Lena Black and thе thread of fate

POV Гарри Поттер — Отпустите! — просипел я. Несколько секунд борьбы. Левой рукой я пытался ослабить хватку толстых, как сосиски, дядиных пальцев, поднятой правой крепко сжимал волшебную палочку. Когда пульсирующая боль у меня в макушке стала совсем уже скверной, дядя Вернон вдруг взвизгнул, точно его ударило током, и разжал руки. Сквозь мое тело, казалось, хлынула мощная невидимая сила, и держать меня стало невозможно. Судорожно хватая ртом воздух, я упал вперед на куст гортензии. Потом выпрямился, огляделся. Что вызвало громкий хлопок, было непонятно. Из соседских окон смотрело несколько любопытных лиц. Я торопливо засунул палочку на место и постарался принять невинный вид. — Вечер добрый! — крикнул дядя Вернон и помахал хозяйке стоявшего напротив дома номер семь, которая глядела на улицу из-за тюлевых занавесок. — Слыхали, как выстрелило у кого-то в неисправном моторе? Мы с Петуньей даже всполошились маленько! Он продолжал кривить физиономию в жутковатой безумной улыбке, пока все лица соседей не исчезли из окон. Тут улыбка превратилась в гримасу ярости. Он поманил меня к себе. Я сделал несколько шагов и остановился, чуть не дойдя до того места, где его шея опять была бы в пределах досягаемости. — Чего ты этим добиваешься, а? Говори сейчас же! — потребовал дядя Вернон хриплым, срывающимся от злости голосом. — Чем — этим? — спросил я холодно. Я вертел головой то вправо, то влево, все еще надеясь увидеть человека, издавшего хлопок. — Пальбой из неизвестно какой хлопушки прямо у нашего… — Это не я. Рядом с дядиным лицом, широким и багровым, возникло тетино — узкое и лошадиное. Вид у нее был сердитый. — Зачем ты прятался под окном? — Вот именно! Отличный вопрос, Петунья! Что ты делал под окном, а? — Слушал новости, — мирным тоном ответил я. Дядя и тетя обменялись возмущенными взглядами. — Новости слушал! Опять! — Они каждый день другие, вот какая штука, — объяснил я. — Не рассуждать у меня! Я хочу знать, что по правде у тебя на уме! И не пудри мне мозги насчет слушанья новостей. Ты прекрасно знаешь, что про твое племя… — Тише, Вернон! — выдохнула тетя Петунья, и дядя понизил голос (я едва смог его расслышать): — … Про твое племя в наших новостях ничего быть не может! — Это вы так думаете, — возразил я. Несколько секунд они на меня пялились, потом тетя Петунья сказала: — Скверный лгунишка, вот ты кто. Что, спрашивается, делают эти… — она тоже понизила голос, так что следующее слово я прочитал по губам, — Совы, как не приносят тебе новости? — Вот-вот! — торжествующе прошептал дядя Вернон. — Посмотрим, как ты теперь выкрутишься! Думаешь, мы не знаем, что все твои новости ты получаешь через этих поганых птиц? На мгновение я заколебался. Не так-то легко было сказать им правду, пусть даже они не догадывались, как тяжело мне ее сознавать. — Совы… Не приносят мне никаких новостей, — произнес я бесцветным голосом. — Не верю, — мигом отреагировала тетя Петунья. — Я тоже, — сказал дядя Вернон с нажимом. — Мы знаем: ты задумал что-то нехорошее, — заявила тетя. — Еще бы не знать, мы же не идиоты, — поддержал ее дядя. — Вот это для меня новость! — разозлившись, выпалил я и не дожидаясь новых высказываний Дурслей, повернулся, пересек лужайку, переступил низенькую ограду и пошел по улице. Я попал в переплет и знал это. Позже мне придется предстать перед разгневанными дядей и тетей и держать ответ за свою грубость, но сейчас меня волновало другое. На уме были более важные вещи. Я не сомневался: хлопок прозвучал оттого, что кто-то трансгрессировал. С точно таким же хлопком растворялся в воздухе Добби. Но возможно ли, чтобы Добби оказался здесь, на Тисовой? Неужели он прямо сейчас в эту секунду следует за мной по пятам? Эта мысль заставила меня обернуться и окинуть взглядом улицу, но она была совершенно пуста, а я точно знал, что Добби не сумел бы стать невидимым. Я двинулся дальше, не слишком хорошо соображая, куда иду: в последнее время я так много ходил по этим улицам, что ноги несли меня к излюбленным местам автоматически. Через каждые несколько шагов я оглядывался. Я был уверен: когда я лежал среди тетиных засыхающих бегоний, рядом находилось какое-то волшебное существо. Но почему оно не заговорило со мной, не вступило в контакт? Почему оно прячется? Подавленность во мне все росла и вот я уже ни в чем не уверен. Может быть, звук вовсе и не был волшебным? Может быть, дожидаясь хоть какого-то сигнала из мира, по которому я тосковал, я впал в такое отчаяние, что слишком остро реагирую на совершенно обычные звуки? Может быть, просто в одном из соседских домов что-то лопнуло? Внутри у меня стало тяжело и тоскливо и я глазом не успел моргнуть, как вновь накатило ощущение безнадежности, которое мучило меня все лето. В пять утра я опять встану по будильнику, чтобы расплатиться с совой за номер «Ежедневного пророка», — но какой в этом смысл? Ровно никакого. Я теперь только проглядывал первую страницу и отбрасывал газету. Когда идиоты, которые ее издают, поймут наконец, что Волан-де-Морт возродился, это будет ого-го какой заголовок, а до всего остального мне не было дела. В лучшем случае сова могла принести письмо от друзей — от Рона и Гермионы и крестных родителей — Лены и Сириуса. Но я давно уже не надеялся прочесть в письмах друзей хоть какую-нибудь новость. Разумеется, мы ничего не пишем сам знаешь о чем… Нам не велено писать ничего важного: вдруг письмо попадет не в те руки… Мы очень заняты, но подробностей сообщить не можем… Довольно много всякого происходит, расскажем при встрече… Но когда она произойдет, эта встреча? Точной даты никто не называл. На поздравительной карточке ко дню рождения Гермиона написала: «Думаю, мы увидимся совсем скоро» — но как скоро оно, это «скоро», наступит? Насколько я мог понять по расплывчатым намекам, Гермиона и Рон были вместе — скорее всего у родителей Рона. Я с трудом мог перенести мысль, что они весело проводят время в «Норе», тогда как я попусту торчу на Тисовой улице. Я был до того на них зол, что выбросил, не открыв, две коробки шоколадок из «Сладкого королевства», которые они мне прислали на день рождения. За ужином, когда тетя Петунья подала мне вялый салат, я в этом раскаялся. И чем же они, Рон и Гермиона, заняты? И почему я ничем не занят? Разве не я доказал, что способен на большее, чем они? Неужели о моих делах уже забыли? Разве не я был тогда на кладбище, разве не я видел смерть Седрика, разве не меня привязали к могильному камню и хотели убить? «Не думай об этом», — жестко сказал себе я в сотый, наверно, раз за лето. Хватит и того, что кладбище постоянно является мне в ночных кошмарах. Хоть наяву без него обойтись. Я повернул на улицу Магнолий и миновал узкий проход вдоль гаражей, где когда-то впервые увидел крестного отца. Сириус и Лена по крайней мере понимают, каково мне сейчас. Новостей как таковых в письмах крестного, правда, было не больше, чем в письмах Рона и Гермионы, но лучше уж предостерегающе-подбадривающие фразы Сириуса, чем дразнящие намеки Рона и Гермионы. Я знаю, что ожидание для тебя томительно… Держи нос по ветру, и все будет в порядке… Будь осторожен, никаких опрометчивых поступков… Что ж, думал я, пересекая улицу Магнолий, поворачивая на шоссе Магнолий и двигаясь к полутемному детскому парку в целом я веду себя так, как советует Сириус. Во всяком случае не поддался пока искушению прицепить чемодан к метле и рвануть в «Нору» на свой страх и риск. Я считал, что очень даже хорошо себя веду, если учесть, как скверно мне сейчас, какое ощущение бессилия нагоняет это торчание на Тисовой улице, это лежание на клумбах в надежде услышать хоть что-нибудь проливающее свет на дела лорда Волан-де-Морта. Но унизительно все-таки читать призывы к осторожности, исходящие от этого человека, — ведь он, просидев двенадцать лет в Азкабане, чародейской тюрьме, ухитрился оттуда бежать, попытался совершить убийство, за которое был посажен и улетел на угнанном гиппогрифе. Я перемахнул через запертую калитку парка и пошел по выжженной солнцем траве. Парк был так же пуст, как улицы. Дойдя до качелей, я сел на единственные, которые Дадли и его дружки еще не сломали, обвил рукой цепь и задумчиво уставил взгляд в землю. На клумбе у Дурслей уже не спрячешься. Завтра придется искать другой способ слушать новости. Flashbek Я сидел у "себя" в комнате на кровати и сжимал в руках только что полученный свёрток. Он был довольно увесистый и можно было определить, что в свертке находится ещё что-то. Наконец то распечатав сверток я принялся читать само письмо. "Привет Гарри. Я очень по тебе скучаю, каждый день я пытаюсь сделать так чтобы Минестерство разрешило тебе наконец то жить со мной. Надеюсь, что эти маглы тебя не обижают, если что пиши обязательно разберусь(постараюсь по крайней мере). Рассказывать мне не чего. Лучше расскажи как ты? Также чтобы ты не забывал меня, Сириуса, твоих родителей я решила подарить тебе небольшой подарок". Только в этот момент я обратил внимание на сверток. Внутри него лежал небольшой медальон из серебра. Взяв его в руки я решил открыть его. Внутри была маленькая фотография. На ней были изображены моя мама обнимала папу и Лена целующия в щёку Сириуса. Хоть это была маленькая фотография, но она вызвала у меня столько тепла. Конец Flashbek — Я обязательно сохраню его Лен. Часто старый шрам у меня на лбу неприятно покалывало, но я не обманывался: это едва ли могло заинтересовать Рона, Гермиону. Раньше предостерегающая боль в шраме говорила о том, что Волан-де-Морт становится сильнее, но теперь, когда Темный Лорд возродился сполна, они в ответ на жалобу, наверно, только напомнили бы мне, что в этих ощущениях нет ничего нового. Из-за чего шум поднимать? Тоже мне, удивил… Но для Сириуса и Лены это не мелочь. Каждый раз отвечая на их письма мне хотелось написать про боль в шраме, но потом приходили мысли о том что у них своих дел по горло, а тут я со своим шрамом. А на парк тем временем опускалась душная бархатная ночь в воздухе стоял запах сухой теплой травы и тишину нарушал только негромкий шум проезжавших мимо машин. Я сам не знал, как долго просидел на этих качелях, — из задумчивости меня вывели какие-то голоса, и я поднял голову. Приглушенного света от фонарей на окрестных улицах было достаточно, чтобы разглядеть идущую через парк группу. Один горланил грубую песню, остальные гоготали. Некоторые вели дорогие гоночные велосипеды. От колес доносился мягкий стрекот. Я знал, кто это такие. Впереди — не кто иной, как мой двоюродный братец Дадли. Возвращается домой в сопровождении своей верной шайки. Дадли был таким же крупным, как и раньше, но год жесткой диеты и новый дар, который в нем открылся, заметно изменили его фигуру. Как дядя Вернон восхищенно сообщал всякому, кто готов был слушать, Дадли недавно стал чемпионом юго-востока Англии по боксу среди школьников своей возрастной группы. «Благородный спорт», как выражался дядя Вернон, сделал Дадли еще более устрашающим, чем в начальной школе, когда он превратил меня в свою первую боксерскую грушу. Я уже совершенно не боялся двоюродного брата, и все же особой радости у меня появление не вызвало. Удар у Дадли теперь был поставлен получше. Все соседские мальчики перед ним трепетали — больше даже, чем перед «этим Поттером», который, как им говорили, был отпетый хулиган и учился в школе святого Брутуса для подростков с неискоренимыми криминальными наклонностями. Глядя на движущихся по траве парней, я гадал, кого они колошматили сегодня вечером. «Ну оглянитесь же, — невольно упрашивал я. — Разуйте глаза… Оглянитесь… Я тут сижу один… Легкая добыча…» Если дружки Дадли меня сейчас увидят, они, конечно же, потопают прямо ко мне, и что тогда станет делать Дадли? Терять лицо перед всей шайкой ему не захочется, но провоцировать меня будет ох как страшно… Весело будет смотреть на нерешительного Дадли, дразнить его, потешаться над его бессилием. А если кто из дружков полезет, я к этому готов — волшебная палочка при мне. Пусть попытаются… Я очень даже не прочь сорвать злость на тех, кто в прошлом превратил мою жизнь в ад. Но они не оглянулись, не увидели меня. Вот они уже почти у ограды парка. Я подавил побуждение их окликнуть. Напрашиваться на драку — не самое умное поведение. Я не должен применять волшебство. Не должен вновь подвергать себя риску исключения. Голоса Дадли и его компании делались все тише. Парней уже не было видно, они шли по шоссе Магнолий. «Так-то, Сириус, — сумрачно думал я. — Можешь быть доволен. Никаких опрометчивых поступков. Нос по ветру. Прямая противоположность тому, как ты сам себя вел». Я встал на ноги и выпрямился. Тетя Петунья и дядя Вернон, судя по всему, считали, что Дадли, когда бы он ни вернулся домой, возвращается как раз вовремя, а мой приход хоть минутой позже — уже непростительное опоздание. Дядя грозился запереть меня в сарае, если я еще раз посмею вернуться после Дадли и подавляя зевоту и по-прежнему хмурясь. Я двинулся к калитке парка шоссе Магнолий, как и Тисовая улица, было застроено крупными, незамысловатыми, похожими друг на друга домами с идеально, как в парикмахерской, подстриженными газонами, и хозяева их были крупные, незамысловатые, похожие друг на друга люди, которые ездили в очень чистых машинах, точь-в-точь как у дяди Вернона. Литтл-Уингинг больше нравился мне поздним вечером, когда занавешенные окна сияли во тьме бриллиантовыми квадратами и я, проходя мимо, мог не опасаться услышать ворчание по поводу своей «антиобщественной» внешности. Я ускорил шаг и миновав полпути вдоль шоссе Магнолий, опять увидел компанию. Дружки прощались с Дадли у поворота на улицу Магнолий. Я притаился в тени большого сиреневого куста. — Визг поднял — точно поросенок, — вспоминал Малкольм под гогот остальных. — Классный хук правой, Большой Дэ, — заметил Пирс. — Ну что, завтра в то же время? — спросил Дадли. — Давайте у меня, моих дома не будет, — предложил Гордон. — Пока, договорились, — сказал Дадли. — Пока, Дад! — До завтра, Большой Дэ! Я подождал, пока дружки Дадли двинулись по домам. Когда их голоса опять стали еле слышны, я повернул за угол и очень быстро зашагал по улице Магнолий. Дадли шел не торопясь и мычал себе под нос что-то немелодичное. — Привет, Большой Дэ! Дадли оглянулся. — А, — бросил он, — Это ты… — Давно ты Большим Дэ заделался? — спросил я. — Заткнись, — огрызнулся Дадли и повернул голову обратно. — Неплохое имечко, — заметил я и улыбаясь, пошел рядом с Дадли. — Но для меня ты всегда будешь масеньким Дадликом. — Я сказал: ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Дадли и его розовые, как ветчина, руки сжались в кулаки. — Интересно, знают твои дружки, как мама тебя называет? — Сгинь, понял? — Ей ты что-то не приказывал сгинуть. А как насчет «малыша» и «моего крохотулечки»? Может, мне так лучше к тебе обращаться? Дадли ничего не ответил. На то, чтобы не наброситься на меня, уходила, казалось, вся его выдержка. — Ну, так кого же ты сегодня бил? — спросил я, уже не улыбаясь. — Очередного десятилетнего? Два дня назад, я слыхал, ты расправился с Марком Эвансом. — Он сам напрашивался, — проворчал Дадли. — Да неужели? — Он со мной нахальничал. — Да? Может, он сказал, что ты похож на свинью, которую научили ходить на задних копытах? Если так, Дад, это не нахальство, а чистая правда. На щеке у Дадли задергался мускул. Мне чрезвычайно приятно было знать, что я доводжу Дадли до белого каления. Мне казалось, я перекачиваю в него свое уныние, свое бездействие, — другого способа от них избавиться у меня не было. Мы повернули в узкий проулок, где я в первый раз увидел Сириуса. Это был кратчайший переход с улицы Магнолий на Тисовую. Там было пусто и гораздо темней, чем на освещенных фонарями улицах. Стены гаражей по одну сторону и высокий забор по другую заглушали звук наших шагов. — Носишь с собой эту штуку и думаешь, что ты важная персона? — спросил Дадли спустя несколько секунд. — Какую штуку? — Которую ты прячешь. Я опять заулыбался. — А ты, оказывался, не такой остолоп, каким выглядишь. Я уж подумал, ты не умеешь одновременно идти и разговаривать. Я выдернул волшебную палочку и увидел, как Дадли на нее косится. — Тебе запрещено, — мигом сказал Дадли. — Думаешь, я не знаю? Если что, тебя исключат из твоей уродской школы. — Ты уверен, Большой Дэ, что там не изменились правила? — Не изменились, — сказал Дадли не совсем уверенным тоном. Я мягко рассмеялся. — А без этой штуки слабо тебе на меня, да? — прорычал Дадли. — Кто бы спрашивал. Тебе-то всего-навсего нужны четверо дружков рядом, чтобы сунуться к десятилетнему. Каким там боксерским титулом ты хвалишься? Сколько было твоему противнику? Семь? Восемь? — Шестнадцать, к твоему сведению! — рявкнул Дадли. — Его двадцать минут потом приводили в чувство, а весил он раза в два больше, чем ты. Попляшешь у меня, когда я расскажу папе, что ты вынимал эту штуку… — Значит, сразу к папочке, да? Его масенький чемпиончик по боксу страшно испугался палочки нехорошего Гарри. — А ночью ты что-то не такой храбрый, — с издевкой проговорил Дадли. — А сейчас что, не ночь, Дадлик? Ночь, к твоему сведению, это такое время суток, когда темно. — А я говорю про то время суток, когда ты спишь! Дадли остановился. Я тоже. Я уставился на него. Как ни плохо я видел широкое лицо Дадли, в нем читалось странное торжество. — Как это понимать: не такой храбрый, когда сплю? — спросил я, совершенно сбитый с толку. — Чего я в это время могу бояться? Подушек, что ли? — Я кое-что слышал прошлой ночью, — негромко сказал Дадли. — Разговоры во сне. Стоны. — Как это понимать? — повторил я. Дадли грубо хохотнул, точно подала голос собака. Потом запричитал тонким деланным голоском: — «Не убивайте Седрика! Не убивайте Седрика!» Кто такой Седрик — твой бойфренд? — Я… Ты все врешь, — машинально сказал я. Но во рту у меня пересохло. Я знал, что Дадли не врет. Как бы он узнал про Седрика, если бы и в самом деле не услышал? — «Папа! Папа! На помощь! Он хочет меня убить! Ой! Ой!» — Заткнись, — тихо произнес я. — Заткнись, Дадли. Я тебя предупреждаю. — «Папа, ко мне! Мама, на помощь! Он убил Седрика! Папа, мама, на помощь! Где твоя мамочка... Где твоя мамочка Поттер? Она умерла. Она умерла. Она умерла. — засмеялся Дадли. Я уже хотел набросится на него. Как вдруг Дадли попятился и уперся в стену. Возле него стояла, нацелив волшебную палочку прямо ему в сердце стояла девушка. У девушки были длинные, коричневые волосы которые были завязаны в хвост. На девушке была розовая рубашка, черные джинсы и того же цвета туфли. — Еще что-то скажешь о его матери и я тебя в порошок сотру! — рявкнула она. — Понял меня? — Направьте в другую сторону! — Я спрашиваю: понял меня? — Направьте в другую сторону! — ПОНЯЛ МЕНЯ? — УБЕРИТЕ ЭТУ ШТУКУ… Дадли странно, судорожно вздохнул, как будто его сунули в ледяную воду. Что-то произошло с самой ночью. Темно-синее усеянное звездами небо вдруг стало совершенно черным. Весь огонь в нем пропал — не было ни звезд, ни луны, ни смутно светивших фонарей у обоих концов проулка. Не слышно было ни отдаленного шума машин, ни шелеста деревьев. Вместо ласкового летнего вечера — пробирающий насквозь холод. Нас окружала кромешная тьма, непроницаемая и безмолвная, словно чья-то огромная рука набросила на весь проулок плотную ледяную ткань. Раздался голос насмерть перепуганного Дадли: — Ч-что вы д-делаете? П-перестаньте! — Да ничего я не делаю! Молчи и не шевелись! — Я н-ничего не вижу! Я о-ослеп! Я… — Молчи, тебе говорят! — крикнул я. Я стоял как вкопанный, поворачивая ослепшие глаза то вправо, то влево. Стужа была такая, что я содрогался всем телом. Руки покрылись гусиной кожей, волосы на затылке встали дыбом. Девушка пялилась во тьму, подняв веки до отказа, но без толку. Полный мрак. Невозможно… — Они не могут появиться здесь, в Литтл-Уингинге… Девушка напрягла слух. — Их сначала должно быть слышно, только потом видно… — Я с-скажу папе! — хныкал Дадли. — Заткнешься ты или нет? — прошипел я. — Лена пытается услы… Долгие, хриплые, клокочущие вдохи и выдохи. В проулке было нечто помимо меня, Лены и Дадли. — П-прекратите! Перестаньте это делать! Я вам в-врежу, слышите? — Дадли, замол… БУМ! Конец POV Гарри Поттер POV Лена Дюма Увесистый кулак ударил меня в скулу и сбил с ног. В глазах полыхнули белые искры. Второй раз на протяжении часа мне показалось, что голова раскалывается надвое и миг спустя я лежу на жесткой земле, выпустив из руки палочку. — Ты идиот, Дадли! — завопил Гарри. Гарри помог мне подняться на четвереньки и я принялась отчаянно шарить в темноте. Мне слышно было, как Дадли вслепую ковыляет по проулку, натыкается на стену, чуть не падает. — Дадли, вернись! Ты идешь прямо на него! Раздался жуткий визгливый вопль и шаги Дадли умолкли. В ту же секунду я почувствовала, как сзади ко мне ползет холод. Это могло значить только одно: их по крайней мере двое. — Дадли, молчи, понял? Что бы ни происходило, молчи! Где палочка? — бешено частила я вполголоса, по паучьи бегая пальцами по земле. — Ну где же она… Моя палочка… Скорей… Люмос Гарри! Гарри произнес заклинание. И, не веря своим глазам, я увидела кончик волшебной палочки. Я схватила ее, вскочила на ноги, оглянулась. Все перевернулось у меня внутри. Паря над землей, ко мне гладко скользила высокая фигура в плаще до пят с надвинутым на лицо капюшоном. Приближаясь, она всасывала в себя ночной воздух. Сделав пару нетвердых шагов назад, я подняла волшебную палочку: — Экспекто патронум! Из кончика палочки вылетела струйка серебристого пара и дементор замедлил движение, но заклинание не подействовало так, как нужно. Спотыкаясь о свои же ноги, я отступала перед приближающимся дементором, паника туманила разум. «Сосредоточиться…» Из-под плаща дементора высунулись в мою сторону две серые, склизкие, покрытые струпьями лапы. Уши наполнил стремительно нарастающий шум. — Экспекто патронум! Собственный голос показался мне смутным и далеким. Еще одна серебристая струйка, слабее предыдущей. Я не могу этого больше, не могу заставить заклинание работать! Внутри моей головы раздался смех, пронзительный смех на высокой ноте… Зловонное, холодное как смерть дыхание дементора уже наполняло мои легкие, я тонула в этом дыхании. «Подумать… О чем-нибудь радостном…» Но не было во мне никакой радости… Ледяные пальцы дементора смыкались на моем горле, пронзительный смех становился все громче, внутри моей головы звучал голос: — Поклонись своей гибели, Лена… Может быть, ты даже не почувствуешь боли… Я не знаю… Я-то никогда не умирала… — ЭКСПЕКТО ПАТРОНУМ! Из острия волшебной палочки Гарри вырос огромный серебристый олень. Его рога ударили дементора по тому месту, где у человека находится сердце и отбросили назад, невесомого, как сама тьма. Олень продолжал наступать. Побежденный дементор уплывал под его натиском, похожий на летучую мышь. — ЭКСПЕКТО ПАТРОНУМ! — Теперь сюда! — крикнула я фениксу и понеслась с Гарри по проулку, оборачиваясь на бегу и высоко держа светящиеся волшебные палочки. — Дадли! Дадли! Пробежав с десяток шагов, мы их увидели: Дадли лежал на земле, скрючившись и прижав ладони к лицу. Над ним низко склонился второй дементор. Взявшись склизкими лапами за его запястья, он медленно, почти любовно стал отводить его руки. Закрытая капюшоном голова опускалась к лицу Дадли, словно дементор хотел его поцеловать. — Вот он! — завопил Гарри. Мимо с мощным шумом пронеслись серебристый олень и феникс. Безглазое лицо дементора было уже в каком-то дюйме от лица Дадли, когда на выручку пришли серебристые рога и крылья. Подброшенный в воздух дементор, как и его сотоварищ, стал уплывать и вскоре скрылся во мраке. Олень, доскакав до конца проулка, расплылся серебристым туманом как и мой феникс. Вновь ожили луна, звезды и уличные фонари. По проулку повеяло теплым ветерком. В садах зашелестели деревья, послышался привычный шум машин, проезжающих по улице Магнолий. Я и Гарри стояли как вкопанные, органы чувств были напряжены до предела. Трудно было сразу вернуться в нормальную жизнь. Вдруг я почувствовала, что рубашка прилипла к телу, — я была мокрая от пота. Я все никак не могу поверить случившемуся. Дементоры — здесь, в Литтл-Уингинге! Дадли лежал на земле скрюченный. Его трясло, он стонал. Я и Гарри присели на корточки посмотреть, способен ли Дадли встать, и вдруг услышали у себя за спиной громкий топот бегущих ног. Безотчетно опять поднимая волшебные палочки, мы резко повернулись к новому пришельцу. Пыхтя, к нам торопилась миссис Фигг, чокнутая старая соседка Гарри. Из-под сетки для волос выбились седые пряди, в руке, стуча содержимым, болталась веревочная продуктовая сумка, на ногах чудом держались матерчатые шлепанцы. Я и Гарри попытались было спрятать от нее волшебные палочки, но… — Не убирайте их! — заорала она. — Может, здесь и другие рыщут! Я просто растерзать его готова, этого Наземникуса Флетчера! Конец POV Лена Дюма