Лето, «Дети Солнца» и Хван Хёнджин

      — Нахуя я здесь? — щурясь от яркого утреннего солнца, вполголоса спросил себя Хёнджин, смотря на толпу выбегающих детей из автобуса.       Начало второй смены летнего лагеря, которую Хёнджину нужно будет провести далеко от цивилизации: в глубине соснового леса, с кучей мошек, комаров, отсутствием нормального душа и, конечно же, отсутствием нормальной мобильной связи. Здесь он не по своей воле, а по воле его отца, а он, на секундочку, ректор Педагогического института. За все выходки, за пропуски в учёбе и совершенно разгульный образ жизни, отец Хёнджина решил, что это будет потрясающая возможность «вправить» сыну мозги и направить на путь истинный. Пользуясь своими связями и положением, Хван старший с лёгкостью договорился с директором смены Бан Чаном, который в своё время был его студентом, чтобы тот, по доброте душевной, взял на перевоспитание его девятнадцатилетнего сына.       И вот теперь, Хёнджин с самым огромным недовольством на лице стоит здесь, в лагере «Сосновый бор», и с поддельной улыбкой встречает неотёсанные цветы жизни, которые, как цунами, заполонили всё пространство перед воротами лагеря. От количества бегающих детей в глазах зарябило, а от криков загудела голова:       — Надеюсь, за эти три недели я не покончу с собой, — тяжело выдохнул Хёнджин и пошёл к стойке регистрации детей. Как назло, ему достался самый сложный отряд — первый.       Возле стойки скопилось достаточно много детей, так Хёнджину показалось на первый взгляд. Для него вообще больше одного ребёнка — это уже толпа. Подойдя ближе, всё так же не открывая глаз полностью, он заметил Феликса: тот уже вовсю помогал регистрировать детей. Красный и мокрый от жары, он слишком доброжелательно разговаривал с каждым ребёнком и улыбался. Хёнджин скривился в лице от такой неискренности, потому что в их первую встречу и по сей день Феликс разговаривал с ним достаточно грубо, будто Хёнджин какой-то кусок дерьма, который, непонятно зачем, дали вожатым ему в пару. Хёнджин встал рядом, скрестив руки. Ему, во-первых, было лень что-либо делать; во-вторых, он не понимал, что вообще нужно делать.       — Может быть, ваше величество, пойдет и поможет вон тем девочкам отнести вещи в корпус? — тихо, сквозь зубы, спросил Феликс, подняв голову вверх, а потом указал рукой вперёд. Хёнджин хотел ответить, но промолчал: он обещал вести себя прилично и не доставлять проблем отцу. Но, чёрт возьми, когда смена закончится — а это почти три недели, — оказавшись за пределами лагеря, он обязательно даст пиздюлей этому наглому, мелкому воспитателю. А пока, он лишь зло фыркнул и пошёл к толпе девочек, которых уже зарегистрировали, чтобы помочь найти корпус и заодно отнести их сумки.       После всей утренней суматохи, наконец, выдался час свободного времени. На линейке объявили о том, что к утру завтрашнего дня нужно придумать название отряда, кричалку и, о Боже, нарисовать стенгазету. После всего услышанного, Хёнджин действительно задумался о тайном побеге ночью. Но потом, вспомнив, что вокруг него только лес, который таит в себе кучу приключений на его зад, решил, что придётся потерпеть. Хотя бы неделю, нет, хотя бы пару дней, а потом он будет ныть отцу в трубку телефона, что хочет домой. Что он всё осознал и возьмётся за ум: сдаст все долги и вернётся в институт. Так сказать, начнёт правильно жить.       Найти среди неугомонных подростков тех, кто хотел бы потратить свое драгоценное время на то, чтобы нарисовать стенгазету, оказалось сложно. Но всё же, Хёнджин выбрал жертв. Ими оказались Чонин и Сынмин. Честно, он и не узнавал у них умеют ли они рисовать, просто эти двое были теми единственными, кого он сумел поймать после полдника. Все, более умные, разбежались по своим важным лагерным делам.       — Так, дети, прежде чем нарисовать газету, нам нужно придумать название отряда и кричалку. Честно, я в душе не знаю, что сочинить, так что оставляю это на вас. Если что, я буду на речке, — Хёнджин отсалютировал парням и подался прочь, в сторону реки. Чонин и Сынмин остались стоять в недоумении, держа в руках краски, фломастеры и пару ватманов.       — Чонин, как ты думаешь, он точно годится на роль вожатого? — смотря на удаляющийся силуэт Хёнджина, спросил Сынмин.       — Я не знаю. Но он точно годится на роль того, кто сегодня получит пропиздон от Феликса-хёна.       Придя на речку, Хёнджин встретил там только Минхо, вожатого второго отряда. С ним они неплохо поладили. За все дни подготовки лагеря к смене, оба очень сблизились. Хёнджину он даже приглянулся, но не будем об этом. Ну, вот честно, Минхо до чёртиков красивый.       Скинув всю одежду, кроме своих любимых чёрных трусов с авокадо, Хёнджин побежал в воду, ныряя в неё с головой. Тело приятно обдала прохлада. Вынырнув, он ближе подплыл к Минхо:       — Привет! — улыбаясь, поздоровался Минхо.       — Привет, ты чего тут один?       — Да, сбежал от детей. Пока рисовали газету, я так нехило подустал от них. Бля, терпеть не могу всё это, — выругался Минхо, легко шлёпнув ладонью по поверхности воды.       — В этом мы похожи, — честно признался Хёнджин, — Я вот, просто дал им задание и ушёл.       — Ой, Хёнджин. Ну ты даёшь, — закатил глаза Минхо, — Пизды получишь от Феликса, это сто процентов, — и он был прав. Феликс не заставил себя долго ждать. С берега раздался злой голос воспитателя:       — Ты, Макаренко* хренов! А ну, тащи свой зад сюда, немедленно! — грозно крикнул Феликс. Хёнджин устало переглянулся с Минхо, тот лишь пожал плечами.       — Чего тебе? — неохотно выбравшись из воды, Хёнджин начал натягивать на мокрое тело вещи: смотреть на лицо Феликса совершенно не хотелось. На секунду, Феликс подвис, смотря на оголённый торс своего помощника, но быстро опомнился и злость вновь закипела в жилах:       — Ты сюда для чего приехал, Хёнджин?       — Замаливать грехи перед отцом, а что? — просунув голову в футболку, ответил Хёнджин и раздражённо выдохнул, оттягивая её вниз, — Детей воспитывать…       — Так, может быть, ты этим и займёшься, а не будешь прохлаждаться на речке? Мне нажаловались на тебя Чонин и Сынмин. Ты просто кинул их и ушёл…       — Ну пиздец! Им уже по шестнадцать лет, они что, маленькие? — фыркнул Хёнджин, отвернувшись в сторону.       — Хёнджин, прекрати так выражаться! Ты должен быть примером для детей, понял? Знаешь, мне и так хватает двадцать детей в отряде, на двадцать первого я не рассчитываю. Собирайся, и шлёпай к детям. Невыносимый…       — Зануда!       — Избалованный ребёнок!       — Девочки, не ссорьтесь, — влез в их перепалку Минхо, выбравшись из воды, — Хёнджин, пиздуй к детям, а ты, прекрати так себя вести! — прикрикнул Минхо на друга. Феликс недовольно сдвинул брови, а Хёнджин, всунув влажные ноги в кроссовки, пошёл прочь.       — Терпеть не могу таких, — зло выдохнул Феликс, смотря Хёнджину в след.       — Да ладно тебе! Готов поспорить, что к концу сезона ты не захочешь с ним расставаться, — ухмыльнулся Минхо, сверля глазами, красного, то ли от злости, то ли от смущения, Феликса.       — Не в мою смену, — отвернулся Ликс и побежал в сторону корпусов, помогать своим детям с газетой. Минхо засмеялся, смотря на убегающего друга, и подумал о том, что как раз в его смену всё и произойдёт.       — Предатели! — фыркнул Хёнджин, усаживаясь на скамью, возле деревянного стола под навесом, — И что тут у вас? Идеи есть?       — Да, — ухмыльнулся Джисон, пришедший на помощь товарищам со своего отряда, — «Брошенные дети», а? Каково? Звучит? А главное, что имеет смысл.       — Ну, началось. Я оставил вас одних всего на полчаса, а вы тут уже целую драму развели. Еще в соцзащиту позвоните, — Хёнджин раздражённо притянул к себе лист ватмана и что-то усердно начал на нём рисовать.       Все столпились вокруг вожатого, который, как настоящий художник, так умело выводил линии на белом листе. Феликс, подойдя к столу, остановился. На белом листе появился круг от которого шли широкие лучи. На каждом луче Хёнджин красивым почерком выводил имена детей. В самом центре круга он написал: «Дети солнца»       Под названием строки речёвки:

«Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг наш — и солнца!».

      Затем, он намочил кисть в баночке с водой и начал предавать безликим линиям на ватмане яркость краской. Солнце получилось слишком живописно, как и небо окружавшее его. Хёнджин обвёл маркером имена детей, речёвку и девиз, чуть внизу, оставил место для текста песни. Все стояли будто замороженные, наблюдая за уверенными движениями вожатого. В самом конце, Хёнджин взял в руку широкую кисть, и подошёл к Феликсу. Тот смотрел на на него в недоумении. Хван ухватился за его руку, и подвёл ближе к столу. Той самой кистью, он макнул в баночку с краской. Перевернув ладонь Феликса вверх, густо намазал её:       — Что ты делаешь? — дёрнулся Феликс, но Хёнджин ничего не ответил. Он перевернул ладонь Феликса и прижал её к листу, оставляя отпечаток его ладони. Затем вымазал краской свою правую ладонь и сделал точно также. В итоге, на огромном листе красовалось большое жёлтое солнце на голубом небосводе, от которого исходили лучи — дети. А внизу ладони Феликса и Хёнджина, которые в композиции напоминали сердце, будто держали их в своих руках. Хёнджин чуть улыбнулся, смотря на разницу их ладоней.       — Здорово вышло! — крикнул Джиcон, не скрывая восхищения, — Хён, здесь место для песни, верно? Можно я напишу свою?       — Как хочешь, у меня идей нет, — улыбнулся Хёнджин.       — Я и не думал, что ты умеешь рисовать, — Феликс внимательно посмотрел на Хёнджина. Изучал, — Но почему такое название?       — Они же твои дети на эти три недели, верно? — Феликс молча кивнул, — А ты очень похож на солнце, когда не грубишь, а улыбаешься. И светишься, как оно, — Хёнджин пристально посмотрел Феликсу в глаза и, положив кисть на тряпочку, пошёл в сторону умывальников.       — Возможно, наше мнение о том, что он не годится на роль вожатого — ошибочное, — шепотом предположил Сынмин.       — Возможно. Но мне почему-то кажется, что тут роли будут посложнее, — хитро улыбнулся Чонин.

***

      Самым сложным для Хёнджина, оказался ранний подъём. На зарядке, в вялости, он ничем не уступал своему отряду. Пробежав эти чёртовы четыре круга, Хёнджину показалось, что сегодня его последний день в жизни. А в конце, Минхо всех заставил прыгать. Ну, ничего. Когда очередь проводить зарядку дойдёт до Хёнджина, он обязательно отомстит.       С самого утра директор Бан припахал его носить матрасы для шестого отряда. Потому что, как оказалось, они так и не просохли: пока лежали на складе, через щель в крыше все запасные матрасы промокли от сильного ливня. После их, конечно же, сушили на улице под солнцем, но оказалось, что некачественно. Маленькие дети, после первой ночи, жаловались на сырую постель.       Хёнджин, хоть и через не могу, но пошёл на склад помочь принести матрасы: так как в шестом отряде воспитатель и вожатая были девушками. Придя на склад, в дверях он столкнулся с Феликсом, который, тяжело дыша, пытался выбраться из дверного проёма со скрученным в руках матрасом. Ударившись о Хёнджина, матрас упал на землю и раскрутился.       — Вот куда ты прёшь?! — рявкнул недовольный Феликс и бросился скорее поднимать матрас с земли.       — Я не виноват, что ты такой мелкий и тебя этот матрас с ног до головы закрыл, что ты не видишь, куда сам прёшь, — высказался Хёнджин и наклонился вниз, помогая скрутить матрас.       — Это ты меня сейчас что, хотел унизить?       — Куда ниже то, — съязвил Хёнджин и тут же напоролся на грозный взгляд Феликса.       — Даа, похоже, мы не сработаемся, — протянул Феликс, вставая на ноги с матрасом в руках.       — А ты бы свою язву в себе отключил, возможно, и сработались бы, — Феликс молча смотрел на Хёнджина. Тот встал, положив руки на бока, — Ты так весь день носить их будешь. Давай просто сложим несколько матрасов, один на один, и вдвоём понесём. Ты один край, я другой. Так быстрее будет, чем по одному рулету носить.       — Типа умный?       — Типа не хочу провести весь день, таская на себе матрасы для мелких. Если ты не забыл, то завтра открытие. Готовиться что, ночью будем? — и даже не слушая возражений напарника, Хёнджин отобрал своими большими руками матрас из рук Феликса и пошёл обратно внутрь. На секунду их ладони соприкоснулись, что по телу Феликса побежали мурашки.       Оба носили матрасы в тишине, изредка перекидываясь дежурными фразами. Закончили намного быстрее, чем ожидал Феликс:       — Спасибо, что помог, — переступив, казалось, себя, поблагодарил Феликс.       — Ёпт, это что такое? Разве такое возможно, чтобы ты умел такие слова говорить? Да ещё и мне, — Хёнджин наигранно прижал ладонь к груди, изображая удивление.       — Ну ты и придурок.       — Ладно, забей. Не за что. У нас проблема поважнее — номер на открытие, — напомнил Хёнджин.       — В этом нет ничего страшного. Рюджин и Йеджи классно танцуют, а Джисон читает рэп. Считай два номера уже есть, нужно только отрепетировать, — скрестив руки на груди, Феликс выглядел победителем, — А вот от вожатого и воспитателя номер — это проблема. Я мало что умею.       — На летней эстраде фортепиано стоит, верно? — Феликс кивнул в ответ, — Тогда, считай, что номер уже готов. Ладно, я пойду в столовую, накрывать на обед, — Хёнджин развернулся на пятках и зашагал в сторону столовой.       — И что ты собираешься делать, зная что там фортепиано? — вслух задал себе вопрос Феликс и пошёл к корпусу, собирать детей в столовую.       — Джисон, ты что, реально собрался читать эту репчину вслух? — недоумевал Чонин, сидя на кровати и держа в руках листок с текстом, который написал его друг.       — Вообще-то, это рэп. Попрошу не коверкать, — заявил Чанбин, лёжа на соседней.       — Рэп, репчина, какая разница, если этот текст находка для ФСБ и психолога с диспансера? — не унимался младший, — У вас нет ничего помягче, полиричнее? Ну, подростковая любовь там? Но не это! Цензура, в виде Феликса, точно это не пропустит.       — А вот Хенджин, думаю, заценил бы, — сказал Джисон и вырвал листок из рук Чонина, — Есть песня. Но я стесняюсь, как-то она не свэг вообще.       — Похуй, Джисон, — поднявшись с кровати, Чанбин подошёл к другу, — Давай её. Если честно, я хочу пойти поиграть в волейбол, а не торчать тут, думая про номер. Эта песня, и всё в шоколаде. Так и решим, — Чанбин подбадривающе похлопал Джисона по плечу, — А теперь, кто последний, тот лошара, — и трое друзей на перегонки понеслись прочь из корпуса на волейбольную площадку. А пока бежали, Джисон думал лишь о том, что, наконец-то, сможет исполнить эту песню вживую, перед человеком, кому и посвятил её.

***

      День концерта в честь открытия смены. Перед завтраком, стоя возле расписания мероприятий, Хёнджин обречённо выдохнул. Он пальцем очертил каждую строку, про себя считая количество дней, которые ему нужно пережить и не сдохнуть.       — Доброе утро, — шёпотом раздался голос Минхо, рядом с его ухом.       — Блять, ты меня напугал! — испуганно выкрикнул Хёнджин, и тут же осёкся: как бы кто его не услышал.       — Видел бы ты сейчас своё лицо, — засмеялся Минхо, — Чё ты такой пугливый?       — Я не пугливый, просто не проснулся ещё, — объяснил Хван, и вернулся взглядом к доске мероприятий.       — Как дела с Феликсом? — невзначай, спросил Минхо.       — Всё так же ненавидит меня. Только не пойму почему... Со мной общается, как с ебланом, а с детьми — сама невинность. Лицемерие, просто на высшем уровне.       — Ахах, он умеет, да. Но только, на самом деле, он не такой злой, как хочет казаться. Это защитная реакция и только. Я знаю его давно, и знаю хорошо. Так что, просто подожди, — посоветовал Минхо, и похлопал Хёнджина по плечу.       — От чего он защищается то? — повернув голову к вожатому, поинтересовался Хван.       — От своих чувств, — Минхо игриво дёрнул бровями. Убрав руку с плеча Хёнджина, обошёл его, и зашёл в столовую, откуда уже доносились приятные запахи еды. Хван, недоумевая, проводил его взглядом, опомнившись, сорвался с места вслед.       Хёнджин чувствовал хоть каплю облегчения, когда начался концерт. Девочки с его отряда на отлично справились со своей задачей. Танец Рюджин и Йеджи, действительно, выглядел чертовски профессиональным. Девушки так умело исполняли движения, что Хёнджин даже взгрустнул, вспоминая те времена, когда и он занимался танцами в студии. Но за последние два года, всё в его жизни перевернулось с ног на голову, что сейчас, он просто плыл по течению: без цели и желаний. Хотя, кому он врёт, желание есть — поскорее свалить с этого лагеря.       Когда настала очередь для выступления Джисона, все дети радостно закричали, приветствуя его. Джисон, выйдя к зрителям, внешне выглядел совершенно спокойным, хотя внутри его съедал страх. Сев на стул, который, по его просьбе, поставили на середину сцены, он взял свою гитару и провёл медиатором по струнам. Зал вновь взорвался криками и свистом. Оторвав взгляд от гитары, он посмотрел на зрителей, и быстро отыскал нужные глаза. Они смотрели на него, скорее пофигистически, чем с интересом. Но другого Джисон и не ожидал. Сколько раз он жалел, что впервые приехал сюда в прошлом году и встретил его: этот кошачий взгляд, точёный нос и убийственная улыбка. И голос, как бархат, обволакивающий каждую клетку тела.       — Песня «Happy»**, собственного сочинения, — гордо произнёс Джисон в микрофон, закреплённый на опущенной к нему стойке, — Посвящается… Тебе, — закончил свою речь, как смог, и ударил по струнам.

«У меня нет больше шансов. Поэтому сейчас мне грустно. Ты заставляешь плакать, хэй, А что насчёт тебя? Счастлив ли ты там? Пусть я не рядом, надеюсь, ты счастливо живёшь. Я так рад видеть тебя В моих мечтах, хоть и ненадолго, ты появляешься и даришь улыбку. Даже без тебя, я чувствую то же… Прошу, будь там счастлив всегда Надеюсь, что твоя красивая улыбка будет сиять вечно. До самого конца ты был прекрасен Здесь остался лишь глупый я… Нужно было быть с тобой нежней. После этих очевидных слов, делаю глубокий вздох…»

      Джисон пел и играл, не отрывая взгляда от глаз Минхо: ему уже нечего терять. Тот в свою очередь не понимал до конца, что происходит. Но осознав, покраснел так сильно, что хотелось убежать с мероприятия, спрятаться в комнате и не выходить до конца смены. Не то чтобы Минхо не предполагал, что подросток мог в него влюбиться: он и прошлым летом постоянно ощущал на себе его взгляд. Джисон даже приглашал его на медленный танец, но Минхо отказал ему. Слишком стыдно было танцевать на глазах у всех с пятнадцатилетним парнем. И вот, Джисону уже шестнадцать, он повзрослел и возмужал, но, как оказалось, до сих пор хранит в себе эту детскую влюблённость.       — Дружище, теперь весь лагерь знает, — наклонившись, шёпотом сказал Феликс, — Поговори с ним. Что-то нужно с этим делать.       — Феликс, — всё так же смотря на сцену, выдохнул Минхо, — Если в своей педагогической практике, ты отыщешь способ заставить человека разлюбить и перестать чувствовать — обязательно сообщи мне, — Феликс виновато опустил голову вниз и начал рассматривать свои руки.       Джисона со сцены проводили под бурные аплодисменты и гордые крики Чонина и Чанбина. Друзья радостно принялись обнимать друга, когда он сел на скамью возле них. Повернув голову назад, он ещё раз посмотрел на Минхо. Вожатый ответил на его взгляд и показал большой палец вверх, как бы говоря, что его выступление ему понравилось.       — Парни, я в корпус, — пытаясь сдержать слёзы, сообщил Джисон.       — Это всё из-за него? — догадался Чонин, накрыв своей ладонью руку друга, — Прости, наверное, лучше бы ты зачитал свою рэпчину.       — Ну рэп, Чонин, рэп! — вновь поправил Чанбин.       — Лучше бы я не приезжал сюда в прошлом году, — сказал Джисон и, взяв в руки гитару, пошёл прочь от летней эстрады. Минхо проводил его взглядом.       Настало время выступления воспитателей и вожатых от отрядов. Феликс занервничал, потому что от их отряда выступал только Хёнджин и то, хрен его знает с чем, потому что тот всё оставил в секрете. Феликс места себе не находил, так сказать, «круг сузился». Если Хёнджин выдаст сейчас какое-нибудь дерьмо — крышка им обоим. Банчан всё это так просто не оставит.       Хёнджин уверенно поднялся на сцену. Взял в руки микрофон на стойке и поставил его возле фортепиано. Сел за него. Открыв крышку, легко коснулся пары клавиш: оно точно настроено, ибо он лично занимался этим в сон-час. Приготовившись, Хёнджин кивнул ведущему и тот объявил его:       — Хван Хёнджин, вожатый первого отряда с песней Sunwoojunga — Run with me!       Когда Хёнджин начал играть, весь зал затих, а когда начал петь — затихли и птицы в лесу. Феликс неотрывно смотрел на сосредоточенный профиль Хвана, который пел песню, смотря внимательно на клавиши. Он был весь в музыке, весь в словах песни. Сидя за фортепиано, Хёнджин казался совсем иным человеком. Не тем, о котором рассказал ему Банчан перед началом смены; не тем, которого отправил сюда отец, чтобы спасти, опустившегося почти на дно, сына; не тем, кто использует в речи мат чаще, чем кто-либо из лагеря. Он казался совсем неземным, каким-то сказочным. Его длинные каштановые волосы, аккуратно заправленные за уши, делали его образ ещё более утончённым. От Хёнджина невозможно было отвести взгляд.       — Кто же ты такой? — вслух произнёс свою мысль Ликс.       — Как хорошо, что ты начал задавать себе такие вопросы, — улыбнулся, рядом сидячий, Минхо, — Бляяяя, какое-то ужасно грустное начало смены. Пойду разминаться, а то мне скоро на сцену. В сотый раз станцую танец, который исполняю каждое открытие, на потеху юным созданиям, — усмехнулся Минхо и ушёл за кулисы. А Феликс продолжал смотреть на сцену. В голове крутилось множество вопросов, ответы на которые нужно искать, как можно скорее. Иначе, он сгорит от злости, каждый раз пытаясь заговорить с Хёнджином.