельзя выбраться, не борясь. От тихой жизни и вздрагивания от каждого шороха начинало крутить желудок, а разум захватывала такая жгучая ненависть ко всему в этом чёртовом мире, что хотелось просто уничтожать. Всё и всех, без разбора. Тормозил только холодок у рёбер — единственная отрезвляющая мысль среди сотен других, сволочь, каких же адски грешных.       Именно так и появился этот внутренний голос, не дающий спокойно спать. Восстал из недр ада, прикинувшись праведником, и теперь острыми зубами метил в глотку.       — Идёт, — без лишней возни вампир принимает из сальных рук графа чековую книжку и ручку, от прикосновения к которой пальцы заходятся в мелкой судороге.       — Даже подготовился, отродье, — резко, сильно давя на бумагу, выписывает чёртов чек на чёртовых два миллиона, будто для него это ничего не значит. Ха, не значит, ну конечно! Внутренний голос иронично замечает:       — Может быть, сто лет назад и не значило, голубчик, но теперь твоя привычка так по-скотски пафосно расставаться с такими суммами сама приведет тебя к ничтожному существованию за гроши или, что хуже, к презренному побирательству! Ай, князь, ай, наследник знатного рода!       — Заткнись, сука, — отвечает своему внутреннему, чтоб его, морализатору, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость. — Заткнись! С тобой у меня вконец крыша поедет. Почему это сумасшествие не могло подождать просто до завтра, твою ж мать?       И выписывает чек на два миллиона двести. Бери, не жалко! И, наконец, выкуси, чёртова святоша, корнями уходящая вовнутрь и пронизывающая всё его нутро, отравляя своим мерзким ядом сомнений собственное «я». Вы-ку-си! Не властны твои убеждения над ним, нет! Но эта сущность почему-то снова смеётся, смотря на него исподлобья, из дальнего угла, как на зверушку, которая сама идёт на убой. Смотрит взглядом голодным и, совсем чуть-чуть, снисходительным. Как же он её ненавидит.       — Ох, княже мой, вы меня балуете, право слово... — начинает было свою слащавую триаду граф, а у Юсупова голова кругом идёт и к горлу тошнота подкатывает.       Хватит. Он прерывает его немного несдержанным жестом.       — Довольно, — чеканит строго, нехарактерно для него самого. — Обеспечишь мне безопасное перемещение в Петербург на завтрашнее утро. А теперь выкладывай то, что, по-твоему, стоило мне двух миллионов, Бученский. И за такие деньги уж постарайся поведать это максимально артистично.       — Будет сделано, княже, — довольно лыбится граф, в последний раз облизывается и начинает свой рассказ.

* * *

      Кронштадт, военная часть Вольного Совета.       Двумя часами ранее.       Стройным кавалерийским шагом, ранним, начинающим набирать удушливую знойность утром... Хотя, постойте-ка, где-то это нам уже доводилось видеть.       ...о каменную гладь отбивали чёткий ритм четыре пары высоких армейских сапог. Впереди этой процессии, утратив всякую необходимость производить на дворцовых какое бы то ни было впечатление, отработанным, однако лишенным всяческого энтузиазма шагом шла среднего роста девушка. Мундир на её плечах, обрамлённый ярко-золотыми нитями, переливался едва доступными глазу бликами, а тёмные, как смоль, волосы беспорядочно развевались на ветру. Молодая алость губ, густота тёмных бровей, сведённых на переносице, художественная живость персиковой кожи. Всё это описывало на вид хорошенькую девушку двадцати пяти лет, за одним любопытным исключением. Перед глазами также представала неестественная выдержка и даже пресловутая старомодность — в каждом жесте, в каждом движении и взгляде. Что-то противоестественное, чужое бурлило в её венах.       Если присмотреться, всё в её образе буквально тыкало носом в противоречивость происходящего — сочетания непочтенного возраста с почётным статусом. Сочетания несочетаемого. Глаза этой особы, однако, казались затуманенными своими мыслями и были такими до ужаса утомленными, буквально кричащими, что перед миром она далеко не такое юное и прекрасное создание. Как бы поддакивая своим звоном, с этими мыслями соглашались разбросанные по мундиру ордена, пестреющие ярким цветом, будто только распустившиеся цветы. Однако этот звук вызывал у их хранительницы скорее раздражение, нежели какую-либо другую эмоцию.       Владислава Львовна Толста́я никогда не носила орденов в повседневной жизни, в точности как и своей фамилии не носила, которая, по сути, ей давно уже не принадлежала. В светском обществе Владислава Львовна предпочитала называть себя Друбецкой, использовав имя, придуманное для своего героя отцом. Мало кто знал, но эту фамилию, будучи в ссылке, также носил её покойный дед по материнской линии — сильный человек, добившийся всего самостоятельно. На определённом этапе жизни этот псевдоним казался ей исключительно остроумным и ироничным, однако спустя долгие годы это «название себя» просто въелось под кожу. Оно ведь звучит так просто — какая-то неизвестная Владислава Друбецкая, не пойми откуда взявшаяся и что из себя представляющая. Госпожа Друбецкая, генерал-лейтенант Друбецкая, чаще всего — уважаемая Владислава Романовна, называя исключительно по деду. Совсем без отчества. От отца ей не досталось даже этого.       Шаг восьмидесятый. Приступ головной боли застал её совершенно... ожидаемо, она даже бровью не повела. По крайней мере, Влада предрекла его ещё полчаса назад — знойное, удушливое утро к этому располагало. Всё, как обычно. Только ей почему-то до сих пор хотелось верить в лучшее, за что Владислава корила себя постоянно. Так глупо, спустя столько лет-то — верить, ха. Серьезные люди таким не занимаются, нет, они не верят. Они берут за шкуру, при необходимости сдирая её, и делают. Может, дело в том, что Владислава Друбецкая недостаточно серьёзная? Что же, любопытно. А, может, дело в том, что она не совсем челов...       — Владислава Романовна, к вам полковник Мечников!       Опять он? Со своим картаво-слащавым «Владиславушка Романовна-а, ненаглядная вы моя, нам надо кое-что обмозгова-ать, как полагается». Как же мерзко, Господи! Ещё бы на колени упал да помолился, пустив слюни на её новые сапоги. В принципе, молиться-то пусть молится, это даже забавно, а вот сапожки портить не надо, ноге в них удобно.       — Вот так, значит. Серьёзно? Мечников в шесть утра, когда я подохнуть готова от боли? Вдвойне обнадёживающее начало дня.       В груди противно защипало от несбывшихся надежд на простое человеческое утро, завтрак в кругу единомышленников, прогулке по прохладному парку. В конце концов, воскресенье, на часах шесть утра. Имеет право? Хотя, на её посту словосочетание «право имеет» вызывает сомнительные умозаключения. Фактически, имеет, да ещё какие права, а фактически, нет здесь никаких прав. Только система, только четкость, только слаженность, от которой так саднила голова.       Но, вот ирония, каждый спазм будто бы кричал: ты делаешь что-то неправильное, остановись, Владислава Львовна! Разунь глаза, твой путь в другом!       А Влада не знала никакой Владиславы Львовны. Она знала с десяток разных Влад и даже Владов, многими из которых за свою жизнь даже успела побывать, но среди них никогда не было человека с таким отчеством. Никогда. И, бог ей судья, никогда не будет.       Настойка тимьяна охладила закипающий разум и, однозначно, была самым правильным решением за это утро. Пульсирующая боль сходила на «нет» лишь по собственному желанию, но тщательно собранные и сваренные Татьяной травы дарили телу блаженное расслабление, в состоянии которого переносить спазмы становилось чуточку легче.       — Что ему от меня нужно? — Друбецкая прячет руки за спину и командует сопровождающим остановиться, когда принесший весть офицер растерянно качает головой, мол, ничего другого не знает. — Ладно. Передай, что у меня завтрак с Михаилом Данииловичем через полчаса. Это не может подождать?       — Михаил Даниилович тоже приглашён, Владислава Романовна, — отвечает офицер, немного смущённый тем, что даже не попробовал поинтересоваться о причине столь раннего визита.       — Понятно, — выдыхает она, а затем иронично подмечает скорее для себя: — то есть Мечников пришёл ко мне и всё Вольное Собрание с собой захватил? Одному ко мне заявляться, стало быть, страшновато?       Кому-то позади пришла в голову не самая умная мысль — забыться. Несмотря на приятную внешность, как бы располагающую к вольностям, Владислава, как и полагается, выстроила чёткие границы, которые требовала соблюдать. Неукоснительно.       — После того, как вы его в прошлый раз прижали за воровство... — начал было не удержавшийся от комментария офицер из колонны, однако Друбецкая этой выходки совершенно не оценила и быстро прервала эту маленькую вольность.       — Тишина в строю! — сказала она, наверное, резче и жёстче, чем полагалось, а затем незаметно потёрла гудящий висок; от громких тонов становилось слишком тошно. — Договоритесь же когда-нибудь, что я повыкидываю вас в ротных. Всех без исключения. Так, ладно. Иван, перенеси завтрак с Михаилом Данииловичем на обед, — и, услышав резвое, чутка веселое от получившегося предложения «есть», повернулась лицом к сопровождающим. — А за вольнодумства и подобные разговоры в строю отстранять начну. Жёстко и поголовно. Я понятно выражаюсь? И мне вас жаль не будет, нет. Смотрите мне. Всё, все свободны, и без ваших сонных лиц душно.       — Вернее, тошно.       Конечно, их дружинному командиру она скажет, что они довели её до кабинета. Без приключений, всё было прекрасно, чудесно и вообще замечательно.       — Спасибо, Владислава Романовна! Простите, Владислава Романовна, мы больше ни-ни! Всего доброго, Владислава Романовна! — всё-таки в строю её любили, даже несмотря на внешнюю строгость и частые головные боли, и это придавало недюжинных сил.       Светлые лица, улыбающиеся ей благодарностью — сильнее самого крепкого виски.       А на очереди был Мечников и какого-то лешего отсутствовал завтрак. Вот тебе и воскресное утро. На часах шесть утра, начало седьмого. Шестнадцатое июня. День, в который почти двести пятьдесят лет назад она впервые умерла.

* * *

      — Владислава Романовна, а вот и вы, а во-от и вы! Как мы рады! Пре-емного благодарен, что предоставили ваши апартаменты для экстренного заседания Собра-ания, — безбожно картавя и намеренно растягивая гласные, Мечников вышел в центр залы и развел руки, увидав прибывшую Друбецкую. Его сальное брюхо подпрыгивало в такт грузным шагам.       — Какие же вы гады, — подумала Владислава, мысленно попросив у вселенной дать ей сил пережить этот день. — Кто позволил им хозяйничать в моём крыле без моего ведома? Давно пора переехать в личную усадьбу, да всё руки никак не доходят. И вот, к чему это привело! Можете себя поздравить, Афанасий Григорьевич, вы были правы: хватит с меня светского общества.       Так она неизменно думала каждый раз после совещаний Собрания, а потом каждый раз неизменно решалась потерпеть ещё. Потому что ещё не конец.       Внешне Влада оставалась неколебима, однако это давалось ей слишком нелегко. Конечно, находились в Собрании и те, кто был в курсе и о мигренях Друбецкой, и о её, скажем так, маленькой особенности. Два человека, которых она знала буквально с пелён, и которые ныне своим внешним видом ей в отцы годились — генерал-полковник, Михаил Даниилович Богословский, благодаря участию которого Владислава смогла так долго занимать свой пост, не вызывая никаких вопросов и подозрений, человек честнейший и умнейший, и старый меценат Афанасий Григорьевич Фет, прямой потомок Афанасия Афанасьевича, с коим Друбецкая по счастливой случайности познакомилась в доме своего деда. Двести пятьдесят лет тому назад.       Плечо накрыла тяжёлая, по-старчески широкая ладонь и так по-отцовски сжала его, что стало одновременно и радостно, и горько. Михаил Даниилович за свои шестьдесят семь лет научился безошибочно определять, когда очередной приступ одолевает измученное сознание Влады, и всегда жалел её, как в первый раз. Когда она его спрашивала, как он узнаёт, Богословский добродушно улыбался и говорил неизменное: «По глазам, по глазам, голубушка». И в такие времена всегда старался оградить её от, казалось, всего мира, от заведомо раздражающих и тревожащих вещей, в том числе и от тех, что заявились сегодня сами, без приглашения. Не менялось лишь одно — заявлялись они всегда некстати. Пугающая избирательность. А не пустить — нельзя, Собрание же.       — Ладушка, ласточка моя, может, тебе следует на свежем воздухе постоять? На тебе же лица совсем нет, — несмотря на почти двести лет разницы, Михаил Даниилович находил в своем необъятно большом и теплом сердце место и для Влады.       Он любил её, как родного человека, и иногда честно говорил об этом, а она всегда не сдерживала слёз и убегала по каким-то вдруг возникшим делам, чтобы никто их не видел. Бойцы не плачут, бессмертные — тем более. А то один раз дашь слабину, и всё, накопленные столетиями эмоции хлынут через эту маленькую щель, свергая на своём пути рассудок и здравый смысл. А плотину строить-то не из чего.       — Михаил Даниилович, да давление с утреца шалит. Но я в полном порядке, — для присутствующих намеренно громко соврала Влада и незаметно сжала его морщинистую кисть в ответ, как бы прося поверить в её ложь, — правда. Итак, господа. Сядем?       Она сидела спиной к окну. И в те времена, когда солнце находилось на одном уровне с головой Друбецкой, яркие лучи складывались во что-то вроде нимба, заставляя смоль волос светиться. Это было поистине невероятное зрелище. Круглый резной стол, изготовленный предположительно из дуба, приятно холодил разгоряченную кожу. В её крыле всегда было чисто и светло, хотя в эту секунду безудержно и отчаянно хотелось забиться в какую-то темную каморку и, обхватив голову руками, заскулить от боли. Так хотелось пожалеть себя хоть разок за столько лет! Но Влада жила тем, что шла напролом боли и страху, раз уж так сложилось, что сгубить-то они её и не могут.       Зала потихоньку наполнялась знакомыми лицами. В основном, это были высокие чиновники в лоснящихся костюмах за тысячи долларов, с зализанными волосами и ничего не выражающими взглядами. Богословский добился того, что Влада сидела за одним столом с ними — сливками высшего общества, и, безусловно, на словах они её уважали. Ещё бы, кто решит перечить слову генерал-полковника? Разве что безумец, которых в современном мире и так хватало.       Конечно, все с ней здоровались, поочередно пожимая руку — кто-то немного небрежно, кто-то с явным почтением и даже обожанием, кто-то просто по-мужски, не убавляя силы. Последний тип Владе нравился больше всего, ибо от таких людей можно было ожидать адекватной политики: они знали, зачем сюда пришли, знали, что и как должно быть, знали, чего хотят.       И она со всеми здоровалась, но уже через шум в ушах и хаотичные пятна перед глазами. Наверное, получалось не особо радушно? Плевать. Иногда Богословский как бы невзначай придерживал её за локоть, не давая потерять равновесие от очередного импульса пронзающей естество боли. Или мягко переводил тему на что-либо нейтральное, чтобы Влада могла особо не напрягать мозг, нескладно описывая нюансы своей отрасли. И, Господи, как же она была ему благодарна! За такого дорогого человека, как он, Друбецкая с лёгкостью положила бы свою жизнь, если бы представилась возможность. Иронично, что это всё составляло уже некую систему, гласящую: «дорожишь — плати». Влада поёжилась. Такая система ей не нравилась.       — Господа, — когда все, наконец, собрались, начал Мечников, с животным удовольствием наблюдая за состоянием Друбецкой, — многоуважа-аемая моя Владислава Романовна-а, я собрал вас всех здесь, в этот чудный день...       — Да не томи уже, скотина ты такая болтливая, давай ближе к делу, — где-то в голове прорычала она.       — ...с невероятно, невероятно важной целью! Позвольте представить вам последнего, тринадцатого участника нашего Святого Вольного Собрания! — Мечников в предвкушении покусал губу, оставив на ней омерзительный липкий след, и слишком театрально продолжил: — Как вы знаете, месяц назад наш многоуважаемый и всеми любимый Михаи-ил Дани-илович поручил мне отыскать достойного кандидата, и я нашёл его! Человека, с которым я знаком давно, уже третий год пошёл, человека с большой буквы, у которого есть немалый, — мужчина лукаво подмигнул присутствующим и по-свински хрюкнул от переполняющих его эмоций, и в этом жесте Влада учуяла нечто неладное, забеспокоилась, — опыт в нашем с вами чём? Правильно, дельце. Прошу любить и жаловать, Павел Карамазов!       В момент, когда тот, кто называл себя Павлом Карамазовым вошёл в её крыло, переступив порог её личной залы, Владислава едва ли удержалась от того, чтобы не дёрнуться за пистолетом. Едва, она была на волоске от того, чтобы совершить нечто непоправимое, подставив и себя, и других. Вдох, выдох, ещё вдох. Мир вокруг неё перевернулся, замер, а затем сделал новый кульбит. Воздуха стало не хватать, лёгкие опалило чем-то ядовито-обжигающим, захотелось ногтями содрать кожу с горла, лишь бы это ощущение прошло. Ощущение такой лютой ненависти, что головная боль ненадолго ушла на второй план, став наименьшим из зол.       — Павел Карамазов? Серьёзно, ублюдок, ты сейчас серьёзно? Так теперь ты себя называешь? Ты хоть понимаешь, что творишь, сукин ты сыночек, или тебе как всегда плевать? Плевать на людей — это ведь всего лишь расходник на пути к истреблению такого ненавистного тебе бессмертия? Как же ты, тварь, выжил? Как же так, где чёртова справедливость? И бессмертие обрёл, чтобы его отнимать. Павел Карамазов, господи, подумать только. Нет, нет, хватит, пора уносить ноги из Собрания, пора! Или нет? Или надо уничтожать это логово изнутри? Господи, мне необходимо рассказать обо всём Мише, Миша поможет, как и всегда.       Этот новоявленный «тринадцатый участник» с лёгкой улыбкой на лице и чрезмерной приветливостью пожимал руки присутствующим, посему очередь неизменно дошла и до Владиславы. Если бы можно было проклясть взглядом, то она непременно отправила бы его гореть в адское пламя, однако вместо этого пришлось встать и даже выдавить улыбку. Как же противно, как ненавистно!       — Миледи, Павел Карамазов, — и вместо того, чтобы пожать, целует тыльную сторону ладони, намеренно медленно, в конце концов усмехаясь ей прямо в кожу, — какие крепкие. Наша страна в надёжных руках.       — Чёрт возьми, ты же Пётр Каразин, я-то тебя в лицо знаю! — теряя над собой контроль, думает Влада и изо всех сил крепится, стараясь не давать волю эмоциям. Надо всё делать по уму. Только так. Жизнь научила.       Шаг влево, шаг вправо — расстрел.       — Владислава Романовна Друбецкая, — натягивает самую фальшивую в своей жизни улыбку и склоняет голову, как бы благодаря за комплимент. — Добро пожаловать, Павел.       Все его руки, почему-то задержавшиеся на её пальцах, увешаны кольцами, но не просто какими-то побрякушками для красоты — чистейшим серебром. Именно поэтому эта тварь пожимала всем подряд руки, да ещё и с таким одухотворённым видом! Чёрт! Ситуация начинает выходить из-под всяческого контроля, и Владе вдруг становится нестерпимо плохо, аж зарыдать хочется от боли. А в голове крутится один не дающий покоя вопрос:       — Он не реагирует на серебро, как не реагирую и я. Неужели мы — одно и то же? Но как же так... Нужно, нет, необходимо поговорить с Мишей. Миша уже видит, что что-то не так. И Миша сам зайдет, как освободится. А пока надо найти силы попрощаться с Советом и просто тупо дойти до комнаты. Два действия, чёрт, возьми себя в руки!       Два действия, две тысячи шагов. Улыбка Совету, почти естественная, поворот ручки на себя, долгожданный скрип двери и чья-то ладонь на плече. Чёрт. Только. Не. Сейчас.       — Вы уже уходите? — почти разочарованно говорит ненавистный голос. — Мне бы хотелось познакомиться с такой целеустремленной девушкой поближе, мне про вас рассказывали...       — Павел, прошу прощения, — из последних сил выдавила Влада, но выпрямилась, взглянула в глаза. — Боюсь, меня ожидает машина.       — Ах, какая вы занятая особа, — чёртов Каразин хищно улыбается, но руку всё же убирает.       — Тогда до скорого, Владислава? — в его глазах — бесы.       Они смотрят на неё томно и будто облизываются.       — До скорого, Павел, — в её глазах — незакрытый гештальт.       Она разобьётся о камни, но закончит начатое.       Оскаливается в лживой улыбке последний раз и пулей вылетает на воздух. Пусть и горячий, сейчас он кажется Владиславе самым свежим и самым проясняющим сознание во всей её жизни. Становится значительно легче, будто бы что-то, с нечеловеческой силой придавливающее её голову к земле, на мгновение отступило, позволив наконец отдышаться.       Через пару минут следом за ней, тоже порядком задумчивый и даже удручённый, вышел Михаил Даниилович и упёр в Друбецкую немигающий взгляд. Он будто бы старался обдумать её дальнейшие шаги, чтобы отговорить, если вдруг они окажутся рискованными или сумбурными. Престарелый офицер категорически не одобрял лазанье на рожон, однако была вещь, которую он не переносил больше всего — анархия, утрата целостности и власти, подмена понятий. А такого переворота он никак не мог допустить.       За шумным вздохом всегда следовал односложный ответ, задающий курс для дальнейших действий. Вдох-выдох. Наконец, всё для себя решив, мужчина потёр переносицу, как бы соглашаясь со своими мыслями, и убрал маленькие очки в нагрудный карман. Влада знала: он готов её выслушать, и ей было, что рассказать.       Но это был бы не Богословский, если бы он не решил сделать всё максимально аккуратно. Мужчина взял Владу за локоть и потянул к зарослям клёна, скрывающим любого от посторонних глаз. Кажется, Михаил Даниилович и сам прекрасно понимал, какие времена начинаются. Точнее, только что начались.       — Мы поедем в Петербург, к моему хорошему другу, Лада. Там обо всём и поговорим, — сухо сказал он, сводя густые брови на переносице. — Машину прикажу подать через час, собирайся.       — Миша, по дороге мы сможем заехать в?.. — невесело спросила Друбецкая, решив не произносить место вслух и сделав акцент на последнем «в».       — Я помню, Ладушка, помню. Заедем, отчего же нет, обязательно заедем.

* * *

      Деревня под Петербургом.       Название деревни отсутствует.       — ...И этот подонок, значится, Мечников, и спонсировал те нападения на нас, княже. А теперь Карамору к себе в Собрание позвал, чтоб под боком держать. Ну и шума этим наделал, ой-й! Только вот нескольким эта затея не понравилась, в том числе и другу моему, Афанасию Григорьевичу. Ха, оно-то и ясно, вампиром сотый год живёт! Он с 'от такими глазами домой прибежал, звонит мне, говорит, мол, Карамора теперь Павлом Карамазовым представляется да в серебре весь ходит! Фет-то еле вытерпел его рукопожатие, чтоб прям там от боли не завыть! Ему даже показалось, что палёной кожей завоняло! И вот, — Бученский прочистил пересохшее от долгого монолога горло, — вот и поехал их генерал-полковник теперь в Петербург в срочном порядке, да генерал-лейтенанта своего прихватил даже. Боится. Их трое осталось, кто на нейтральной стороне. Будут думать, что делать дальше, авось, и вас пригласят, княже. По Мечникову я тоже информации нарыл, вот, поглядите на досуге и решите, как с этим поступите, — граф протягивает увесистую папку князю и расплывется в широкой улыбке: — Вот такие новости, Феликс Феликсович. Не смею вас боле задерживать! Вы ж спешили куда-то? Не подвезти ли вас, княже? Погодка к прогулкам не располагает.       Феликс медленно качнул головой, отвергая предложение. По всей видимости, торгаша это обстоятельство только обрадовало. Склизкий чёрт.       — В Петербург, значит. А по счастливой случайности не к князю ли Свечникову они направились, Бученский? — бесцветным голосом поинтересовался Юсупов, докуривая вторую сигарету, казавшуюся абсолютно безвкусной и даже горькой.       — К нему самому, княже, — напоследок ответил старый граф, склонив голову в жалком подобии поклона, бросил что-то вроде «храни вас Господь» и поковылял прочь, уже без нужды притворяться немощным и утомлённым.       Юсупов до глубины души терпеть не мог этого жадного сального скрягу, после встречи с которым непреодолимо сильно хотелось пойти помыться. Желательно три раза, под кипятком.       На выглаженный воротник с окурка посыпался, разлетаясь серыми оболочками, пепел. Уголок губы Юсупова тоже был вымазан остатками сигареты, огонёк на которой давно миновал красную черту и с жадностью пожирал бумажный фильтр. Опомнившись, князь потушил окурок прямо об металлический стол и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. С полученными знаниями было тяжело, но это ни в кое сравнение не шло с тем, как сильно князя тяготил этот грёбаный голос где-то в подсознании.       — Слишком много в тебе картонной трагедии, Юсупов. Жить трудно будет.       — Даже здесь промолчать не смог? Что сейчас не нравится? Ты же у нас правильный, ты за поимку «плохих мальчиков», за святой пост и молитвы три раза в день. Я этим и занимаюсь, м-м? — иронично процедил князь.       — Посмотрел бы я на постящегося тебя, да по всем канонам! И исповедоваться заодно можешь! Правда, пока все твои грешки упомнишь да перечислишь... — захохотал голос, почти срываясь на кашель. — Будь любезен, предоставь мне когда-нибудь такое зрелище! Прошу. Я ради этого тебя неделю трогать не буду.       — Почему бы тебе просто не оставить меня? Просто отвянуть, перескочить на того же грёбаного Бученского? Будешь вместе с ним клеить проституток и наслаждаться его проигрышами в казино. Тебе, гаду, только такое и подавай! А я устал, устал, что ты в моей голове, устал, что не могу побыть наедине со своими мыслями, ибо вечно появляешься чёртов ты.       — Прогоняешь меня? После всего, что между нами было? А мы же так хорошо спелись, всех пережили, — продолжает издеваться голос, но вовремя замечает, что Юсупов начинает не по-детски выходить из себя, закипая, и даёт заднюю, пусть успокоится: — Я уйду, когда настанет нужный момент, солнце моё. Мне необходим правильный человек, конкретный, а ты для меня лишь временное вместилище, порой очень даже забавное. Скоро, дорогуша, скоро. Имей терпение.       — Кто тебе нужен? Только скажи, и я его из-под земли достану.       — Да не знаю я, чего пристал! — лыбится сущность, но потом, всё же посерьёзнев, уклончиво отвечает: — Но узнаю, когда увижу. И непременно свалю от тебя, судьбой обиженного князя. Скучать... не буду.       — Брысь отсюда, осточертел! Ещё разговаривать с тобой, идиотом.       Князь больше в этом цирке участвовать не собирался. Нервы не выдерживают, а, может, не выдерживает просто он сам. Без всяких разговоров о нервах, нездоровом сне, жаркой погоде, отвратительных новостях и тому подобном. Сегодня хотелось очистить голову от мирских проблем и задуматься о том, о чём он задумывается крайне редко, обычно в полумраке, когда рядом — ни души. Под треск свечи и терпкий вкус вина на губах думать о таком приятнее, и мысли эти начинают приобретать маленько романтический флёр. В принципе прошлое в дымке одурманенного разума становится чем-то метафоричным и иллюзорным. Предметом собственного достояния, реликвией, о которой можно свободно рассуждать или даже петь. Но один раз в год всё кардинально менялось, разбиваясь о серый мрамор.       Его приезд в эту закопченную, отсталую деревушку не был одной из его множества причуд, не был и попыткой избежать смертной скуки, очерняющей вечность. Хотя, с последними событиями неудивительно — не соскучишься ведь. Юсупов приезжал сюда каждый год, в один и тот же день, как назло, вечно выдающийся чрезмерно душным. Шестнадцатое июня, день, когда двести пятьдесят лет назад он стал тем, кем является по сей день. Нет, не вампиром, наоборот — человеком. Вернее, часть его в тот день изменилась так сильно, что отпустить эту дату не получалось, как бы сильно князь того ни хотел.       А хотел он очень сильно. Безумно, рьяно, отчаянно. Такой древний вампир, как он, не должен держать в голове события минувших лет, нет, нужно научиться отпускать, иначе прошлое задавит. И Феликс отпустил. Отпустил голоса, лица, запахи, вкусы. Отпустил всё, кроме чёртового шестнадцатого июня и старого мрамора, вокруг которого ничего не росло.       От места, где Юсупова оставил Бученский, до кладбища оставалось метров двести, не больше. Он не брал цветов — бойцы их не любят, во всяком случае, тот не любил. Тот боец не любил пафосность, алкоголь и сигареты; его радовали прохладные деньки, заживающие синяки и золотистые кудряшки Юсупова. Он любил любить и любил, когда его любят. От воспоминаний о нём бросало в дрожь, вероятно, потому, что князь прекрасно помнил, чем он отплатил за это всё в итоге.       Болью, в точности такой же, как сам Феликс носил в себе столетиями. Привычно, всё это было уже так привычно, вытоптано, вымученно. Привычная покосившаяся оградка из черного металла, нужная тропинка, одна из тысячи, но от этого ещё более заметная. Осталось метров десять или около того, десять метров, разделяющие прошлое с будущим. Шаг за поворот, где пыль стоит столбом, и...       Что?       Юсупов останавливается, словно вкопанный в землю. Сердце сжимается и пропускает удар, будто в грудную клетку что-то с размаху вписалось. Шок. Около могилы двухсот пятидесятилетней давности кто-то стоял, около его могилы кто-то стоял. Его, потому что о ней знал лишь он, лишь он приходил сюда, лишь он ухаживал за этим местом. Да, это было его, целиком и полностью. Его история, его могила. И теперь кто-то здесь стоял.       Что бы это значило?       Над маленькой, даже отчасти невзрачной могилкой склонилась фигура, облаченная в строгую зелёную форму. Надо признать, выглаженная, как надо, она сидела идеально. Сразу видно, что одна из военных. Небось, такая же назойливая муха, несущая мнимые закон и справедливость на своих лапах, как мухи переносят заразу. Князь медленно возобновляет шаг, заходит за спину странной, очевидно женской фигуре и останавливается где-то в двух метрах от неё, ближе подойти почему-то не решаясь. Погоны. В глаза бросаются чёртовы погоны. Две золотые звезды, блестящие скупыми переливами. Генерал-лейтенант, значит. Генерал-лейтенант на старом деревенском кладбище. Любопытно.       А не засада ли это? Не ищут ли его? Но кто мог знать, где искать? В однозначную картину всё не складывалось, поэтому план скоропостижного побега пока что можно было отложить. На время.       — Закурите? — решился прервать тишину Юсупов, привлекая к себе внимание военной.       — Спасибо, не курю, — она поворачивается слишком по-армейски чётко, что в первые секунды даже немного дух завораживает. Чистое, выверенное движение, как правильная нота у музыканта, как мазок белой краски у художника. — Что-то хотели?       — Похвально. В наше-то время, — по-кошачьи улыбается Юсупов и становится по правую руку от незнакомки, не теряя бдительности. — Да я так, полюбопытствовать.       Молодая и прекрасная. Нежное личико, пухлые алые губки и смоляные волосы, развивающиеся на горячем ветру. Всё, как должно быть, ничего лишнего. Естественная, чистая, временами пугающая красота. Вот только напоминает кого-то и, пожалуй, слишком сильно хмурится — то ли от яркого солнца, то ли ещё от чего. Всё интереснее и интереснее. Феликс с наигранной расслабленностью поджигает сигарету и вперивает пустой взгляд в могилу, на которой ещё прослеживаются еле различимые буквы, гласившие: «Здесь лежит Владислав Львович Толсто́й, покой телу и душе его».       — Приходится вам кем-то? — как бы невзначай спрашивает князь.       — Можно сказать и так, — соглашается приятный женский голос, — дальний родственник. Могу узнать, в чём причина вашего интереса? Тоже кем-то ему являетесь?       — Да, причиной смерти, — хмыкает про себя Феликс, но вслух произносит только игривое: — Изучаю чету Толсты́х, сколько себя помню. Поистине удивительные люди! Как-нибудь я вам расскажу. А пока позволите нескромный вопрос любопытному исследователю?       Конечно, позволит, отчего же нет-то?       — Спрашивайте, а там посмотрим, — с заметной ноткой усталости в голосе произносит незнакомка.       — Вы в родстве с Львом Николаевичем? — князь, пожалуй, слишком заигрывается, задавая этот вопрос.       Как гром среди ясного неба.       Понимает он это лишь тогда, когда предполагаемая родственница заметно вздрагивает и осуждающе косится в его сторону, хотя до этого даже одним глазком не взглянула. Но то ли свет, то ли что-то ещё заставляет её болезненно прикрыть глаза, снова возвратив их к могиле.       От этого вопроса мерзко на душе становится обоим. Владиславе — потому что об отце она не говорит, Феликсу — потому что произнёс это имя здесь.       — Нет, — она отвечает без единого сомнения в голосе, говорит, а в голосе будто мосты рушатся. — Вот уж действительно нескромный у вас вопрос.       — Прошу меня простить, — Юсупов примирительно улыбается и выставляет руки вперёд, как бы капитулируя. — Но вы не сердитесь, я не со зла. Вы правы: мне следовало учесть, что многие здесь эту личность недолюбливают.       — И вполне заслуженно, — без промедления соглашается Влада. — Давайте не будем о нём, это не то место.       Да, это была она. И на памятнике, и перед ним. Владислава Романовна Друбецкая, генерал-лейтенант, заложница своих долгих лет, мучительно вглядывающаяся в потускневшие буквы, пытающаяся разобраться, вспомнить. Двести пятьдесят лет назад, это было двести пятьдесят лет назад. А запах почему-то стоит тот же: мёда и сигарет, сигарет и мёда.       — Вы знаете, как он умер? — предпринимает последнюю попытку князь и кивает в сторону выгравированного имени.       — Знаю. За друга, — на этих словах на лице Друбецкой отражается такая нежность и такая скорбь, что в голове князя что-то щелкает.       Кого-то напоминает. Точно, абсолютно точно кого-то да напоминает. Знакомые глазу черты, манера речи, постановка слов. Где-то Феликс её видел, и точно сказал бы, где именно, если бы она так не жмурилась. Видимо, ей было плохо.       И ещё как. Влада из последних сил держалась, чтобы не зашипеть, ухватившись за голову. Ещё чуть-чуть, и она пойдет в машину, в темноту, в которой станет легче, в которой обязательно станет легче. Но что-то внутри Друбецкой захотело поведать чуть больше о никому не известном юноше, который и юношей-то на самом деле никогда и не был. Хотелось, чтобы о той ей хоть кто-то помнил, даже если это будет какой-то неизвестный высокий мужчина, рассмотреть которого из-за мигрени Владислава не в состоянии.       — Такая бесславная смерть во имя прославленного чувства. Иронично, не так ли? — легко усмехается Друбецкая.       — Весьма, — соглашается князь. — А друг что?       — Говорят, у него сложилась блестящая карьера. Ему повезло с женой и детьми, они были образцовой семьёй долгие годы. Жаль лишь... — моргнув, Друбецкая ненадолго замолчала, предаваясь воспоминаниям, а потом неожиданно грустно закончила свой рассказ: — жаль лишь, что за свою жизнь он так и не повидал те самые заснеженные горы, которыми так грезил.       Конечно, первую часть её повествования он знал наилучшим образом, буквально наизусть, потому что сам всё это и придумал, чтобы отвести от своей нестареющей личности любые подозрения. Вот только... откуда она могла знать про горы?       — Что вы только что сказали?       Вопрос на выдохе, тихий, словно тайный.       И снова гром. И снова мурашки по рукам и спертое дыхание. Взгляд Юсупова приковывается к лицу собеседницы, ища необходимые ответы, вопросы для которых он не в состоянии задать. В горле резко пересыхает, нестерпимо хочется чего-нибудь выпить, желательно покрепче. Желательно очень, очень много.       Влада смотрит в ответ, игнорируя спазм, который, кажется, крепко смешался со всем происходящим. Смотрит так, будто видит перед собой призрака, нечто несуществующее и даже пугающее. Смотрит князю прямо в глаза и умом не понимает ничего. Вместе с тем душой почти догадавшись.       — Мы же встречались раньше? — она скорее не спрашивает — утверждает.       Феликс не знает, как себя вести. Вокруг вершится какое-то безумие, над которым у него нет власти. Это злит и пугает одновременно.       Мужская рука нащупывает оградку и благодарит провидение, что она всё же здесь есть. Пошатнуться можно, падать нельзя. Обоим.       В конце концов, они оба знают извечное правило: шаг влево, шаг вправо — расстрел.       Так жизнь научила.       — А если?.. — закрадывается смутная, невозможная мысль в голову князя, но он старается отогнать её подальше. — Ну уж нет, это было две сотни лет назад, не поверю. Бред сумасшедшего. И это был юноша, юноша, ненавидевший своё имя, юноша, единственный знавший о чёртовых горах, юноша с идиотскими усами, будто бы приклеенными, такими смешными...       — Владислава Романовна, ехать пора! — доносится откуда-то сбоку, и Феликс нервно усмехается, воскрешая в памяти это имя.       Романовична.       — Всё так же по деду величают, да?       — Четой Толсты́х увлекаетесь, да?       — Вам не составит труда найти меня, — в подтверждение своим словам Владислава хлопает по плечу с погонами, — если захотите поговорить в более подходящем месте.       — Свечников? — шершаво спрашивает князь, сложив в голове несложный пазл, и не сдерживает снисходительной улыбки.       Вот оно как, получается. Невероятная ирония.       — Свечников, — подтверждает Влада и замолкает — больше говорить ей не следует, точно не здесь.       И резкими шагами идёт в сторону ожидающей её машины, будто убегая. А князь приседает на оградку, провожая Друбецкую ничего не видящим взглядом. Оглянется ли? Феликс не думает, нет, он знает. Он всегда оглядывался.       И Влада действительно оглядывается. На её спелых губах — мягкая улыбка. На его — пепел и сотни незаданных вопросов. Он обязательно их задаст, но потом, у старого прохвоста. Юсупов не любил, когда дела касались Свечникова, но почему-то всё неизменно сводились к нему.       — Что ж, Петербург, значит, Петербург, — озадаченно протянул Феликс и, неожиданно быстро воспрявши духом, задорно рассмеялся.       Кажется, день скорби всё же придётся отложить. И, кажется, в Петербург он поедет прямо сейчас.

* * *