С глазу на глаз

Чертовы солдаты. Коннор наткнулся на патруль, когда срывал очередную листовку со своим лицом. До этого, он удачно избежал несколько других групп солдат, эти же его быстро узнали и кинулись вдогонку. Итог - все они мертвы, а он сам ранен. Прекрасно. Ранение сбоку на пояснице кровоточит, пачкая одежду, приносит дискомфорт и боль при каждом шаге. До поместья к Ахиллесу он добраться не сможет ни пешком, ни верхом. Приходится снять комнату в ближайшей не особо популярной таверне, чтобы было поменьше людей и любопытных глаз. Все же ему нужна скрытность. Благо деньги в кармане имеются, как и несколько смесей из лечебных трав, корпия, что точно пригодятся ему сегодня. Заполучив ключ, Коннор не спеша поднимается наверх. Закрывается в комнате, зажигает несколько свечей на столе и там же оставляет оружие, клинки. После, стиснув зубы, снимает верхнюю часть костюма, чтобы понять насколько серьезное ранение. Это сделать не очень легко, так как при каждом повороте снова и снова тревожит рану. Но становится ясно, что это не огнестрельное ранение, видимо, ткнули штыком. На плечах, груди даже без пристального осмотра видны ссадины и синяки, но все они не такие серьёзные. Вдруг он ощущает, что не один в комнате, чувствует на себе пристальный взгляд. Томагавк лежит перед ним на столе и этого должно хватить в случае чего. Но сил на очередную драку было маловато, слабость сковывала каждую мышцу, тянула к земле. Коннор оборачивается, готовый увидеть кого угодно, но не отца. Дверь точно была заперта, неужели взломал? Совершенно бесшумно. - Не самое подходящее время для визитов. - Достаточно холодно произносит Коннор, после недолгого молчания, и вздыхает. Их встречи в лучшем случае заканчивались словесной перепалкой. - Надеюсь, ты хотя бы один. Бросает взгляд в темноту за плечо Хэйтема, ожидая увидеть неприятную рожу Чарльза Ли. Но там никого нет, может это и к лучшему, Ли лучше убить, когда он подлечится и будет полон сил. Отец заходит в комнату, прихватив из коридора лампу с крюка, благодаря ей в комнате становится намного светлее. Закрывает за собой дверь и опускает треуголку на потертый комод у входа, лампу же ставит на прикроватный столик. - Ты не сможешь сам себе обработать рану, садись и поворачивайся. – Этот приказной тон раздражает, кажется, больше всего на свете. Еще раздражает то, что это правда. Совершенно не хотелось быть беспомощным перед отцом, но сейчас это так. Сейчас ассасин легкая цель и на долю секунды в голове и вправду вспыхивает мысль, что не стоит доверять, не стоит поворачиваться спиной. Но кто ему поможет? - Ты следил за мной? – Коннор вздыхает и опускается на кровать, морщится из-за неаккуратного движения. Плечи напрягаются, он готов к удару, но этого не происходит. - Да. Хотя это не было планом на вечер. Увидел, как ты ковыляешь по улицам. – Хэйтем садится рядом, переставив лампу так, чтобы было лучше видно. Всматривается и еле заметно касается кожи рядом. - Сначала подумал, что ты пьян, но оказалось… Показалось. Поднявшись, тамплиер подходит к столу, где Коннор оставил не только свое оружие, но и мешочек с лекарственным сбором, корпию. Так же захватывает глиняный кувшин с водой, видимо, оставили, чтобы была возможность промочить горло местным пьянчугам, что обычно тут и останавливаются. Чтобы промыть рану и стереть кровь, Хэйтем решает использовать часть корпии и воду. Аккуратно прикладывает влажную ткань, стараясь не навредить, вслушивается в чужое дыхание, то и дело смотрит на линию плеч, что становилась тверже от каждого прикосновения. - Нужно смешать немного воды и травы, чтобы они стали одной массой. – Подает голос Коннор, слегка повернув голову в сторону. – А потом прижать к ране посильнее и перевязать. Кенуэй, как ни странно, так и делает, прижимает травы к ране, второй рукой сжимая другой бок, чтобы усилить давление и удержать сына на месте. Хватка у него крепкая и сильная, при этом ладонь теплая, контраст с прохладой комнаты вызывает рой мурашек. - Ты уверен, что будет лучше, если эти травы попадут в рану? – Все же вставляет свое «фи», но не убирает руки. Радунхагейду не позволяет себе и звука издать, терпит, лишь глубоко дыша, хотя это правда больно, но он и так чувствует себя слабаком перед отцом, который еще и сомневается в методах лечения. - Не «в», а «к» ране. Если ты их нормально перемешал с водой, то не попадут внутрь. Думаешь, я в первый раз использую что-то подобное? Они впитают всякую грязь с кровью и остановят ее. По крайней мере, так это всегда работало на менее глубоких порезах. Они замолкают, каждый думает о своем, Радунхагейду, пытаясь не дергаться, берет кувшин с водой и залпом осушает его. Упускает одну каплю, что прохладой стекает по его груди. С улицы доносятся редкие разговоры поздних прохожих и тихий цокот копыт, тяжелые шаги военных. - Тот человек, которого ты пришел убивать в лагерь… Это был наш человек. – Коннор возвращает кувшин на тумбу, поджимает губы и бросает хмурый взгляд за плечо. Будто этот взгляд хоть как-то может попасть в душу отца, задеть его. - Да, я знаю. – Легко произносит Кенуэй, продолжая прижимать свою руку к ране, не поднимая взгляда. – Он умер, потому что предал нас и стал помогать вам. Ты бы поступил иначе, если бы в ваших рядах появилась крыса? Позволил бы ей продолжать портить ваши планы? Прежде чем меня осуждать, а ты явно занимаешься именно этим, поставь себя на мое место. - Я в большей степени виню себя, а не осуждаю тебя. – Тихо признается он в том, что так ни разу и не озвучил вслух за все эти несколько недель. Тяжело вздыхает, смотря перед собой. - Винишь? Из-за этого дурака, который думал, что сможет быть двойным агентом под носом тамплиеров? Он бы в любом случае оступился и умер. Ни к чему обременять себя размышлениями о нем. Радунхагейду сжимает руки в кулаки и поворачивается, недобро смотря в светлые глаза. Хэйтем сильно сжимает его плечо и заставляет отвернуться обратно, стрельнув в ответ таким же хмурым взглядом. Напряжение в комнате усиливается. Как всегда. Могли ли они обойтись без этого хотя бы раз? Возможно, не стоило поднимать эту тему, позволить неожиданной встрече пройти мирно и спокойно. - Все мои труды насмарку, снова кровь пошла… Ты умеешь держать себя в руках? Или только действовать на эмоциях и научился? Коннор лишь грубо скидывает со своего плеча руку. Влажный кусок снова касается спины, скользит по границе пояса штанов. Несмотря на тон голоса, Кенуэй действует все так же осторожно. Снова ненадолго прижимает травы, а после начинает накладывать повязку, стараясь не затягивать слишком сильно. Хлопает по бедру, призывая повернуться к нему лицом, и закрепляет узлом на животе. Потом вдруг его рука поднимается выше, пальцы скользят теплом, касаются мелких порезов, ссадин, старых шрамов, невесомо пробегают над синяками. Интересно, что происходит в его голове сейчас, о чем он думает. Пальцы исчезают так же неожиданно, как и появились. Все это было странно, хоть и приятно. Коннор сводит брови, хватая руку отца, чуть поворачивает ее, рассматривая символ на наруче. Тот сломан, но узнаваем. Тут же поднимает взгляд, но не спрашивает, потому что не уверен, что получит прямой ответ без утайки и увиливаний. Хэйтем лишь слабо улыбается и приподнимает брови. Ахиллес рассказал, кем был Эдвард Кенуэй, что Хэйтем не был посвящен в ассасины, но ходит почему-то с клинками. Может наставник знает почему, но не углубляется в подробности. - Не понимаю, почему ты не пошел по стопам отца… - Произносит тихо, проведя большим пальцем по металлу символа. У него есть похожий, который не привлекает внимание не знающих людей. - Не понимаешь? Ты ведь и сам не идешь. Коннор фыркает и кивает, устало вздыхает, опускает голову на плечо отца, утыкаясь лбом в грубую ткань. В последнее время он не позволяет себе спать и отдыхать слишком много и долго. Понимает, что это чревато, но у него много дел, много мыслей, которые не дают спать. Все, что происходит в его жизни, очень выматывает и морально и физически, даже сейчас он не может расслабиться полностью. На волосы ложится широкая ладонь, Хэйтем слегка поглаживает его голову большим пальцем, из-за чего по шее и плечам бегут мурашки. Это почти успокаивает и убаюкивает. - Коннор… Это ведь не твое настоящее имя? – Тихий голос вырывает из полудремы, в которую начал погружаться ассасин. Поднимает голову с плеча, чужая рука скатывается по его спине, промаргивается и смотрит в глаза напротив, в которых отражается и пляшет огонь свечей, почти гипнотизирует. - Нет. Меня зовут Радунхагейду. Хэйтем вздыхает и качает головой. Стоило ли ожидать, что имя сына будет более доступным? Нет. Дзио не могла придумать что-нибудь более понятное и привычное для обычных людей, но наверняка это имя что-то значит у индейцев, глубокомысленное, что-то возвышенное. Но об этом он уже не спрашивает, пытается про себя повторить эти буквы, но все скатывается в кашу. - Можешь продолжать звать меня Коннором, я уже привык за столько лет. – Произносит ассасин, продолжая смотреть в глаза, стараясь не думать, как сильно клонит в сон. - Так странно. Я видел твой портрет. - Черта с два он признается, что этот портрет висит в их подвале. - И сейчас ты совсем не похож на того себя. - Тянется и почти невесомо касается серебристых волос на виске отца, скользит взглядом по лицу, цепляясь за каждую деталь освещенную свечами и лампой. - Там у тебя были темные волосы и весь ты был... Другой. Молодой. В какой-то мере, Коннор мог понять свою мать, хоть и старался не погружаться в эти мысли слишком сильно. Каким отец был тогда, если сейчас выглядит пусть и намного старше, но не менее статным, сильным телом и духом, с прямым серьезным взглядом? Какое впечатление он производил? Каким он был в бою, если сейчас не уступает людям намного младше себя? Все так же аккуратно проводит пальцами по морщинкам в уголке глаз, дальше ниже, проводит по шраму на подбородке. У Радунхагейду много шрамов, а у отца их наверняка еще больше, но насколько их много? Взгляд опускает с лица на одежды, что точно скрывали под собой множество следов битв, сражений и тренировок. Даже любопытно, как тренируют тамплиеров, насколько это обучение отличается от его собственного. - Все мы с возрастом внешне меняемся. - Произносит Хэйтем очевидную вещь, опаляя горячим дыханием пальцы, что еще были у подбородка. Коннор тут же опускает руку. - Главное оставаться самим собой внутри, быть верным своим взглядам. - Будто взгляды не могут меняться. Даже в твоем возрасте... Сколько бы тебе ни было. - Спроси у Ахиллеса об изменении взглядов. У него есть "занимательная" история из жизни... Правда не знаю, поделится ли он ей, но если сам вспомнит, то тоже хорошо. Ему будет полезно. Коннор прищуривается, не совсем понимая, что за история и какова вероятность, что наставник расскажет ему. - Тебе нужно отдыхать, Коннор. – Вдруг произносит Хэйтем, отвлекая от размышлений, достаточно настойчиво надавливает на крепкую грудь, заставляя лечь. И ассасин поддается. С тихим вздохом он ложится на лопатки и через мгновение чувствует как слабость и сон начинают овладевать им, затягивать в матрас. Глаза слипаются и открыть их в следующую секунду кажется уже невозможным. Слышится возня, Кенуэй поднимается с постели, судя по тому, как скрипнула кровать, и ассасин закидывает ноги на кровать. Со стороны слышится недовольное цоканье, снова возня, а после его накрывает та часть одеяла, которую он не занял своим телом. Коннор все же открывает глаза и видит над собой лицо отца, тот касается его лба на пару мгновений и исчезает из поля зрения. Глаза закрываются, и сон завладевает ассасином. Коннор просыпается, глубоко вдохнув, смотрит на потолок, часто моргая, пытаясь прогнать сон. Хотя ощущение у него такое, будто он и не спал эту ночь. А еще трудно понять, сколько времени, за окном пасмурно и тихо. Переворачивается на бок, что вызывает боль, но спина уже затекла в одном положении и требует изменения позы. Его взгляд привлекает Хэйтем, что сидел в потрепанном кресле у потухших свечей и смотрел в окно. Услышав скрип кровати, тот через мгновение переводит и фокусирует взгляд на сыне, быстро пробегает по нему взглядом. - Ты провел тут всю ночь? - звучит хрипло и приходится прокашляться. - Нет. Я только недавно вернулся, решил убедиться, что ты не умер так глупо. - Он замолкает на пару секунд, чтобы подняться и поправить одежду. Выглядит правда не особо бодрым, даже немного помятым. - Ты ведь мой сын. - Сомневаюсь, что это много для тебя значит. - Коннор поднимается на локте, поморщившись, садится и вздыхает, касаясь перевязки на пояснице. Болит, конечно, горит даже, но восстановления за одну ночь было бы глупо ожидать. Коннор встает и его слегка качает, Кенуэй в два шага оказывается рядом и вытягивает руку, но не касается, просто страхует. - Мне нужно в поместье. - Тебе нужно к врачу. Ты бледен, выглядишь, почти, как я. - Холодная рука ложится на его щеку и Коннор довольно вздыхает, почти льнет к ней. Кажется, у него температура. - У нас в поселении есть врач, что разбирается в этом деле, он поможет мне. Коннор отстраняется и медленно подходит к столу, делает перевязку поверх старой, затягивает сильнее и начинает одеваться. Замечает, что кувшин снова полон, бросает взгляд на отца, что изваянием замер рядом. Выпивает воду в два глотка и вытирает губы тыльной стороной ладони. Становится лучше, но надолго ли. Они вместе спускаются вниз, там он оплачивает комнату и выходит из таверны, отец, как тень, следует по пятам. На улице свежо, что доставляет удовольствие ассасину, который почти пылает. Ему точно надо домой. Вдыхает воздух полной грудью, осматривается и призывает лошадь, громко стиснув. - Ты уверен, что доберешься? – Кенуэй удерживает приблизившуюся лошадь под уздцы, пока Коннор не без труда и боли залезает на нее. Сжимает губы и пытается устроиться в седле максимально удобно. - У меня нет выбора. Хэйтем поджимает губы и отходит к своей лошади, что стояла привязанная рядом с входом в таверну. Ловко и быстро забирается на нее, выпрямляет спину, поправляет треуголку. - У тебя была возможность убить меня этой ночью. - Коннор смотрит на отца, тот ловит его взгляд, пока перехватывает поводья и останавливается рядом, повернув свою лошадь в противоположную от лошади сына сторону. - Да, уверен, я пожалею, что не сделал этого. - Морщит нос и переводит взгляд в сторону. Может их родственная связь все же что-то для него значит? Коннор усмехается и, пришпорив лошадь, начинает движение в сторону фронтира. Старается двигаться телом в такт движения лошади, чтобы не тревожить рану, не торопится, но и не ведет лошадь медленным шагом.