Кто из нас — не Иуда, а кто — Христос?
Ты, что ли?
— «Царь Иван Грозный», фильм 1991.
* * *
16 июня, 2001 год.
Петербург, поместье князя Свечникова.
Сороковые, холодная осень. Скрип колёс о сухую землю режет слух, служа для бойцов подобием церковного колокола, звонящего исключительно по праздникам. Скрип колёс встречают с замиранием сердца. Кто-то рядом сдавленно заплакал в сцепленные грязные пальцы, кто-то выругался, а кто-то слипшимися губами поблагодарил Всевышнего и несколько раз перекрестился. Поклониться, как и самостоятельно встать, он не мог — стопу раздробило подчистую.
К их импровизированному укрытию, месту, что некогда было деревней, пока одним метким ударом оно не превратилось в распаханное месиво, подъехал маленький зелёный фургончик. Ехал он неуверенно, подпрыгивая на каждой кочке и едва ли не вылетая за изъезженную часть дороги. Тем не менее, весь кривой, с простреленным кузовом и дырой в полу, для бойцов он был сущим благословением. Он и ознаменовал надежду на то, что они продержатся ещё один денёк, хотя бы один — под нежными лучами солнца. Возможно, у них ещё остался шанс перевести дух и написать пару писем, а, может, даже получить.
На рассвете они будут спасены, обязательно будут, два денька осталось вытерпеть. Старший сержант говорил так, приглашая их батальон к себе на чай с вареньем — брусничным, таким алым-алым, сделанным будто в деревне, будто даже с любовью. Кто же в самом деле знает, где он эту банку взял-то? И кто же помнит, каково оно на вкус? Тяжесть автомата на плече отрезвляла, возвращая в суровую реальность, в которой имело смысл только одно зазубренное действие — прицелиться и спустить курок.
— Воды, братцы, дайте воды! — охрипшим голосом крикнули из переднего окопа, и из-за груды земли показалась вскинутая грязная рука. — Сюда, пожалуйста, сюда!
Ему возразили с надрывом, и между этих слов можно было прочесть подступающую дрожь в голосе.
— Какая вода, Христа ради! Патроны, нужны патроны! — заорали где-то слева и, кажется, срывая пересохшее горло, кричал комбат. — Новая обойма, срочно! Ещё туда и туда. Скоро командую «огонь»!
Послышалось?
Кто кричал, точно ли командир? Не может быть, чтобы он. Можно ли полагаться на собственную голову и слух, лёжа в окопе третий день? Лучше бы нельзя, лучше бы нельзя.
Друбецкая вздрогнула, с непониманием уставившись на комбата, пытаясь прочесть на его морщинистом усатом лице объяснение. Её стёртые от ружья пальцы на мгновение задубели, будто на лютом морозе, а потом и вовсе перестали слушаться. В голову ударил озноб, и девичьи губы приоткрылись, ища воздуха, которого вдруг стало предательски не хватать. Перед глазами сплошным полотном висело вспотевшее лицо комбата, никогда не верившего в Бога и никогда не упоминавшего его имени. Об этом знали все: он не носил креста и грязно бранился каждый раз, когда видел крестящихся солдат, будто бы это как-то его касалось. А сейчас-то что, а сейчас-то как? Влада закрыла рот ладонью, подавляя судорожный вздох, встретившись с его потускневшим взглядом, смотрящим на своих бойцов так тепло, как на родных детей. Взгляд бесцветных глаз вдруг стал таким ярким, таким милостивым, будто бы они впитали в себя всю теплоту скрывшегося за облаками солнца. Без маски их непобедимого командира он выглядел резко состарившимся и потерянным. Простой русский человек, опянённый русской тоской. Тогда Влада, наконец, всё поняла.
А потом краем глаза заметила красную отметину на машине, очевидно, чёртову мишень, и в ушах пронзительно зазвенело от прилившей крови. Это был конец, тот самый трагический финал их повести, которая никогда не будет рассказана. Не убежать уже никуда, не спрятаться, не скрыться, ведь радиус поражения смоет с лица земли всё поле, все деревья и душистые кусты. Смоет с лица земли всех тех людей, с которыми она ещё недавно пела о том, как хорошо быть свободным и счастливым, потягивая чёрный чай из ржавых кружек. Им не суждено даже иметь собственной могилы, не говоря уже о том, чтобы увидеть пришедшее на их поминки алое, зарумянившееся солнце. За них некому будет помолиться. Щеку царапнула сухая, пахнувшая кровью и порохом земля, а пальцы безвольно соскользнули с ружья. Пустота в груди и далёкий свист улетающих птиц.
Может, через сотню лет на этом месте из их крови вырастет хоть что-то? Пусть о них помнят хотя бы полевые цветы, увядающие каждую зиму, чтобы расцвести снова, в ясном мае. Почти как они сами.
Принятие, ярость, праведный гнев.
Кто же этот Иуда, продавший их за лишний десяток лет? Всех их — за никчёмный десяток лет. Или даже за...
Банку брусничного варенья? Их всех — за банку, которую он взял непойми где? Такую алую-алую, наверное, металлом отдающую, как кровушка.
Лежит, жмётся в землю, ружье не вскидывает, не прицеливается, курок не спускает. Комбат приказа не давал, значит, нельзя.
— Влада, мы спасены, слышишь? Влада, — хорошо знакомый ей солдат, Фёдор, с которым они лежали бок о бок уже третьи сутки, встряхнул Друбецкую за плечо, но она никак не отреагировала. — Влада, посмотри на меня! Понимаешь: мы спасены, спасены! Всё закончилось, домой скоро!
Ах, милый мой, славный мальчик. Что же ты забыл здесь, не умеющий как следует стрелять, не способный на жестокость, не ведающий, что такое настоящая адская боль? Почему же в тебе столько неразданного света?
— Нет, Федя, нет. Не понимаешь ты, — прошептала Владислава, и сердце её болезненно сжалось, ёкнуло; слёз на глазах уже не было — всё выплакала, не осталось ничего больше.
— Конец это, Феденька, конец. Нет у них ни воды, ни оружия. Сдали нас, кузов красным помечен. Сейчас стрелять по нам будут, — солдат растерянно завертел головой и, замечая красный круг на кузове, осел на землю, рухнув, словно поломанная кукла.
Его руки и ноги вдруг стали лёгкими и непослушными, словно шарнирные детальки, раскачивающиеся на слишком сильном ветру.
— Как же так, Владушка, я же матери слово давал, она же ждёт меня, она же обещала блинов к моему возвращению напечь, — его затрясло крупной дрожью, и из глаз брызнули по-детски чистые слёзы. — Я не могу, я же обещал... Не могу я, как же они без меня-то?
Без тебя плохо, Феденька, и на земле, и на небе плохо. Не знал он, что мать его и сестрёнка маленькая, Дуняша, уже как два месяца в земле лежат и сны под Луной видят прекрасные. И деревни их нет уже, вместо неё — пустующая степь, лишь собачонка косая бегает туда-сюда меж обугленных развалин да ищет хозяина, голодная и по-собачьи наивная. Ждёт, душенька родимая, верит, надеется. Возвращаться уже некуда Фёдору, и никто его на всей Земле больше не ждёт, кроме той маленькой подбитой собачонки. А Влада знала, но сказать не смогла — пожалела, сама за них всю ночь в подушку проплакала, а на утро раскрасневшийся взгляд ото всех прятала.
— Тише, тише, — Друбецкая сгребает в охапку плачущего Фёдора, когда комбат в пяти метрах от них начинает яростно палить по предателям, а получившие команду солдаты бросаются врассыпную. — Хорошо всё будет, и матушку свою ты увидишь, и блинов она тебе напечёт, и в лоб тебя поцелует. Ты не бойся, Федя, не бойся, скоро, скоро всё закончится. Ты заслужил, чтобы закончилось. По-другому ведь оно не бывает.
Её слова прерывает череда оглушающих взрывов и плач ревущей от боли земли, покрывающейся новыми глубокими язвами. Вспышка, звук бьющегося стекла где-то в отдаленье. Первым падает комбат, рухнув на землю в безжизненном танце со смертью. Кажется, он успел оглянуться, провожая своих ребят в последний путь, хоть и обещал проводить до венца. Снова грохот, снова холод и кровь во рту. Для них всё закончилось действительно быстро.
С уцелевших деревьев ввысь воспарили птицы, и воцарилась тишина. Как красиво.
Теперь Федя, наконец, сдержит обещание — спустя полгода к матери вернётся, обнимет, потрётся щекой о морщинистые тёплые руки.
А она ему блинов напечёт, да таких вкусных, что аж глаза заблестят.
И в лоб поцелует,
как покойника.
— Иуда, что обрёк их всех на смерть, клянусь богом, я найду тебя, я тебя найду, найду-найду-найду-тебя-найду-найду, где бы ты ни был. Молись.
И вот бы нашлась где-то на Земле такая власть, чтобы размолоть твои жалкие косточки в пыль, в труху за такое предательство. Вот бы только нашлась власть.
— Владислава Романовна, Владис... А, вот вы и проснулись, вот и замечательно. Вы давайте-ка, просыпайтесь скорее, мне ехать пора.
Противный сердцу металлический привкус прошёл с ней сквозь сон, багровой дорожкой стекая из окровавленной ноздри к губе. Это было даже красиво — алая струйка прочертила четкую линию, прошедшуюся по светлой коже, как границей по карте. Неудержимо захотелось сплюнуть слюну с ненавистным вкусом куда-нибудь, однако Друбецкая сдержалась и разлепила сонные глаза, щурясь от проступающих солнечных лучей. Никакого удовольствия и расслабления ото своего недолгого сна она получить, увы и ах, не смогла, зато от недолгой дремоты головная боль отступила и ныне не мучила больше, оставив после себя лёгкое чувство рассеянности.
— С вами как, всё в порядке? Может, позвать кого? — участливо поинтересовался водитель и подал своей пассажирке руку, изрядно вспотевшими ладонями помогая выбраться наружу. — Ваш Михаил Даниилович отлучился отнести ваши вещи в усадьбу да с хозяином потолковать, но я могу и позвать. Вдруг ещё навернётесь, потом же с меня спросят.
— Всё в порядке, я сама, — Владислава утёрла нос о запястье и наконец вылезла из автомобиля, пристукнув набойками об асфальт.
Солнце спряталось за плотными облаками, и на землю опустилась приятная глазу дымка, окрашивающая всё вокруг в пастельные цвета. На территории этого старинного поместья было удивительно, пронзительно тихо, будто бы сама природа незримым куполом ограждала это место от лишних звуков, отдавая дань былым временам. Изредка тишину нарушал далёкий вой охотничьих собак, учуявших зайца иль фазана, и воркование птиц, примостившихся на тёплых резных крышах. Не составило никакого труда заметить и стоящие неподалёку две увлечённые разговором фигуры, одна из которых без сомнений принадлежала Богословскому. Влада хмыкнула.
— И давно они там воркуют? — спросила она у шофёра, тяжело наклонившегося за упавшей фуражкой.
— Да минут десять лясы точат, не меньше, — с явным недовольством в голосе бросил водитель, нацепив фуражку на маленькие глазки. — Давайте там, а я поехал уже. Если что — набирайте, по цене сойдёмся.
—
Что же вы, любезный мой товарищ, от дел-то меня без предупреждения отстраняете? — беззлобно подумала Друбецкая, с тёплой усмешкой покачивая головой. —
Эх, Миша, забота твоя когда-нибудь плохо закончится. Старше я тебя почти на два века, а ты всё равно со мной нянчишься, как с ребёнком. И такой ты во всём, Миш: слишком добрый, настолько добрый, насколько нельзя — уж точно не генерал-полковнику. А меня жалеть не надо, вот уж от чего, а от жалости меня ещё с детства воротит.
Михаил Даниилович стоял к Друбецкой спиной, в метрах так в пятнадцати, явно задумав оставить свою маленькую беседу конфиденциальной, иначе говоря, не посвящать в неё Владу, по крайней мере пока. Однако даже это не могло скрыть его активную жестикуляцию и частое почесывание седеющей головы, свидетельствующее о важности разговора и, вероятнее всего, вестях совсем уж недобрых. Миша даже закурил, не пойми откуда выудив порядком погнутую сигарету, чего никогда прежде при других не делал. Почему-то курение на людя́х его сильно смущало, казалось чем-то плохим и постыдным. Будто бы кому-то в здравом уме придёт в голову его осуждать за самую обычную сигарету, которую и курить-то как следует он совершенно не умел.
А вот недавний встречный делал это настолько искусно и филигранно, что образ мужчины с пшеничными рассыпчатыми волосами и блёклыми веснушками на щеках невольно возник перед девичьими глазами. Медовый запах его тела ударил в нос. Тонкие пальцы, скользящие по сигарете, едва дрожащие, немного пепла на приоткрытых губах и клубы дыма, расступающиеся перед его лицом... Эта маленькая вольность воображения удивила Владу, потому она быстро сморгнула её, рассеивая своеобразную дымку, и глубоко вздохнула.
С этими веснушками её связывало действительно многое.
Послышался звук шустро семенящих ног водителя и небрежно заводящегося пыхтящего мотора. Резко пахнуло бензином. Когда машина с протяжным скрипом развернулась и стремительно покинула дворик имения, Друбецкая ещё раз прошлась ладонью по лицу, утирая с губ и носа уже порядком запёкшуюся кровь. Алая жидкость пробралась под ногти, создавая обманчивое впечатление, будто бы Влада недавно совершила нечто довольно жестокое. Платка, как назло, под рукой не находилось.
Надо сказать, такой себе образ получился, чтобы произвести первое — желательно хорошее — впечатление на человека, вроде того, с которым всё ещё разговаривал Богословский. К счастью, времени поразмыслить об этом, как и измазать кровью что-то ещё, у Владиславы не нашлось, потому что буквально через пару секунд она встретилась взглядом с тем, от чьего имени непременно бросало в дрожь. Князь Свечников, настоящий, подлинный князь, из плоти и крови. Впрочем, иной раз прокручивая в голове события сегодняшнего неприлично насыщенного утра, это обстоятельство вызывало скорее эффект дежавю и лёгкую усмешку на губах. Влада вздохнула ещё разок, уже глубже, понимая, что Мише она ещё ничего не рассказала: ни о предложении Караморы, ни о призраках прошлого. Она вздохнула, успокаивая больно зачастившее сердце, и медленной походкой направилась к разговаривающим, намереваясь совершенно бестактно встрять в их славную беседу.
—
Должно быть, он учуял мою кровь, потому так пронзительно и посмотрел. Ну, или же мы приехали вторыми, — вполне справедливо рассудила она. —
Всё же хочется верить, что мы успели первыми, иначе поговорить о деле как следует у нас едва ли получится, чего мне не хотелось бы. Да, перво-наперво нужно решить, как действовать, пока нам всем не перерезали глотки, а остальное — это уже разговор вечерний. И, наверное, не на трезвую голову.
Первая мысль: он захватывает дух, почти жадно и ненасытно. Такая внешность не могла принадлежать никому другому, кроме как потомственному аристократу, и князь Свечников, очевидно, в полной мере осознавал все свои достоинства. Разумеется, при том лишний раз не теряя возможности их подчеркнуть. Одетый как с иголочки, с шиком и блеском, в накрахмаленной бежевой рубашке, он подвернул рукава и снял одну тонкую перчатку с ладони — вероятно, чтобы пожать Михаилу Данииловичу руку. Вежливость, выдрессированная столетиями. Его спина была пряма, а на лице отражались лишь учтивость и заинтересованность, за которыми истинных эмоций князя было не разглядеть, как ни вертись и ни пытайся.
Первым заприметив подходящую к ним Владу, Свечников галантно склонил голову в лёгком кивке и протянул Друбецкой руку, широкую и жилистую. На ней красовался увесистый золотой перстень с большим рубином посередине; он лениво блестел на солнце, переливаясь оттенками спелой вишни и терпкого вина. Можно было предположить, что такое дорогое украшение являлось фамильной ценностью его княжеского рода и обязательно хранило в себе какую-то маленькую, но при том захватывающую повесть. Крепкое рукопожатие не заставило себя ждать. Владимир Михайлович заговорил первым, и его уверенный тон каким-то чудом принёс моральное облегчение:
— Рад вас приветствовать в своём поместье, генерал-лейтенант. Моё имя — Владимир Михайлович Свечников, что, полагаю, вам уже известно, — голос князя звучал мягко, но при этом достаточно серьёзно и даже временами властно, как бы напоминая о его статусе.
От мужчины пахло недавно выпитым утренним кофе, свежевыстиранной рубашкой и спокойствием. Он жмурился от солнечных лучей, так просто, словно самый обычный человек, и временами прятал за поворотами головы сонные зевки.
— Владислава Романовна Друбецкая, князь, — она специально сделала акцент на последнее слово и пристально взглянула на него. — Что вам тоже должно быть хорошо известно. До чего же удивительно вышло: мы с вами познакомились до нашей первой встречи, верно?
— Ваша правда, — с полуулыбкой согласился Свечников, сдержанно кивая в знак согласия. — Хотим мы того или нет, пресекаем мы то или нет, молва о нас с вами всё равно идёт полным ходом.
Они с Мишей украдкой переглянулись, когда на ум пришли сотни историй, вызванные дурными языками. Оклеветать их пытались многие, ещё больше — сместить, как будто покушение на полномочия генеральские является обязательной задачей любого уважающего себя бунтовщика и подлеца.
— И ещё какая. Тем не менее, сегодня мы здесь, а это значит, что прозорливые сплетники недостаточно стараются. В том Мишу благодарить надо, — Влада ещё раз мельком взглянула на Богословского, которому было явно не по себе от того, что приходилось курить в обществе, тем более, в таком, однако отнять сигарету от губ сил в себе он не находил.
— На время можете забыть о злых языках, Владислава Романовна, — князь повёл рукой в пригласительном жесте, тем самым прося следовать по широкой дорожке за собой. — Люди у меня проверенные, не болтливые, место своё знают. Пока вы у меня в гостях, на правах хозяина я оставляю за собой привилегию настоятельно просить вас чувствовать себя спокойно и располагаться исключительно комфортно. Здесь
нам ничего не угрожает.
Эти слова принесли скорее холодок по коже, чем хоть какое-то успокоение. Друбецкая свела тёмные брови и отвела взгляд, посмотрев на монотонно качающиеся листочки боярышника. Теперь они радовали бледными цветами, сокрытыми в пелене густых перистых ветвей, через которые изредка виднелись только набирающие свои ягодные соки пузатые ягодки. От невозможной духоты утра, казалось, не осталось и следа.
Холодные мраморные колонны тянулись так высоко, что терялись где-то в потолке, столь же удивительном и отчаянно просящем о внимании. Он был украшен росписью старинных красок и необычных образов, навевающих странное чувство, будто бы ты находишься в храме. Для полноты погружения не хватало лишь заунывных песнопений и пары-тройки икон, украшенных живыми цветами, словно сегодня какой-то большой праздник. С живописных картин и росписей на гостей глядели потускневшие взгляды кое-где облупившихся портретов, некоторые из которых по краям были тронуты пламенем, другие — разводами воды, а третьи были банально потёрты или поцарапаны. С одной стороны — поразительно красивые, а с другой — совершенно отталкивающие, холодные, возможно, даже затаившие обиду. На что они злились? Как они здесь, столетние, оказались? Витают ли их души призраками между лестничными пролётами и этажами по ночам?
Князь Свечников, будучи человеком неглупым, привёл своих гостей перво-наперво отпотчивать после дальней дороги. Приглашение отобедать было принято не без удовольствия — после вынужденного путешествия оба путника чувствовали себя вымотанными и, разумеется, ни на шутку проголодавшимися, потому такая идея показалась им крайне заманчивой. От куска хлеба, быть может, даже с маслом в нетронутом уме не посмел бы отказаться никто.
В достаточно светлой столовой стоял огромный овальный стол из орехового дерева, с краёв которого свисала чистая белёсая скатерть с большими рюшами и забавными вышивками в виде белых кроликов с бордовыми ушами и глазками. Всё блестело и веяло чистотой, будто бы об их приезде уведомили за несколько дней. Воздух был наполнен сладковатым запахом лимонного пирога, который, видать, только-только достали из печи, и ещё одним, уловить который обычному человеку было бы в разы труднее. Немного отдающий кислинкой, ржавчиной и немножко солью. Вязкий.
—
Запашок крови, — сообразила Друбецкая и мотнула головой из стороны в сторону, постаравшись заметить источник запаха, но ничего прямо-таки необычного не заприметила, кроме одной манящей взгляд вещи.
Напротив хозяйского стула, на высокой стене молочного цвета, на присутствующих пристально взирала старинная картина, века так шестнадцатого. Строгий и временами жестокий взгляд, казалось, был способен резать плоть и по собственной прихоти пускать кровавые реки, не касаясь своей жертвы даже кончиками длинных пальцев. И это кровопролитие сей даме чертовски нравилось. Тёмные волосы, собранные в высокую причёску, сведённые на переносице брови и мертвенно-бледная кожа со впалыми щеками и синяками под глазами — зрелище поистине пугающее. Не самое лучшее состояние, чтобы быть запечатлённой на холсте да масляной краской на века вечные.
— Матушка моя, — не оборачиваясь, объяснил Свечников и любовно коснулся полотна рукой, поглаживая полы материнского платья. — Вы, Владислава Романовна, между словом, на неё даже чем-то похожи.
— Пожалуй, — пресно согласилась Друбецкая, однако подумала совершенно иначе: —
Не вижу прямо-таки чего-то общего, на что можно было бы указать. Хочется верить, что эта схожесть в его глазах распространяется исключительно на цвет волос.
Цвет волос, как раз-таки, немного разнился.
Повсюду были расставлены маленькие пёстрые светильники с кружевными абажурами разных оттенков зелёного цвета, старинные же бра, ныне потушенные, отдавали приятным желтоватым огоньком. В углу комнаты себе место нашёл громоздкий рыжеватый камин, в котором лежали уже старательно наколотые поленья, готовые пойти в ход с пришествием зимней поры. Над камином красовались округлые восковые свечи, парочка каких-то чёрно-белых фотографий в деревянных рамках и книга, вероятно, записная.
Эта обширная столовая, плавно перетекающая в не менее просторную гостиную, открывала вид на фортепиано, изготовленное из елового дерева, с притемнёнными клавишами, и увесистые часы с выразительными римскими цифрами, тикающие громко и чётко.
Красиво, глаз не оторвать. Всё здесь было продумано до мелочей и, можно предположить, непременно отзывалось чем-то приятным у хозяина этого великолепия.
— Что скажете? Не слишком пафосно? Некоторые называют этот дворцовый стиль чрезмерным, а антикварные вещи — хламом и рухлядью, — Свечников оторвал взгляд от картины и вдруг неожиданно довольно растянул губы в улыбке, посмотрев на Друбецкую почти по-дружески. — Ваш взгляд говорит за вас. Нравится?
— Будто ненадолго домой вернулась, — в подтверждение своим словам Владислава несколько раз обернулась, отмечая про себя знакомые взору, почти что родные вещи. — Всё так же, как в детстве. Кажется, что вот-вот зазвонит колокольчик, зазывающий ребятишек к обеду, а после из залы послышится звук материнской игры на пианино — ритмичного и никогда не повторяющегося. В ребячестве это казалось невыносимо скучным.
— Я этого счастья уже не застал: соседские ребята и звон колокольчика тогда начали представлять опасность, — князь, отодвинув своё кресло в сторону, изящно расположился на месте, предназначенном специально для хозяина, и жестом предложил сесть за стол вместе с ним. — Я был младшим ребёнком, излюбленным и чрезмерно избалованным. Отец так рассказывал; бывало, сядем у камина, а за окном пурга метёт да на кухне запах утки, недавно подстреленной. Или иное, когда ко мне, ещё ребёнку, Юсупов приезжал познакомиться, подарки из самой Франции привозил и петушков карамельных на палочке. Вы о нём наслышаны?
Юсупов.
И снова волны врезаются в тот же ещё не источенный каменистый брег.
Такое странное звучание некогда самой заученной фамилии. Она не слышала её по меньшей мере сотню лет. Эта фамилия так уместно вписывалась в весь этот старинный интерьер, будучи такой же родной и такой же далёкой.
— Более чем, — отозвалась Друбецкая, инстинктивно потянувшись прикрыть пальцами дрогнувшие в мимолётной усмешке губы. — В своё время мы служили вместе.
Богословскому, не посвящённому ни в одну, даже крошечную деталь этой истории, оставалось лишь хлопать глазами и, вскинув руками, приниматься за обед. Вкуснейшие и ароматнейшие блюда потихоньку наполняли стол, заставляя желудок жалобно заурчать.
— Не знал, что князя можно заставить залезть в военную форму. Вот это сюр! Да и, скажите, зачем оно ему? Нутро его всегда гнило в агонии страха и любви к себе, — глаза вампира блеснули, и он вдруг перестал казаться простым радушным хозяином. — Что же вы на меня так смотрите? Не соглашаетесь, значит. Ещё верите в его душу?
— А вы в свою, неужто, верите? — её слова — выстрел.
Тишину разрезал скрипучий смех князя. Его глаза блеснули непонятным огнём, потемнев до неузнаваемости.
Грудь наполнило практически необъяснимое чувство, отчасти даже мистическое. Верность старому другу, вера в старого друга, верность этой вере. Единственное чистое воспоминание, которое сейчас пытались омрачить, опорочить, вывалять в грязи. Владиславе вдруг показалось, что мир вокруг них двоих поплыл, предметы, очертания, люди, запахи — всё это перемешалось, словно в ведре с краской, окрасив всё сущее в непроглядный серый. Звуки смешались в тарабанящий ритм. Это была комната без стен, в ней — лишь их стол, за которым существовали только два человека, вне времени и пространства. Два существа, связанные нитью невозможного, глядели друг на друга сквозь дымку потустороннего мира. Два существа, чьи души давно проданы дьяволу, толковали о вере в эту самую душу. Ритм набирал обороты, под пристальным взглядом друг друга они оба забывали дышать.
— Кто вы? — сделал ответный точнейший выстрел Свечников. — Вы не вампир, я это прекрасно вижу, но и совсем не человек. Кто же вы — сам бес?
Кто она? Нет, вернее, как она такой стала? Было непросто, но Влада воскрешала в памяти отрывки её давнишнего детства и, перебирая один за другим, она никак не могла отыскать тот самый, роковой момент, когда из простого любопытного ребёнка она превратилась в
это. В тело, не имеющее возможности коснуться души, которому только и оставалось раз за разом бросаться в пекло. С робкой надеждой, что своими жертвами она искупит неподвластную её разуму вину, и этот бесконечный круг даст трещину.
— Я просто есть, и слово для таких, как я, ещё не придумали, — ответила генерал, и мутная досада тронула её разум, порождая в нём ужасающие образы неуспокоенных, слоняющихся по земле без дела до скончания века. — Я как воздух, который вас окружает. Никак не могу умереть, а то, что умереть не может, будто бы просто не существует. Мечется в клетке под названием «время». Я как данность, и понимайте это, как хотите, — закончила она, сцепив руки в замок и положив их перед собой.
— Однако же вы здесь, — губы Владимира оставили на себе пугающий отпечаток крови, которую он непринуждённо распивал из позолоченного кубка, не находя ни единого повода хоть как-то прикрыть это мерзкое действо. — Дитя Мефистофеля, как и все мы здесь. Только вот есть в вас что-то, мне пока непонятное. Вы так жаждете смерти, в самом деле, что не цените его щедрые дары? Живёте бесконечно долго, при этом мучая себя терзаниями о причинах? В самом деле, где ваша благодарность! — внезапно Друбецкая почувствовала, как на каждое сказанное князем слово мышцы на её руках, спине и плечах напрягаются, будто готовясь напасть. — Владислава, да вы словно не знаете, чем за вашу жизнь придётся потом заплатить,
тем более за такую! И всё равно не даёте себе возможности отыграться, насытиться благами земными. Взять всё, чтобы потом всё потерять. Как будто не знаете, кому служите!
Раздался щелчок, будто бы где-то сработал переключатель, и невидимые стены серой комнаты взорвались жадным огнём. Бах! Горячие искры разлетались в стороны, слепили, игриво переливались, отражаясь в потемневшем взгляде Влады.
— Я никому свою душу не завещала! — не выдержала она, ударив кулаком по столу и стиснув зубы до противного скрежета. — И во служение никому не записывалась! Неужели моя вина лишь в том, что я родилась от вампира? Извольте! Дайте мне право выбора, не смейте за меня решать!
Казалось, вот-вот, и эмаль треснет, разойдясь глубокими бороздами по белым зубам. Она инстинктивно привстала, чтобы её речь ощущалась как-то более значимо и весомо. Впервые за столько лет кто-то заговорил с ней о том, что не давало покоя, что долго глодало рассудок, голодным червём впиваясь в душу.
Дать право выбора? Дайте то, дайте сё. Звучит несерьёзно. Хотя, может быть, она просила чего-то и вправду заслуженного — возможности банально выбрать свою сторону и определиться, как жить дальше. Но пока что карты никак не ложились в её пользу, и хитрый князь прекрасно это осознавал, как и то, что и недооценивать это что-то в ней никак нельзя.
— Как вы загорелись, Владислава. Ярость вам к лицу, сразу становится понятно, почему именно вы, — протянул князь, а затем примирительно улыбнулся и сжал женскую руку в своей, словно в немой клятве. — За вас уже всё решено, девочка, нечего здесь кричать. И не сердитесь на меня, нет, я всего лишь... Как бы поэтичнее сказать? Ребёнок Геллы, обыкновенный вампир, который всего-навсего хочет покончить с тем, кто не даёт ему спокойной жизни. Поймите: я вам не враг, — с расстановкой подытожил Свечников, выжидающе поглядывая то на одного, то на другого гостя.
— Так бы сказал любой умный противник, — Друбецкая потёрла ушибленные резким ударом костяшки и, помедлив с ответом, прикрыла глаза.
Всё вокруг было по-прежнему серым, бессмысленным, несуществующим. Только она, её мысли, кажущиеся почти материальными, чёртов стол и упырь по правую руку. Они вдвоем будто бы стали центром всего мироздания, и даже само солнце стало вращаться уже вокруг них, с изрядным любопытством наблюдая за их игрой. Эти лучи обжигали.
Ей предстояло принять, наверное, самое знаменательное решение в своей жизни. Сейчас она, сидя перед кровожадным существом, должна была решить, в какой омут прыгнуть, какая трясина не заглотит её с головой, из какого капкана ещё будет шанс выбраться. Влада никогда не была и не станет руками тьмы, нет, даже если для этого придётся отрубить свои собственные.
Сейчас своеобразным комбатом была она. Спусковым механизмом, который так или иначе сработает, вопрос лишь, в какую сторону. Конечно, в какой-то мере хотелось запустить серебряную пулю промеж глаз существу, что могло лишить жизни человека по причине того, что оно попросту голодно. Так было бы справедливо? Это было бы местью за всех тех покойников, тела которых никогда не найдут родственники? Которых мало того, что самовольно лишили жизни, так ещё и не дали возможности быть похороненными? Нет.
Нет.
Было совершенно необходимо подписать кровавый контракт и закрыть на это глаза, став невольными соучастниками. Иначе мир переломится напополам, бессмертный безумец уничтожит всё живое, он не остановится ни перед чем. Значит, его необходимо остановить самим.
Очередным выстрелом прозвучал её ответ. Он разрушил тишину серой комнаты, и густая дымка начала потихоньку расступаться; солнечные лучи больше не били в глаза.
— До тех пор, пока нас связывает общий враг, мы будем стоять бок о бок. В своё время жизнь меня научила одному правилу: если пролития крови не избежать, я всегда выберу, где её меньше, Владимир. Меньшее из зол, понимаете? Хорошо, — Друбецкая слабо кивнула Богословскому, разрешая углубиться в подробности, глядя так, будто бы это решение выбило из неё все силы. — Миша вам всё расскажет, и вы поймёте, о чём я говорю.
— Верное решение, Владислава, — хвалебным тоном протянул Свечников, чуть ли не хихикая от непонятной никому другому забавы, — более надёжных людей вам не сыскать во всей России.
Не сыскать во всей России. Это же насколько нужно было упасть людям, чтобы обращаться за доверием к вампирам? Но идти на попятную было поздно, Влада уже сделала в омут первый шаг. Её нога скрылась в мутной трясине, и всё потому, что она выбрала меньшее из зол, хотя зло выбирать вообще не следовало.
— Карамора здесь, — незамедлительно выпалил генерал, в нетерпении хрустя костяшками старческих пальцев; он смиренно ждал разрешения, и теперь упивался предоставленной ему возможностью: — он жив, он влиятелен и силён как никогда прежде. Он обосновался у нас в Собрании, завёл знакомства со всей влиятельной верхушкой, потому, я думаю, остаётся лишь ждать, когда меня как котёнка за шкирку выкинут с поста главы. И что будет потом? Всю страну друг на друга натравит? Но это ещё не всё: также мы думаем, что он, как и Лада...
— Бессмертен, — закончил за него Свечников. — Так как же, говорите, убить не убиваемого?
— Поэтому мы и пришли к вам, друг мой, — развел руками Михаил. — Стоит ему укрепиться в нашем Собрании, и что тогда будет, вы хоть на секунду представляете? Этому безумцу будет подвластно всё! Всё! А я отказать Мечникову не имею права.
— Почему же? — искренне удивился князь. — Вы и по статусу выше, и влияния больше имеете. Что мешает вам прихлопнуть выродка, словно муху на стенке?
— У него мой внучок, — глухо прошептал Богословский, и кровь стремительно отлила от его лица, обнажив болезненные синяки под глазами и глубокие впадины на щеках. — Я отдал ему свою дочь, будучи невероятным глупцом, Владимир, и теперь плачу за это. Дочь он уже не сберёг, а внук — последний, кто у меня остался, и я, и я не допущу...
Неужели правду говорят, что любовь — это слабость? Насколько сильнее и подготовленнее к жизни ты бы был, лишившись тёплого чувства в груди? И всё же, когда в груди горячо, голыми руками тебя не взять.
Сам дочку сосватал, сам теперь и терпи. Ты же зятька выбирал, да? Или забыл?
Но хватит, остановись, ему необязательно знать, как тебе больно. Князь и без того знал больше положенного, а теперь Богословский буквально ткнул его носом в свою главную слабость. Рассказал о внуке человеку, который питается кровью людей, чтобы что? Чтобы он помог ему? Или чтобы сменить тюремщика для собственного внука?
— А ведь Феликс тоже такой? Нет, он просто не может быть таким. Зачем ему, поцелованному солнцем человеку, нужна такая сила? Зачем ему пить человеческую кровь, уродовать, мучить? Зачем ему эта власть?
Ну как же иначе? Власти ведь хочется каждому. Разве же за это можно осуждать?
— Миша, успокойся, сердце побереги, — требовательно перебила Влада, сжимая плечо генерала в сильной хватке. — Мальчику пока что ничего не угрожает, а потом мы найдем лазейку забрать его, вот увидишь.
Друбецкая держала его так до исступления крепко, как будто старалась передать часть своей силы ему, старику, угасающему с каждым новым днём, как тухнущий фитиль, разжечь который мог только один человек. И этот человек даже не знал, как зовут собственного деда. А мальчика звали Фёдором, и как же, чёрт возьми, тухло получается.
Тем временем проницательный и отчего-то потускневший взгляд Владимира скользил по оконным рамам, задумчиво цепляясь за резные завитки, и затем вновь устремлялся к гостям, будто проверяя, на месте ли они. О чём князь мог думать? Наверное, как всегда, о своём: просчитывал риски, прикидывал примерный план действий, подсчитывал возможные расходы и прибыль.
— И всё же, я не понимаю: зачем Караморе этот спектакль? Зачем тратить время на внедрение в ваше Собрание, зачем вести двойную игру и представляться под чужим именем, если у него и без того хватает последователей? — неожиданно спросил князь, вытащил из-за пазухи деревянную трубку, как в старые добрые, и чиркнул спичкой. — Не думаю, что вы представляете для него хоть какую-то ценность.
— Отчего же? — прохладно возразила Друбецкая. — Вы поверхностно смотрите, князь, берите глубже.
— Просветите же меня, Владислава Романовна.
— Вы оцениваете поступки Каразина, как поступки здорового человека: всё ломаете голову, чего бы он хотел, а чего нет. Не понимаете. Но он ведь безумен, Владимир, поэтому все ваши догадки не имеют никакого смысла, — Друбецкая подпёрла лицо ладонью и посмотрела на хозяина поместья со смесью строгости и решительности. — К нашему счастью, я знаю, чего его одержимый рассудок жаждет больше всего. Мерзко признавать, но мы действительно отчасти похожи. Он жаждет власти, он хочет, чтобы его мнение считалось единственным верным, он хочет распоряжаться людьми, быть законом. Хочет жертв. Все большие люди всегда хотели власти, а потом маленькие клали жизни, чтобы её добиться.
И каждый раз этим большим людям находилась замена, они закономерно старели, утрачивая былую силу и влияние, или же просто умирали. Это была попытка угнаться за собственной тенью, иногда находившая в себе моменты радости, а иногда — скорби. Вот только результат всегда оставался прежним, а людские страдания лишь множились.
— Неужели вы не хотите власти? — прозвучало, пожалуй, слишком удивлённо, и Свечников выдохнул перед собой клубы густого дыма.
Пахло индийскими травами. Пары закрутились в маленьком игривом смерче и распались на несколько колечек, одно из которых угодило прямо вокруг пальца Влады. Эдакий своеобразный символ, понятный только ей. Она не носила ни колец, ни в принципе украшений и всяких безделушек, ибо давние голодные годы оставили глубокий отпечаток на всём её естестве, и теперь от одного только вида золота начинало нещадно мутить. Драгоценные металлы, камни, гравировки — это было слишком для той, которая пережила безжалостные лишения войны.
Но вот власть? А что власть? На пальце не блестит и в душу осуждающим взглядом не смотрит. Власть, должно быть, окрашена кровавым багрянцем склонившихся перед ней голов и разбитых об пол коленях. Именно поэтому каждый вампир так страстно ей тяготел?
— А вы так хотите? — провела ладонью по гладкому столу Владислава. — Вампирам там словно мёдом намазано, кого ни спроси, каждый хочет страну в свои руки взять. Ну, возьмёте, а дальше что? Тот, чья природа состоит в лишении другого жизни, начнет заботиться о народе? — она ненадолго прервалась, замолчала, задумавшись, а затем повела чёрной бровью: — Я не могу избавиться от одной, над смертью, а вы уже предлагаете мне вторую. Власть... Власть у покоя не в чести.
— Да, вампирам там намазано, вот только не мёдом — кровью, — слишком довольно ухмыльнулся князь, почти оскалившись. — Я вам покажу настоящую власть, Владислава Романовна. О, да, покажу. И тогда вы поймёте, что никогда в своей жизни не пробовали ничего слаще. Товарищи, с вами становится всё интереснее, однако я вынужден на время откланяться, по хозяйству возникла одна маленькая нежданная... оплошность. Держите меня в курсе событий, договорились? А до тех пор я буду для вас приветливым хозяином, — Свечников встал, демонстративно осушил свой кубок и облизнулся, а потом коротко кивнул, прежде чем покинуть столовую, — Владислава, Михаил, было исключительно приятно побеседовать.
Однако уже на пороге его застала ненавистная просьба, которую он боялся услышать больше всего:
— Пригласите ко мне князя Юсупова, пусть подойдёт вечером. Разговор есть, — безразличным тоном заговорила Влада, и ей вторил бешенный стук почуявшего неладное сердца.
— Если позволите совет, Владислава, — не оборачиваясь, мрачно процедил Владимир, — не стоит доверять наши с вами дела изворотливому князю, беде потом быть. Юсупов предаст — не моргнёт.
— Это приказ вашего генерала, Свечников. Исполняйте, — холодно и отрешённо.
Влада впервые в жизни воспользовалась своими полномочиями таким образом, в таком мерзком свете, чтобы принудить и заставить, и от этого по коже пробежался гадкий холодок. Она не попросила, она приказала, потому что была уверена, что так будет лучше. А будет ли? Тоже ей решать.
Вампир ничего не ответил, лишь быстро глянул через плечо и спрятал улыбку за очередным любезным кивком. Льстец и в гробу льстец. А Владислава вдруг ошарашенно подалась назад, к спинке кресла, когда поняла всю суть произошедшего: ещё недавно Свечников говорил про то, что покажет ей власть. Это она, это власть? Такая она на самом деле? И неужели Друбецкая так быстро искусилась, даже не надкусив этого пирога как полагается?
—
Нет, показалось. Я просто слишком устала, чтобы спорить, поэтому упростила нам жизнь. И это ведь было необходимо, верно?
Верно. Только для кого необходимо?
Нельзя было шагать в этот омут, ой как нельзя.
* * *
— Почему, мать твою, ваши люди не пускали меня дальше порога, как какого-то плешивого пса? Почему, спрашиваю?! Какое право вы имели меня не пускать? — Юсупов в бешенстве колотил по столу, чем придётся, пытаясь не сойти на крик. — Позабыли, чьими силами это всё, — он раздражённо махнул руками, — это всё вам удалось получить, чьи деньги? Деньги чьи были, а? Забыли? Как удобно! А сохранить? Сохранить как вам это всё удалось, кто выудил это всё у государства позабыли? Рубите руку, которая вас кормит, Свечников?!
Бог видит, Феликс пытался сдержаться, изо всех сил пытался не показывать, как сильно подобное обращение ударило по его гордости и самолюбию. На него, потомственного князя и одного из старейших вампиров, ещё с минуту назад смотрели с нескрываемым презрением четыре пары глаз, готовые в любой момент плюнуть ему в лицо и переломить все кости по щелчку. Этого он заслужил, когда вымаливал их души у государя, этого он заслужил, когда собственными руками убивал грёбаного Распутина, который мог весь мир с ума свести своим даром? Да как же так-то?
— Не припомню, чтобы вас к себе приглашал, князь. Да и дела у меня были первостепенной важности, отлучиться никак не мог, а вы сердитесь, — притворно и слишком приторно улыбнулся Владимир, обнажив ряд белоснежных зубов, приукрашенных двумя острыми клыками. — Стало быть, у вас ко мне какое-то дело? Ну, выкладывайте, князь, чего медлите?
Юсупов поднял вверх указательный палец, собираясь сказать что-то серьёзное, но вдруг вздрогнул всем телом и хрипло вздохнул. Его запястья, сцепленные за спиной, охватил обильный тремор.
— Да как вы смеете? — прошипел Феликс, от неожиданности услышанного хлопнув пушистыми ресницами, и уже строже отчеканил: — Я два часа отбивал ваши чёртовы пороги, чтобы теперь вы мне вот так в глаза врали? Не играйте со мной, Свечников, я этого не потерплю. Отвечайте же: где они?
Мало огня, нужно больше.
— О ком идёт речь? — продолжил свой спектакль Владимир, в предвкушении звонко причмокнув губами. — Боюсь, князь, сегодня я вас совсем не понимаю. Отчего вы говорите загадками, может, стряслось чего? Перегрелись? Если так, извольте немедленно отведать холодного молока, я сейчас же прикажу подать.
Свист раскалённых углей заполняет разум.
— Это такую благодарность я, по-вашему, заслужил? — Юсупов сначала медленно выдохнул, потерев двумя пальцами переносицу, а потом вдруг резко подскочил, не выдержав, и угрожающе заорал: — Своем сдурели? Да где бы вы все были, если бы не я?! Все вы здесь — бездари и тупоголовые кретины, ни на что без меня не способные! Всех вас надо было на расход в своё время пустить, а я всё вас, холопов, жалею! Князь же, божий посланец! А вы... да как вы могли так со мной?! — последние слова он выплюнул практически истерично.
— Чего же вы так кричите, князь? Пустое это. От вашего крика сейчас вся посуда в доме полопается, а это, между прочим, не что-нибудь, а самый настоящий китайский фарфор.
— Молчи, Свечников, ты лучше молчи, — Феликса буквально затрясло от ярости и, как ни странно, жгучей обиды, расползающийся по телу ядовитым плющом. — До греха меня не доводи, слышишь? И без тебя руки изрядно в крови вампирской измазал.
Казалось, вот-вот, и его глаза обожжёт пеленой солёной влаги, и голос его сорвётся на судорожный хрип. Его доводили все: чёртов голос в голове, трогаш Бученский и нисколько не уважающий его Свечников. А ещё за его спиной свои козни строила Священная Дружина, главой которой он когда-то был, да не будет уже. И со всем этим надо было что-то делать, а денег в последнее время особо не прибавлялось. Как тогда?
— Чего вашему сиятельству надобно, спрашиваю? Вы говорить сегодня будете или запугивать меня пожаловали?
— Просто скажи мне, где они, — побелев, прошептал Феликс.
— Полагаю, вы хотели сказать «где она», но, верно, ошиблись понятиями, князь? А бог его знает, где, я же ей не муженёк какой-то, — Свечников вдруг прекратил смеяться и подался вперёд, ближе к собеседнику, небрежно взяв его за плечо и поравнявшись губами с его ухом. — Генеральской благосклонности возжелали? Милости? Сместить меня с должности главы хотите, чтобы снова свою диктатуру над всеми нами установить? Предателю всего рода вампирского корону подавай, значит? Руки измарали, говорите. Не позволю, — он мазнул губами вдоль чужого уха, опалив дыханием светлую кажу, и прошептал: — из кожи вон вылезу, сука, я же свои пальцы в порошок сотру, но не позволю подобному случиться. Думаете, я смерть Руневского вам простил, думаете, что всё пройдено и забыто? А девчонку ты его по что же погубил? Она у меня на руках дух испустила, умирая, оленьими глазами смотрела да Сашеньку своего искала. Спрашивала, где он. А как я ей скажу, что умер он, а Дружина наша смотрела куда угодно, только не на насущные проблемы?
— Что же вас так прорвало, Свечников? — Юсупов брезгливо отпрянул от князя, потерев рукой ухо, и скривился. — Стало быть, перед смертью на откровения потянуло? Ничего, так часто случается, за такое не сужу. Только вот я вам в мозгоправы не записывался и выслушивать ваши отчаянные бредни — нет уж, простите, не собираюсь.
Юсупов резко поднялся, при этом не забыв одёрнуть смявшуюся рубашку, и без всяких церемоний церемоний покинул комнату, даже не попрощавшись. Он был настолько выведен из себя, что сначала до конца не понял и не поверил в то, что услышал.
— Она вас вечером к себе звала, на ваше нескромное счастье, — кинул вслед Свечников, не скрывая явной неприязни в своём низком голосе.
—
Вот-вот, и сам отравится своим ядом, — подумалось Феликсу; он рассеянно кивнул и быстро зашагал прочь отсюда.
—
Как много спеси в тебе, я чуть было не захлебнулся, — слабо отозвался непрошеный голос, и звучал он, будто бы мурлыкая. —
Но ты Свечникова за недоумка не принимай, князь, не глупи. Говорить он может всякое. Кто из нас знает, какие скелеты он прячет в своём шкафу? Надо оно нам — в новые передряги ввязываться, когда мы со старыми ещё не распрощались?
—
А ты? — неожиданно точно спросил Юсупов, сощурившись. —
Ты что-то знаешь, но мне говорить не хочешь? Мы разве не за относительное, — князь многозначительно повёл аккуратными бровями, —
«одно»? Не за общую цель печёмся?
Как будто бы он знал, что значит «печься» по-настоящему. Нет, его кожа не опалялась адскими языками негасимого пламени, его дыхание не смешивалось с ядовитым серным смрадом, рвущим наружу всё твоё естество, а зубы не вгрызались в камень с одной-единственной ничтожной целью — в лаву не упасть.
А вот сущность знала не понаслышке. Она там была рождена, и бесконечно сильно не хотела возвращаться обратно.
—
Ничего не знаю, ничего не видел, никто мне ничего не говорил! — промурчала она и сверкнула маленькими злобными глазками. —
И вообще, у меня дела мои, у тебя — свои, и нечего тут думать, что я помогать тебе стану. Ишь чего удумал: благосклонности моей ждать! Нет, нет, гуляй вальсом, дружок мой сердечный.
—
Тогда прочь пошёл отсюда, тварь ты продажная, — фыркнул князь, пару раз шмыгнув носом.
—
Ой как обидел-то! Сам-то знаешь, сколько стоишь?
—
Знаю, почём не знать.
Князь едва сдержал рвущийся наружу порыв плюнуть в этот мерзкий порог этого отвратительного поместья, полного прислуги, точно чёртовых шавок, смотрящих так по-скотски безнравственно, что, сука, зубы сводило. Да твою же мать! Как он до такого дожил: его, чёрт возьми, потомственного князя, гоняют из угла в угол как какого-то посыльного или иной раз как заразную крысу, а то, глядишь, скоро и шпынять начнут. Неужели у вечной жизни всё-таки есть свои недочёты, и быть просто живым попросту недостаточно?
— Да и катитесь все, — только и произносит Юсупов, прежде чем снова смять свои пухлые губы уже новой тлеющей сигаретой, — дела мне до вас никакого.
Он нервно отряхивает свои одежды, так и норовя очиститься от пакости этого места, засовывает одну руку в карман и облокачивается о длинную белую колонну. Конечно, на пиджаке обязательно останется протяжный смазанный след от побелки — Феликсу совершенно плевать, он просто глушит навязчивые мысли сигаретным дымом и прикрывает глаза. Знает: надо переключиться, иначе наворотит он сейчас с три короба. Но нет, в этот раз до греха он не доведёт, ибо сам грех уже прижал его за белоснежную шею к стене, прося плату за деяния его. Юсупов задумчиво прикусывает губу, буквально ощущая жжение в области горла. Так невыносимо, но также так...
Сладко? Но почему, сука, почему? Так быть не должно. Он, верно, сбрендил, с ума сошёл? Его крыша отправилась в дальнее путешествие с билетом в один конец, или, чёрт побери, что?
Обезумел. Все здесь обезумели.
Князь облизывает припухшую от острых зубов губу, и его клыки маняще блестят на солнце. Получается сухо — он не пил и не ел со вчерашнего вечера, только лишь курил, как не в себя. За дымкой несвязных беспокоящих его мыслей он отыскивает якорь — вороные волосы, струящиеся по ветру и паутинкой оседающие на лицо, нет, лик, самый настоящий лик. Чувствует лихорадочно загоревшуюся кожу щёк и ушей, когда воскрешает в памяти события их далёкого прошлого, теперь понимая, кем они были всё это время. Он — вампир, она — женщина. Вот так потешный маскарад!
Юсупов в деталях видел то, что пытался забыть веками, и это его будоражило, злило и распаляло одновременно. Пьянящая смесь дурманила его голову, отчего морщинки на его лице сперва разглаживались, а затем вновь собирались, когда он щурился, как кошка, подставляясь тёплым лучикам. И в череде этих нечётких касаний он угадывал её руки — твердые, но отзывчивые, исцарапанные, но чертовски нежные. Почти видел перед собой налитые алой кровью губы, а потом вспоминал, как всё обернулось. Чем кончилось.
Она умерла за него.
За него!
Не зная, что эти грёбаные свинцовые пули никогда его не убьют, только царапнут по коже красной бессмысленной полоской.
А она поймала грудью целую обойму и скрылась во тьме. Пять чёртовых патронов. Феликс считал. Спасла того, кого спасать не надо было. И кому от этого проклятого героизма стало лучше?
После этого Юсупова рвало от вида мёртвых тел неделями, рвало молодую душу и от судорожных всхлипов, а глаза резало от пролитых слёз. Тогда юный князь зарёкся строить военную карьеру, наградил это позорным клеймом бессмысленности, а себя нарёк сдавшимся. Кому, спрашиваю, кому стало лучше?
И теперь она здесь. Живая, повзрослевшая, возмужавшая. Наверное, совсем другая; ныне та, которая теперь называлась Владиславой, едва ли походила на шустрого мальчугана с огромными смешными усами, несуразной стрижкой, закрывающей пол лица и мешковатой формой. Они оба пережили столько человеческих жизней, что разве после этого всего могло остаться что-то, что связывало бы их, делало близкими, как тогда? Разве же что-то могло выдержать подобное испытание?
Прошлое. Было прошлое, которое оказалось ещё запутанней и туманней, чем настоящее и будущее вместе взятые. Но Юсупов обязательно спросит и непременно успокоит свою тревожную душеньку вразумительными ответами. Он обязательно, он точно, так всё и будет.
Он же князь.
А князьям все двери открыты.
Да?
* * *
Где-то в отдаленье глухим лаем о своём существовании заявляли одичалые собаки. Никому не нужные, они с животным азартом гоняли дичь и поднимали громогласный скулёж по ночам, сливаясь в скорбной песне со сверчками под окнами. О стекла с силой тарабанил прохладный летний дождь, будто бы желая достучаться хоть до кого-то во всём поместье. Утром его капли улягутся молодящей росой на листьях трав и деревьев, позволяя тяжёлой влаге распространяться по садам, а растениям с благоговением напиться после нескольких дней жажды.
Юсупов практически не вымок, шустро да широкими шагами перебежав из остановившейся машины под широкую крышу усадьбы. С пшеничных кудряшек на плечи упало несколько бодрящих капель, и белоснежная кожа князя покрылась маленькими мурашками. Он надел полупрозрачную блузу скорее из душевной вредности — так хотелось что-то кому-то доказать, что Феликс в конце концов и сам запутался, что подобранный образ вообще означал. Зато вышло красиво, глаз радовался. Сквозь тонкую ткань, кое-где покрытую серебристыми блёстками, точно звёздами небесными, отчётливо виднелись изящные контуры его тела; на груди — едва заметная россыпь веснушек и цепочка с маленьким золотистым кулончиком.
—
Выглядишь, как грязная прошмандовка, которая всеми известными её пустой голове способами просит, чтобы её сняли на часок-другой, — оценила его образ сущность и лукаво подмигнула. —
Мне нравится. Грезишь, что она оценит, каким большим мальчиком ты вырос?
—
Я иду туда не затем. Хотел бы — пришёл бы и вовсе, в чём мать родила. Думаешь, слабо? Зря думаешь.
—
И сколько за такое шоу возьмёшь?
—
Вовек не расплатишься, — съёрничал князь. —
Но довольно с меня твоих грязных шуток на сегодня. Сейчас я не об этом должен думать.
Но мысли пчелиным роем вертелись в голове, то норовя ужалить, то пощекотать тонкими прозрачными крылышками. Юсупов знал: они оберегали какую-то верную, глобальную, значимую мысль, своеобразную пчелиную королеву, к которой его подпускать никак не желали. Ну ничего, ничего, на каждую пчелу найдётся свой пчелоед.
Он запустил пальцы в волосы, стряхивая маленькие капельки, и спрятал руки за спину, вытянувшись в спине, как молодая осинка. На этот раз дорогу ему не преграждали — по всей видимости, перечить наказанию генерала Свечников не решился. Или же просто не хотел портить ложное впечатление добродушного и гостеприимного хозяина, покуда он наверняка питал корыстные надежды разжиться чем-нибудь от этого знакомства.
В гостиной его встретила прислуга — молоденькая девчонка с явно нерусскими корнями, с горбинкой на носу и тёмной кожей какого-то неприятно грязного оттенка. Она забито смотрела в пол, не решаясь поднять глаза на князя, говорила вполголоса и несколько вымученно. Чепчик на её волосах был натянут ниже, чем полагается.
— Мне приказано сопроводить вас до приемной Владиславы Романовны, — тихо прощебетала она и внезапно густо покраснела, когда заметила слабо поблескивающее тело Феликса через полупрозрачную ткань. — Господин, желаете отправиться прямо сейчас?
— Веди, — почти кокетливо хмыкнул князь, довольный произведённым эффектом. — А что же Владислава Романовна предпочитает пить? Это же ты носила гостям напитки, верно?
— Не могу знать, господин, генерал-лейтенант ничего с самого обеда заказать не изволила, нездоровилось ей, а вот генерал-полковник трижды заказывал чай с чабрецом и лимоном. Обязательно в серебре подавали. Ой! — протараторила прислуга быстрее, чем успела подумать своей неумной головкой, а потом запнулась и виновато опустила глаза: — Прошу прощения, господин, но я не имела никакого права рассказывать вам о гостях! — и почти умоляюще, — Молю вас, не говорите ничего Владимиру Михайловичу, пожалейте!
Стук колен о пол заполнил гостиную, отразившись от стен, зеркал и многочисленных картин. Служанка сдавленно пискнула и прижалась лбом к полу, потянув пыльные руки к брюкам и туфлям князя, чего последний совершенно не ожидал. Она успела глухо ткнуться лбом в его башмак и зашептать что-то невразумительное, прежде чем Юсупов отпрянул от неё, отряхнул брючину и пренебрежительно протянул:
— Да ладно тебе, в самом деле. Вставай давай, — Феликс поморщился и отошёл ещё на шаг назад, брезгливо уставившись на девчонку. — Ничего твоему хозяину, так и быть, не скажу. Мне до тебя вообще нет никакого дела. Только вот грязными руками в меня больше не тыкай, а то могу и передумать.
— Князюшка, родненький, да я для вас что угодно сделаю! — всё-таки, цыганская натура в этой прислуге виднелась за три версты.
Она быстро подскочила, сложила ладошки в лодочку и прошептала ещё пару благодарностей — должно быть, на радостях перебрала всё, что знала. Серьга в её носу, доселе остававшаяся незаметной, несколько раз беспорядочно колыхнулась, когда служанка быстро развернулась на пятках и засеменила по начищенной деревянной лестнице на третий этаж, поманив за собой князя. Вскоре она остановилась перед дубовой дверью и взволнованно постучала.
— Владислава Романовна, прибыл господин Юсупов, — громко сообщила прислуга и поспешила откланяться. — Удачи, господин, храни вас Господь!
—
Как будто в Сибирь меня отправляют со своими этими пожеланиями, — Юсупов скривился от одной только мысли о постоянной мерзлоте и тяжёлой работе и, ещё раз постучав в дверь, повернул металлическую ручку.
Пальцы почему-то предательски ослабели, и на ручку пришлось надавить на порядок сильнее; она отозвалась протестующим скрипом.
Поворот, толчок двери от себя, шуршание древесины о шерстяной ковёр. Щель с ноготок, чуть больше — сантиметров пять, резко распахнутая дверь в невозможности дальше отсрочивать заветное мгновение.
Вздох, и лёгкие горят. Серые глаза — её — встретились с его — медовыми.
Солнце и Луна сошлись спустя столетия, ознаменовав день затмения.
Его и без того зачастившее сердце гулко ёкнуло в груди. Юсупов и сам до конца не понял, почему отреагировал настолько ярко, словно бы почувствовав дурманящий привкус алкоголя, ударившего в голову и расползающегося колючим теплом по носовой полости и глотке. Переборов приступ оцепенения, князь пригладил рубаху на груди, вдруг поняв, что надеть её — было самой идиотской идеей за сегодня, и осторожно присел в кожаное кресло напротив размашистого рабочего стола. Знал — стоя долго не протянет.
Кремовые шторы развивались в плавном танце с пробирающимся в комнату ветерком. Приятно. Владислава стояла полубоком к настежь открытой двери балкона и смотрела на него, будто впервые. Возможно, в каком-то смысле это действительно было так, посему никто из них толком не знал, как подступиться к другому. В её взгляде не читалось ничего, будто бы ей было всё равно.
— Рада, что вы пришли, — невесёлый тон; Друбецкая поправила развивающуюся занавеску и немного погодя провела руками вдоль гладкого стола. — Не хотите выпить?
— Промочить горло было бы весьма кстати, — голос князя слился с шуршанием летнего дождя. — Вы хотели поговорить? Что же, я здесь, перед вами.
— А вы, стало быть, не хотели? — стоя к нему спиной, Влада налила немного крепкого напитка в хрустальную рюмку и слабо улыбнулась, пряча в тени неожиданно твердый взгляд. — Совсем не любопытно?
— Я бы предпочёл для встречи место более проверенное и располагающее, если вы понимаете, о чём я. Ах, виски, благодарю, — приняв из рук генерала рюмку с виски, князь в своей манере театрально кивнул.
Спустя пару приценивающихся глотков по горлу блаженно пробежалась приятное тепло терпкого напитка. Давненько князю не приходилось переговоры за ирландским виски устраивать, тем уж более в таком неприкрыто вызывающем — чуть ли не развратном — виде.
— Вас здесь действительно не жалуют. Это стало известно даже мне за моё недолгое пребывание в поместье, — она подпёрла лицо ладонью и бесцветным взглядом прошлась по всей обстановке кабинета, остановившись, конечно же, на кресле с собеседником, как-то нервно закинувшим ногу на ногу. — Но мне неинтересно, почему: огрехи каждого из нас можно считать прямиком до Судного дня, — Друбецкая вдруг склонила голову и легонько повела бровью, — неужто вы боитесь меня?
Юсупов ухмыльнулся прямо в обжигающую горло жидкость и со в разы подогревшимся интересом придвинулся ближе к столу, уперев ладони в колени. Он сощурил янтарные глаза, и пушистые ресницы защекотали кожу век. Пальцы, которые он без разрешения взгромоздил на чужой стол, отдающий приятной древесной прохладой, блестели множеством золотистых перстней и колечек. В полутьме князь казался особенно красивым, а кожа его по некоему обыкновению дарила комнате сладкий медовый запах.
— А с каких пор мне стоит, — промурлыкал Юсупов, и задорные нотки в его голосе напитали звук приятным бархатистым звучанием, — вас бояться? Или за два с половиной века вы вдруг решили, что ненавидите меня столь рьяно, что живёте лишь только мыслью о моём убийстве? Тогда мне, может, и стоило бы. А, может, боитесь меня как раз-таки вы?
Друбецкая едва слышно хмыкнула и откинулась в своём кресле, пристально разглядывая своего гостя. В её руке, подчистую лишённой всяческих украшений, дымилась большая кружка с кофе — от этого аромата атмосфера в комнате как бы априори становилась менее нервной и — совсем капельку — менее официальной. Большие боссы ведь не пьют кофе из таких кружек, правда?
Она молчала пытливо, долго. Скользила взглядом по всему нему и абсолютно не ощущала от сего занятия никакого смущения, даже в те секунды, когда их любопытные взоры вдруг пересекались, порождая настоящий электрический импульс, почти видимый глазом. Феликс кожей ощутил, как она оглядела его такую чертовски неуместную рубаху, остановившись чуть дольше на очертании медальона, а затем провела дорожку вниз. Честно: захотелось стыдливо прикрыться, ибо он ощущал себя живой статуей из слоновой кости, предназначенной для созерцания всякими ценителями искусства. И это было слишком непривычно — так открыто им никогда не любовались, если пристальный взгляд генерала вообще можно было назвать каким-то своеобразным видом любования.
— И что же в вас такого страшного? — неожиданно спросила Владислава, по привычке приложив указательный палец к губам. — Позвольте заметить: ничего пугающего в вас я не заметила.
— Ну как же ничего? Куда же вы, генерал, смотрели, — князь самодовольно усмехнулся, придавая сказанному ранее весьма очевидный подтекст, и шутливо оскалился, демонстрируя ряд белоснежных зубов, — вот возьмите мои клыки, например, способные пронзить любую плоть. Как вам такой вариант? Очень устрашающе, наверняка скажете вы, и будете абсолютно правы. О, постойте, или нечеловеческая сила. Скажите же: тоже неплохо, да?
— Верно, а ещё наша бессмертная жизнь — в вашем случае «почти» бессмертная, — закончила за него генерал. — Всё это по иронии судьбы было при нас и тогда, разве что — вскрылось.
Как же они оба сильно изменились. Времена тоже уже не те, появились новые складки, словно на скомканной бумаге. Скольких перерезанных глоток им хватило, чтобы понять — прежними уже не стать?
— Как вы здесь? — от этого его вопроса где-то в груди заболело, но пока недостаточно сильно, нужно ещё. — Вы, должно быть, смотрите на моё развязное поведение и несомненно думаете, что время вымыло из моей памяти те события, а из сердца — чёртову скорбь, — князь немного ссутулился и обхватил грудь руками, будто бы прячась от всего мира; прозвучало негромкое: — Сейчас я скажу весьма циничную вещь: я бы и рад забыть, но не могу. Пытался. По-всякому пытался. Это словно удавка, словно петля на шее, готовая затянуться в любой момент.
Пытался сделать лучше, а в итоге только ниже упал, вырыл себе же могилу. Его мирок стал давить на него, свободолюбивую птицу, которой по ребячеству с садистской жестокостью подрезали крылышки.
— Я помню, как ваша рука — тогда ещё я думал, что вы были несуразным мальчишкой, приставленным ко мне моим неугомонным отцом в качестве наблюдателя — вдруг метнулась ко мне, отбрасывая в сторону. Я помню эти не дающие уснуть светлые глаза, помню окровавленные губы, дрогнувшие в слабой улыбке, а дальше помню, как по вашей рубахе цветами расползлось пять чёртовых красных пятен, а вы безо всякого сожаления всё так же смотрели на меня, прежде чем сорваться в пустоту расщелины. Я всё это зачем-то помню, мне всё ещё больно, а вы сидите здесь и вот так осуждающе смотрите на меня, как на ничтожество, — Юсупов замолчал, переводя дыхание и пытаясь совладать с эмоциями да с грёбаными дрожащими пальцами, которые ныне некуда было спрятать.
В нём диким зверем, геенной огненной рыдала боль, ярая злость, досада и многовековая усталость. Его сердце было чертовски измотанно и истерзано.
Ей было непривычно видеть князя, некогда бывшего высшим по чину в их полку, таким нервным и разбитым. Его невидящие глаза, тронутые дурманом алкоголя, и развязанный по той же причине язык случайно вскрыли давно гниющую рану. Владислава почувствовала чёткое желание защитить, подойти, встряхнуть, уверить, что теперь больно не будет. Она защитит, за
такую правду и
такое откровение она защитит. Сможет. Такая цена её устроит.
Тем более, её раны тоже болели.
Трясущиеся пальцы накрыла холодная ладонь, и в нос ударил запах ладана. Сжала, успокаивающе пройдясь большим пальцем туда-обратно по запястью. Ему захотелось за них уцепиться, будто за нечто иллюзорное, ей — просто успокоить и, может быть, чуточку согреть. Так надо, так правильно.
— Я вас не сужу, — недрогнувшим голосом сказала Друбецкая, в контраст строгим словам осторожно поглаживая князя по костяшкам и вдоль линий на его тонких запястьях. — Даже напротив: вы сделали меня той, кем я являюсь сейчас. Подарили силу и стойкость. Если вас это успокоит: я не жалею, что умерла за вас тогда, на том поле брани, — генерал легонько отпустила поуспокоившиеся мужские пальцы и отошла к открытому балкону, встав к Феликсу спиной.
Она поверит? Продолжит рассказ, ценой которому — все их жизни, окажись её старый напарник — Иудой?
И правда ли она не судит? Здесь Владислава с размаху напарывалась на острое сомнение в форме маленького предательского кинжальчика, готового вонзиться спину. Распороть в самый неожиданный момент, изувечить, искалечив. Всё-таки недоверие к вампирам невольно закралось ей под кожу ещё в детстве, из-за чёртового садиста папаши, трижды пытавшегося её, такую неказистую человечишку, обратить. Жестоко, кроваво, мучительно, безумно больно. До сорванных голосовых связок и содранной в агонии кожи на лице.
Она так хотела научиться молиться, чтобы хоть кто-то пришёл на помощь. Она и молилась, как умела, в перерывах между скрипом проклятых половиц.
И помощь пришла. Он вышвырнул её после третьей неудачной попытки прикончить, наигрался-таки, а дед подобрал. Приголубил, пригрел искалеченное дитя, залечил раны, как мог. Ненависть вот только не вылечил.
Зато справедливость привил боле всего прочего, и любовь к ней пуще любви к хлебу.
Она уже сделала шаг в омут, разве же небольшое откровение способно чему-то навредить, что-то пошатнуть? Нет же?
Нет.
— Я очнулась в расщелине спустя где-то месяц, может, больше. Меня завалило снегом, сухими листьями и сломанными колючими палками. Встала и пошла, куда придётся. Каждый мой шаг давался мне сложнее прежнего; я и в отражение своё долго не решалась посмотреть, боясь увидеть там кровавое месиво вместо лица. Но я уцелела. Разжилась знакомством с одним заморским купцом, травами промышляющим, так и попала в восточное Средиземноморье, — князь слушал её слова, словно балладу, мантру, которую он боле нигде не услышит, а Влада рассказывала об этом впервые. — Там я набрела на поселение шаманов, окрестивших меня дьявольским именем, потом — кочевников-монахов, принявших меня за святыню. А я покоя хотела. Жизни, но не такой. Не ела — жила, падала — жила, била — жила, — в её голосе не слышалось ни скорби, ни обиды, ей будто было уже всё равно: на судьбу, на мир и на себя. — А потом Россия позвала меня обратно. Война началась, и полетели уже новые пули. Умирая за родную землю, я так и не узнала, почему столько крестов взвалено — и все на меня. А женщиной, как бы смешно ни звучало, я была всегда, притворяться по наказу деда приходилось, ведь в роту по-другому было не попасть. Мне же всё не жилось, хотелось бороться за дело правое.
Сущность спряталась где-то в тиши, перебирая когтистыми лапами свой длинный хвост. Она упорно не подавала ни звука и даже не попадалась на глаза, прижавшись шерстяной спиной к холодной стене дальнего угла. Вот-вот, глядишь, и зашипит да в спине выгнется.
А Юсупов всё пытался разглядеть в этой черноте женский образ. Она же обязательно где-то там, в гуще проклятых, тенью катается по стенам, не в силах найти выхода из комнаты. Комнаты, в которой не было дверей.
Он оставил тёплое от его тела кресло и приблизился к распахнутому балкону, из которого иной раз на кожу попадала холодная вечерняя морось. Встал, как-то не слишком элегантно опёршись о стену, и снова закурил. Другого ему делать не оставалось.
Бедная, бедная девочка. Да что же это за день такой?
Жалеет её. А жалость Владислава к себе не приемлела, наслышалась она уже слезливых речей за долгие годы, и теперь от одного только сочувственного взгляда тошнота подкатывала к горлу, воротило, как от дешёвого пойла.
— Я ответила на ваш вопрос? — она спросила это больше ради приличия, уже зная ответ: конечно, она рассказала даже слишком, слишком много. — Хорошо. Тогда ваш черёд стать рассказчиком.
А что здесь вообще можно рассказать? Просто вот так наживую заклеймить себя позорным клеймом «сучье отродье» или как тогда? При ней? Ладно, чёрт, ладно! Его унижения, судьбинушка, хочешь? Сука, да подавись!
Не жалко же.
— Моя история скупа на эмоции и по грязноте своей способна вызвать у вас разве что отторжение, — кисло прыснул князь и облизнул ещё оставившие привкус хмеля губы. — Но, наверное, кое-что о моих бесчестных похождениях вы действительно имеете право знать. Что же, тогда слушайте. Я был вампиром от рождения — каждый миг моей жизни, — о чём в те времена никогда бы вам не признался. Как помню, я, молодой дурак, всё хотел состряпать военную карьеру, дослужиться до высоких постов хотел, может быть, даже приблизиться к самому царю. Изводил этим желанием и себя, и отца, и даже вас. Но после того, что случилось, я не смог себя пересилить. Ушёл в дипломатию — в грязь, в деньги, в отрыв, во вседозволенность, — шмыгнув носом, Юсупов постарался изобразить, что произносить эту исповедь ему не было так уж тяжело, но всяческая ирония покинула его бренное тело. — Забавно: ваша смерть в какой-то мере убила и меня самого. С той поры мне всё отчаянно приедалось, но в то же время всего мне было мало. Мне не хотелось доверять и доверяться, но страстно хотелось, чтобы любили. А долгие знакомства претили, казались порочными, и я спешно бежал от них после одной-двух ночей в какой-нибудь комнатухе при кабаке. Мерзко, понимаю. А потом что, знаете? Вижу: умная, догадываетесь. Потом я убивал людей безо всякого сожаления. Старушек, мужчин, женщин, калек — без разницы, все в расход, лишь бы потушить внутренний пожар. Ненависть к себе за это пришла гораздо позднее, сломав позвоночник и наживую содрав всю чёртову кожу. Я устал от себя такого, верите? Вот вам и кусочек истории, погружаться в которую — дело гиблое.
Сущность скорбно поглядывала и, казалось, едва различимо мурчала. Владислава стояла по его левую руку и упрямо смотрела куда-то в туманную даль, изредка устало моргая. Молчала. Не гнала. Не морщила нос в отвращении. Ей будто бы было всё равно на всю эту грязь, будто она и не такое видала, и от этого на душе становилось легче, хотелось громко выдохнуть.
Не судит, значит. Боже, как же блаженно внешнее безразличие!
— Верю я вам, — хрипло от долгого молчания порешила Друбецкая, в глубоком вдохе наполняя лёгкие влажным воздухом. — Я вам верю.
Завтра она расскажет ему, что они намерены вообще с этим делать. Завтра познакомит с Мишей, завтра покажет, что и как.
Всё будет, но только завтра.
Лишь бы доверия не обманул, став тем самым Иудой, коим Юсупова и без того величают. Не предаст же старого друга?
Нет? Так говорили многие.
И всегда было интересно одно: неужели не переведётся измена на Руси?
* * *
