Лето, «Дети Солнца» и Хван Хёнджин

      Феликс проснулся один. Последние дни смены Хёнджин каждую ночь засыпал в его кровати. Объяснял это тем, что его кровать стоит не по фэншую, возле стены, да ещё и в углу. Там скапливается вся плохая энергия, поэтому он просыпается рано и постоянно уставший. Феликс закатывал глаза от такого вранья, но Хёнджина к себе, конечно же, пускал. Нет, это безумно классно спать в обнимку с любимым человеком. Но! На улице +30, в комнате духота, а рядом с тобой, на одной кровати, лежит огромный Хёнджин. Который оказался настолько тактильным, что теперь он не отлипает от Феликса даже во сне. И вот, ты весь мокрый от жары, от горячего дыхания своего парня, ну, и всяких там мыслей, лежишь с открытыми глазами и считаешь овец, чтобы заснуть. Честно, овцы уже задолбались.       Феликс потянулся к телефону: на экране высветилось 4:50АМ. И куда Хёнджин мог деться в такую рань? Ликс неохотно выбрался из-под покрывала, сунул ноги в шлёпки и побрёл из комнаты в поисках Хёнджина. Как только он открыл дверь, то сразу же наткнулся на какой-то мешок. Наклонился. Развязав его, внутри Феликс обнаружил кучу чистых носков, а поверх них лежала записка. Что за странные находки с утра? Феликс развернул сложенный листок:

«Время вернуть украденное. Простите, что нёс их Вам так долго( P. S. В одном носке сосновые иголки. Это не я запихал их туда. Это Джисон хранил в нём шишки. Белка, что с него взять)»

      Феликс вообще ничего не понял. Лишь только то, что это носки Хёнджина, и с ними какая-то история. Теперь до него дошло, почему Хван постоянно просил носки, а потом ещё и жаловался, что маловаты. Ликс закинул мешок в комнату и пошёл дальше.       На улице светло и свежо, птицы поют, трава зеленеет. И так потрясающе! Феликс никогда не просыпался рано, потому что и засыпал очень поздно. И сколько потерял! Утренний лес — это сказка. Сладко потянувшись на носочках, он пошёл дальше искать своего парня. Подойдя к краю холмика, внизу которого располагались волейбольная площадка и качели, а чуть дальше летняя эстрада, Ликс заметил силуэт Хёнджина. Он шёл к сцене. Феликс тайком пошёл за ним.       Хёнджин, не ведая о том, что за ним уже следят, забрался по ступенькам на сцену. Встав посередине неё, он с наслаждением выдохнул. Достав наушники из кармана, воткнул их в уши, и быстро начал искать нужный трек в телефоне. В наушниках заиграла песня, и Хёнджин, сначала медленно, а потом уже во всю силу, начал танцевать. Феликс, сидя за кустом сирени, мягко сказать, обалдел. Нет, он знал, что Хёнджин умеет владеть своим телом и все дела (на речку то они вместе ходили), но чтобы он умел так танцевать — нет. Смотря на такого Хёнджина, он будто смотрел на совсем другого человека. Такое же чувство он испытал тогда, когда увидел его сидящего за фортепиано и поющего во весь голос. Только посмотрите, какого он себе парня отхватил! Феликс сам себе позавидовал.       Хёнджин уходил мыслями в танце куда-то далеко, не замечая вокруг никого и ничего. Он не танцевал очень долго, а тело всё помнит. Сейчас, слушая только музыку в своих ушах и своё тело, Хёнджин испытывал счастье. Как много подарила ему эта поездка в лагерь, от которой он так отнекивался. Песня подошла к концу, и он открыл глаза. На одной из скамеек для зрителей, прямо перед ним, сидел Феликс, улыбаясь во весь рот. От восторга, он тут же захлопал в ладоши.       — Чёрт! Ты всё видел? — с перепугу, вырвав наушники из ушей, выругался Хёнджин.       — И когда ты хотел мне рассказать, что занимался танцами? — чуть с укором, спросил Феликс.       — Я? Ну… Я хотел, да, чёрт, я стеснялся, — Хёнджин прошёл вперёд и сел на край сцены, — Феликс, я так много упустил за эти два года. Я не понимал, что именно ищу. А пока искал, чуть не потерял, что имел, — Хван опустил голову, рассматривая наушники в руках. Феликс поднялся с места и подошёл к нему, встав между ног.       — Джини, — ласково позвал он и приподнял его голову за подбородок, чтобы ещё раз насладиться любимым, уже любимым, взглядом, — Главное, что ты это осознал и не сдался.       — Я почти сдался, — честно ответил Хёнджин, — Я понял, что в моей жизни есть то, ради чего стоит жить, когда приехал сюда. И когда рядом появился ты, — Хёнджин потёрся своим носом о носик Феликса, а потом поцеловал, притянув его ближе к себе. Целуя губы Феликса, Хван осознал, что вот она, самая главная причина, ради чего и стоит жить.       — Бляяя, — раздался рядом голос Минхо. Феликс оторвался от Хёнджина и посмотрел в сторону, где стоял его друг.       — Минхо, а чего это мы в такую рань не спим? А за спиной что прячем? — Хёнджин прищурился, пытаясь рассмотреть, что у вожатого в руках.       — А вы чё не спите, опять на речку ходили? — Минхо хитро приподнял брови и облизал губы, — Ни стыда и… ни стыда! Тут кругом дети, развратники!       — Кто бы говорил, Минхо. Вообще-то, это ты совратил несовершеннолетнего Джисона. Ай, Минхо, попахивает статьёй, — засмеялся Феликс.       — У нас с ним ещё ничего не было! — слишком громко вышло. Минхо весь залился краской и побежал прочь к корпусам. И взору Хёнджина и Феликса открылось то, что вожатый прятал от них за спиной. Большой букет ромашек, и сразу понятно, кому он был предназначен. Они переглянулись и засмеялись.       — Эх, что с Минхо стало, — выдохнул Феликс, — В том году его боялись все дети, а теперь что? Совсем размяк от любви.       — Ты тоже, — ткнув пальцем в плечо, напомнил Хёнджин.       — Я и был мягонький, просто делал вид, — улыбнулся Феликс, и вновь поцеловал.       — Нет, это невыносимо, — возмущался Чонин, — Он нас вообще не слушает. Только сидит и пялится на этот букет. Приём, Земля вызывает! Джисон, твою мать, завтра закрытие, нам нужен номер!       — Чонин, у меня есть идея, — наконец-то, заявил Джисон, оторвавшись от любования цветами, которые сегодня нашёл утром на своей тумбочке. Он наклонился к сумке и что-то спешно достал оттуда, — Вот, держи.       — Что это? — удивился Чонин, беря в руки блокнот Джисона, в котором он писал свои песни.       — Эту песню я написал в том году. Думаю, сейчас она больше подошла бы тебе, друг. Давай исполним её, м? Я на гитаре, ты за клавишами.       — Что? Ты ещё и играть на фортепиано умеешь? Пиздец, мы вообще дружили этот год? — завозмущался Чанбин, сев на кровати.       — Ха, а Сынмин умеет петь. Но это так, к сведению, говорю. Чанбин, только не убейся, — все четверо залились смехом.       — Я согласен спеть её, — сквозь смех, сказал Чонин, — Уходить, так делать это красиво!       Феликс был уже на грани, чтобы не заорать. У него ничего не получалось. Репетировать в лесу, среди мошек и комаров вообще не входило в его планы. Но Минхо, будь он неладен, попросил его пойти именно в лес, чтобы их никто не увидел, потому что ему стрёмно. Стрёмно? Если он сейчас ссыт, то, конечно же, завтра у него весь этот страх волшебно исчезнет. Феликс негодовал.       — Минхо, почему ты позвал помогать именно меня?       — Потому что, блять, я боюсь выходить с «этим» на сцену один, а ты мой друг. Если, конечно, ты не забыл. Один Хёнджин на уме, — возмутился Минхо.       — Тогда следующий вопрос. Зачем мы вообще должны выступать с «этим»?       — Для Хани, — засмущался Минхо и, опустив голову вниз, принялся ковырять землю носком шлёпка. Всё, прежнего Минхо Вселенная потеряла, — Просто… Я хочу сделать для него что-то милое. Открыто, не скрываясь от всех. Чтобы он понял, что я не стыжусь наших с ним отношений. Я же… — замялся Минхо, — Впервые с кем-то встречаюсь, и… Я не знаю, как это правильно делать. Поэтому…       — Ладно, — выдохнул Феликс, смотря на Минхо с улыбкой, — Этот мой позор, я оставлю здесь. Деревья не краснеют, — и они оба продолжили репетировать.

***

      Заключительный концерт, а вечером «Прощальный костёр». Вот так и подошла к концу, очередная смена в лагере «Сосновый бор». Каждый год этот лагерь, расположенный в лесу, принимает в свои стены сотни детей. Дарит им незабываемые воспоминания, сотканные из зарядки по утрам, дежурства в столовой, походов в лес, выступлений на сцене, дискотек. Именно здесь, дети находят новых друзей, влюбляются, учатся быть ответственными и самостоятельными, меняются. Место, воспоминания о котором, спустя много лет, будут тепло отзываться в памяти и сердце, с ароматом сосновых шишек, со звуком пения птиц на рассвете, с ощущением утренней прохлады и тепла костра. Воспоминания о том, когда ты был счастливым маленьким человечком.       Все отряды скопились возле летней эстрады. Дети шумели, бегали друг за другом, смеялись, искали свободные места, чтобы присесть. Хёнджин, стоя у сцены сбоку, наблюдая за всей этой картиной, не скрывал улыбки на лице. На сердце было тепло, но в то же время туда уже пробиралась грусть. Завтра все они покинут это место. Некоторые вернуться сюда на следующий год, а для некоторых это последнее беззаботное лето. Феликс тихо подошёл и обнял его за талию. Нет смысла пытаться что-то скрывать, даже под взглядом Банчана, который лишь смиренно выдохнул, смотря на них.       — Странно, да, как быстро пролетело время, — тихо прошептал Феликс.       — Время всегда скоротечно, — опустив взгляд вниз к Феликсу, сказал Хёнджин, — Главное, что мы успеваем сделать за этот короткий промежуток. Даже, если это всего три недели.       — И что же успел сделать ты? — подняв взгляд к Хвану, улыбнулся Феликс.       — Обрёл счастье и вернул себя прежнего, — быстро ответил Хёнджин и поцеловал Феликса в висок. Тот прижался ещё ближе.       Чонин не волновался ни капли. Сегодня он будет выступать, как последний раз. Да и волноваться не было причин, он всё же будет не один. Заручившись поддержкой в лице Хана и Сынмина, Чонин вышел на сцену. Хан сел на один из стульев, что уже стояли на сцене, и взял в руки гитару. Сынмин сел рядом. Внутри Сынмин матерился всякими изысканными словами, ибо он капец как боялся выступать. Это эти двое уже короли эстрады, а у Сынмина сегодня дебют. В последний день смены, да, лучшее время проявить себя. Хотя, с другой стороны, можно облажаться и свалить. Норм план.       Чонин прошёл к фортепиано, сел и, поправив микрофон, уверенно произнёс:       — Всем, привет! Меня зовут, кто не помнит, хах, Ян Чонин. И сегодня, я хочу исполнить песню «Gone away»* для девушки, которая разбила мне сердце. Слова и музыка — Хан Джисон, вокал — Ким Сынмин, чувства — мои, — Чонин подал знак, что он готов, и Сынмин начал.

«В то время, когда все рухнуло Я верил, что это судьба. Сейчас даже мои надежды не имеют смысла... В поисках тебя, мои чувства и я заблудились, Ушли, ушли, покинули Кажется, я больше не могу удерживать тебя... »

      Хёнджин и Феликс, вместе с Чанбином, который всё выступление записывал на телефон, вытирали слёзы с глаз, смотря на сцену. Кто вообще знал, что у Сынмина такой голос? Чонин сегодня сразил наповал. Его голос шёлком заполнил всё пространство, даже лес молчал, угомонив свои ветви. Этих троих все слушали с замиранием сердца — настолько они были прекрасны.       Йеджи виновато опустила голову вниз, ей стало стыдно за то, как она оттолкнула Чонина. Вспомнив его взгляд, наполненный слезами, ей до ужаса стало грустно. Она перегнула. Песня подошла к концу, и весь зал зааплодировал. Многие подскочили со своих мест, крича слова восторга. Хёнджин смотрел на своих детей, как гордый отец. Какие же они у него потрясающие! Самые лучшие!       — Это выступление станет легендарным, — сказал Феликс, встав сбоку от Минхо. Тот покосился на него.       — Не списывай меня со счетов, — попросил Минхо, — Сейчас я как выйду, ёбнусь во время танца, и все лавры отойдут мне.       — Ты же будущий преподаватель танцев. Танцуешь с пелёнок, — напомнил Феликс.       — Это да. Но перед любимым я никогда не танцевал, — замялся Минхо.       — Фиии, — протянул подошедший Хёнджин, — Минхо, я тебя не узнаю. Ты прям, как зефирка стал, весь такой нежный. Если я тебя ещё и в розовом увижу, то всё, пиздец. Считай, можно уходить, ибо в этой жизни я увидел всё, — засмеялся Хван, за что получил удар в плечо. Это не Хана игриво стукнуть, тут контролировать силу не нужно. Хёнджин скривился в лице, схватившись за место удара. Феликс лишь закатил глаза: в отношения этих двух он лезть не собирается.       — Идём, — пригласил Феликс, — Нас объявили, — и взяв за руку, он потащил Минхо к сцене. Хёнджин ревниво посмотрел на руки друзей, и мысленно начал себя успокаивать. Нет-нет, к Минхо точно не нужно ревновать. Конечно же, ведь у него есть Джисон. Да-да… А ещё, он слишком красивый! Хёнджин отмахнулся от своих мыслей и пошёл к своему отряду.       Заиграла песня Stray Kids «Surfin'» и Минхо с Феликсом начали танцевать. Лицо Хёнджина чуть не треснуло от умиления. Феликс умеет так? Когда он сойдёт со сцены, Хван затискает его в объятиях. Джисон же, смотря на Минхо, понимал, что это далеко не свэг. Но как же это мило! Минхо весь танец улыбался и смотрел на Хана: он танцевал только ему. Джисон густо залился краской, когда многие присутствующие дети, повернулись на него, но Хан старался не обращать внимания. Его смущал молодой человек, по имени Минхо, который танцевал для него чертовски милый танец. Эта смена последняя и самая лучшая в жизни Джисона.

***

      На «Прощальный костёр» все отряды подтянулись к одиннадцати вечера. Заняв свободные места, дети устремили взгляд на Банчана, который стоял почти рядом с костром, чтобы его было хорошо слышно и видно. Хёнджин уселся рядом с Феликсом, обвив его руками и положив подбородок ему на плечо. Феликс всегда такой уютный и пахнет свежестью. Хочется его поцеловать, но Бан Чан потом точно его прихлопнет.       Минхо, хоть и боялся, но сел рядом с Джисоном, взяв его робко за руку. Джисон удивился, но сильно обрадовался. Он прижался к нему плечом, сдавливая сильнее чужую руку в своей. Как же здорово, ощущать тепло его ладони, мягкость его кожи. Аура Джисона сейчас состояла из розовых сердечек. Всё-таки, он не зря поехал в этом году в лагерь, хотя думал, что нужно бросить эту затею. Но только надежда на то, что он увидит здесь Минхо, позволила решиться на поездку.       — Ребята, — громко начал Банчан, — Вот и подошла к концу наша вторая смена. Надеюсь, что вам всё понравилось, — дети радостно зашумели в ответ, — Спасибо, я рад! Что хотелось бы вам пожелать. Ммм, оставаться собой, пожалуй. Не бояться быть другими, не такими, какими требует общество или родители. Не бояться своих увлечений, не обращать внимания на критику со стороны. Не бояться делать ошибки. Не бояться любить. Вы — локомотивы своей жизни, так неситесь вперёд уверенно, с силой, несмотря ни на что! Будьте смелыми! И, конечно же, не забывайте про то, что это место, всегда будет ждать вас, несмотря на то, сколько вам уже лет. Все люди в душе — дети, помните об этом! Спасибо за смену и, до скорой встречи! — Банчан широко улыбнулся.       Директор прошёл к своему месту, под громкие овации детей, и взял в руки гитару:       — Дети, это для вас, мой подарок, — и Банчан запел.

«Просто нечего нам больше терять, Все нам вспомнится на страшном суде. Эта ночь прошла как тот перевал За которым исполненье надежд. Просто прожитое прожито зря — не зря, Но не в этом понимаешь ли соль. Слышишь падают дожди октября, кап-кап, Видишь старый дом стоит средь лесов.»**

      Дети в миг начали подпевать, ведь почти все знали слова. Хёнджин прижал Феликса к себе ближе и всё же поцеловал. Быстро, но так желанно. В свете костра, его веснушчатое лицо выглядело просто прекрасно. В его глазах играли огоньки от костра, а в глазах Хёнджина — любовь. Он будет беречь его, как самое ценное в жизни. Сейчас, смотря на любимое лицо, Хёнджин понял, что благодарен отцу за то, что он отправил его сюда. Отец был прав, Хёнджину удалось здесь спасти себя и обрести счастье.

«Пусть луна взойдет оплывшей свечой, Ставни скрипнут на ветру, на ветру. Ах, как я тебя люблю горячо, Годы это не сотрут, не сотрут. Мы оставшихся друзей соберем, Мы набьём картошкой старый рюкзак. Люди спросят: «Что за шум, что за гам?» А мы ответим: «Просто так, просто так.»

      — Привет, — тихо поздоровалась Йёджи, присев рядом с Чонином. Сынмин с Чанбином, переглянувшись, решили, что этих двоих нужно оставить наедине.       — Привет, — как можно более безразлично, ответил Чонин.       — Прости меня, пожалуйста, за тот случай, — девочка стыдливо опустила голову вниз, — Просто, я испугалась, что ли. Ты всегда был таким странным.       — А теперь?       — А теперь ты не кажешься таким. Ты, оказывается, такой талантливый, — засияла Йёджи, — И я подумала, если ты ещё хочешь, то мы могли бы начать встречаться. Как ты на это смотришь?       — Отрицательно, — неожиданно для девочки, ответил Чонин, — Знаешь, ты всё же не «мой человек». А я не хочу растрачивать себя на простую симпатию. Я буду ждать того, кто мне предназначен. И уверен, я сразу пойму, что это он. Благодаря одному человеку, я многое понял, — Чонин с нежностью посмотрел в сторону Хёнджина, который всё так же обнимал Феликса.       — И что же ты понял, например? — девочка начинала злиться.       — Что нужно уметь ждать, принимать себя и не бояться показать себя настоящего. Всего хорошего, Йеджи. Надеюсь, ты найдёшь себе ещё более талантливого, — Чонин отсалютировал и пошёл прочь, оставив девушку одну.

***

      — Какого хрена мы здесь? — шептал Хёнджин, крадясь по скрипучим деревянным половицам, вслед за Минхо, — Нет, почему своих детей я мажу с тобой?       — Потому что своих я уже намазюкал, — цокнул в ответ Минхо.       — Да, конечно, ври мне, — в темноте закатил глаза Хёнджин, — Если Хани проснётся от твоих приставаний и заорёт, я съёбываю первым.       — Дорогой Джини, если ты сейчас не захлопнешься, то первым заорёшь именно ты, — пригрозил Минхо, повернувшись к своему «помощнику».       Минхо подошёл к кровати Джисона и замер. Он такой сладкий, когда спит. Нет, он сладкий всегда. Во сне щёчки Хана надулись, как у хомячка, а губки сомкнулись бантиком. Хёнджин обошёл все кровати, быстро выполнив миссию. Хвану было не до изысков: размазал пасту по всем открытым участкам тела, и готово!       — Минхо, ты ещё долго будешь пялиться на него? Не видел, как он спит?       — Знаешь что, это ты с Феликсом в одной комнате живёшь, а у меня не было возможности спать с ним, — шепотом, негодовал Минхо, а потом понял, как двояко выразился.       — И что тебя останавливает?       — Он ещё ребёнок, — пояснил Минхо и принялся аккуратно рисовать пастой на щеках Джисона.       — Ааа, — тихо протянул Хёнджин, — Ну, подожди, когда он станет дедом.       А когда они вышли из комнаты мальчиков, Хёнджин получил за каждое слово, «лёгкой» рукой Минхо.       — Джисон, отвечаю, это только Минхо мог нарисовать! — смеялся Сынмин.       — А он романтик, — подметил Чонин, — Вы только гляньте, сердечки везде: и на лбу, и на щеках, и на руках. Ты загляни ещё куда, мало ли, может быть, там тоже сердечки?       — Да пошёл ты! — надулся Джисон, — Почему вас просто намазали, а меня художественно расписали? Ирод, у меня теперь все волосы в пасте, — возмущался Хан.       — Зато, ещё долгое время рядом будет то, что напоминает о Минхо. Ммм, вы такие милашки, — в ответ в Чонина прилетела подушка.       Автобусы один за одним подъезжали к воротам лагеря. Дети, как и в первый раз, с шумом и смехом, рассаживались по местам. Минхо и Хан, стоя друг против друга, молчали. Джисон опустил голову вниз, пытаясь скрыть слёзы, которые стеной стояли в глазах.       — Хани, — нежно позвал его Минхо, беря за руку, — Мы обязательно встретимся. Я приеду к тебе в город, обещаю. Как закончу, я примчу.       — Обещаешь? — наконец, Хан поднял свой взгляд. Минхо кивнул в ответ, — Минхо, я вот о чём подумал. Если я поступлю в какой-нибудь институт в твоём городе, ты не будешь против? — Джисон выжидающе смотрел на лицо любимого.       — О, Хани, — Минхо забил на всё и прижал его к себе, — Конечно же, я не буду против. Боже, я уже жду, когда ты закончишь школу, — зашептал вожатый       — Только поэтому?       — Не только, — честно ответил Минхо, прижимаясь ещё ближе. Не смотря в глаза, говорить чуточку проще, — Просто… Ну, я хотел попробовать… Я… Мы... — а нет, ошибочка. Не проще.       — Я понял, — засмеялся Джисон в руках своего парня, шмыгая носом, — А есть смысл ждать окончания школы? Я бы не ждал…       — Уверен? — Минхо сглотнул.       — Минхо, как закончишь с работой, я жду тебя в гости. И только попробуй не приехать, я тебя найду. Я знаю, где ты учишься, — пригрозил Джисон и, поцеловав на прощание в губы, пошёл в автобус.       — Феликс, твои слёзы разбивают мне сердце, — улыбался Хёнджин. Он и не ожидал такой реакции на его отъезд. — Мы же встретимся скоро…       — Тебе легко говорить, а я не увижу тебя ещё три недели, — всхлипывал Феликс в объятиях.       — Какой ты, ох, моё сердце, — вздыхал Хёнджин, — Я и предположить не мог, что к концу смены не буду хотеть дать тебе пиздюлей.       — А Минхо предположил в первый же день, — автобус просигналил, готовый к отправке.       — Ликси, мы скоро увидимся, прошу, не переживай, — Хёнджин вытер остатки слёз с щёк Феликса, и прижался своими губами к его. На окружающих ему всё равно, он целует самого драгоценного человека в мире. Целует страстно, сильно, глубоко.       — Джини, — переведя сбившееся дыхание, прошептал Феликс, — Я люблю тебя.       — И ты знаешь, что я тоже.       Автобусы отправились в путь, увозя детей прочь от лагеря «Сосновый бор». В одном из них, сидел Джисон, рядом со своими друзьями, и уже мечтал о том, как они в скором времени встретятся с Минхо. И мечтал о том, что будет. В нём же сидел и Хёнджин, который знал, что по приезде домой, он не выдержит без своего Феликса и, сев в свою машину, рванёт к нему, чтобы вновь ощутить тепло его солнца, когда он не хмурится, тепло его рук, тепло его поцелуев и жар его любви.       Минхо и Феликс стояли рядом, на прощание маша руками, вслед уезжающим детям. Им обоим предстоит отработать ещё одну лагерную смену. Вновь ранний подъём, планёрки, походы, выступления. И каждый раз, как первый.       — Ну, я же говорил, что к концу смены, ты не захочешь его отпускать, — вспомнил былой разговор Минхо.       — Да-да, — закатил глаза Феликс, — Ты у нас всегда всё знаешь. И что ты хочешь за это, награду? — усмехнулся друг.       — Ну, от тебя навряд ли, — потянулся Минхо, — А вот Бан Чан теперь мне должен косарь. Он проспорил, — и громко засмеявшись, Минхо бросился удирать.       — Ах, вы! — крикнул Феликс и побежал вслед за убегающим другом.