(не)братские утехи

             ран с самого детства целовал пухлые щечки младшего. в старых альбомах у них сохранились тысяча и одно фото, на каких он целует, кусает и просто тискает мягенькие загорелые щечки. и когда риндо пару месяцев было, и когда три года, и когда шесть лет, и когда десять. правда, с возрастом тот становился все более противным, вертел носом, пытался увернуться, убежать или даже ударить приставучего старшего, который без зазрения совести мог подкараулить брата у его класса, просто чтобы взъерошить и без того непослушные волосы и оставить легкий поцелуй на макушке. риндо всегда краснел от такого, смущаясь, и приходилось быстренько убегать под его недовольное бухтение, дабы не получить несколько новых синяков.              но дома, когда никто, даже вечно пропадающие на работе родители, их не видели, рин-рин сам приходил к старшему, заползал на его кровать и ложился рядом, предварительно быстро ткнувшись пухлыми губами в чужую щеку и обнимая его всеми конечностями. потому что так уснуть было гораздо легче, и плевать, что они уже давно не в том возрасте, когда темнота пугает, а за приоткрытой дверцей шкафа неизменно прячется какое-то чудище.              и риндо всякий раз позволял старшему целовать свои сбитые колени и содранные ладони. он даже с каким-то необъяснимым трепетом ждал, когда ран закончит обрабатывать рассеченную в очередной случайной драке бровь и поцелует дрожащее припухшее веко.              — чтобы не болело так сильно.              он с самого детства так делал — целовал ушибленные места, однажды подглядев, как это другие родители делают. а потом это вошло в милую и совершенно невинную привычку.              пока постепенно, по мере взросления, и другие мысли не начали в их головы лезть.              у младшего ведь такие губы пухлые, мягкие и яркие — совсем как у девочек из средней школы. только вот они рисуют их всякими алыми карандашами и помадами, а у братика они всегда такими остаются. даже во сне. а еще блестят от слюны и сильнее кровью наливаются, когда риндо задумается над чем-то и начинает нервно кусать свои губы, от чего они в разы привлекательнее становятся и…              ран не должен о таком думать. совершенно, блять, не должен.              а рин не должен задумываться о том, что же случится, если чужой кулак внезапно прилетит по его губе. за одиннадцать лет такого ни разу не случалось, вот ему и было… интересно. пиздеж же. просто он случайно подслушал разговор одноклассниц, потому задумался, действительно ли чужие губы такие сладкие, как о них говорят.              правда, чужие его совершенно не интересовали — только губы старшего. тонкие и бледные, как у их мамы, но она их темной помадой всегда обводила, а у рана они обычно были испачканы чем-то сладким. чаще всего карамельной кофейной пенкой или его любимым ванильным мороженым.              и риндо ни за что не признается, что в последнее время стал специально нарываться на драки и подставлять лицо под чужие кулаки.              так же, как и ран никогда не признается, что ночами, когда младший в очередной раз засыпает на его кровати, подолгу засматривается на его пухлые губы.              потому что братья не должны думать о подобном.       не должны желать друг друга.              но когда однажды ран приходит домой после клубных занятий, то застает на своей кровати избитого брата, нервно теребящего потрепанные края аптечки.              — поможешь?              рин поднимает лицо, демонстрируя разбитую и распухшую нижнюю губу и запекшуюся кровь, размазанную по подбородку.              — взрослый ведь уже, мог и сам.              совсем немного пожурить, чтобы не расслаблялся, лишним не будет. ран обдает младшего притворно недовольным взглядом и все равно бросает школьную сумку в угол комнаты, послушно опускается на колени перед ним, забирая аптечку из покрытых ссадинами и синяками рук. костяшки настолько часто сбиты в кровь, что даже заживать не успевают. зато форма почти чистая, лишь немного пыльная в районе колен и на белом воротнике виднеются бурые пятна — по лицу риндо в этот раз получил знатно.              — точно не хочешь, чтобы я с этим разобрался, — ран поджимает губы и мысленно уже представляет, как пиздит тех, кто посмел прикоснуться к его младшему братику, — второй раз за неделю уже.              — все в порядке, — ответ всегда один и тот же. — просто позаботься обо мне.              младший даже пытается улыбнуться, но хмурится и смешно кривит нос, когда тонкая корочка на губе трескается и по подбородку снова бежит тонкая струйка крови.              перекись привычно щиплет и очищает кожу, а на полу около рана увеличивается кучка грязных ватных дисков. когда он открывает тюбик заживляющей мази, впервые задумывается об использовании ватной палочки. до этого всегда пальцем наносил, но тут же… губы. и скользящий меж них кончик языка.              — рин-рин, не облизывай, — несильно шлепает по бедру.              — прости, просто ты подвис, — короткий смешок сопровождается тихим шипением, и рану снова приходится стирать проступившую кровь.              — ну, знаешь, — ватный диск отлетает в общую кучку, — пытаюсь понять, почему ты снова пропустил удар, — и все же наносит мазь на средний палец.              — отвлекся.              рин старательно отводит взгляд, хотя раньше всегда внимательно следил за каждым движением старшего. но рану так даже спокойнее немного. он почти невесомо касается ранки на нижней губе, осторожно смазывает, хмурит брови и немного проходится по верхней, тоже чуть припухшей. желание найти того урода, что посмел заехать кулаком по этим прекрасным губам, и сломать ему парочку костей все продолжало расти.              с долгим выдохом рану все-таки пришлось убрать руку. и так задержал прикосновения дольше обычного. не удержался и под видом нанесения мази изучил яркий контур мягких — просто пиздец каких мягких — губ.              снова подхватив тюбик, потянулся к рукам младшего, чтобы и их обработать, да так и замер от тихого голоса:              — а чтобы не болело?              и они наконец-то встречаются взглядами. ран склоняет голову к плечу. на языке так и вертится «ты уже слишком взрослый для такого», но ведь пару дней назад он и без напоминания поцеловал все еще виднеющийся синяк на скуле. ран по глазам, даже за толстыми стеклами очков, видит — если не сделает, чего младший просит, тот обидится. не будет, конечно, показывать этого, но все равно надуется и станет молчаливым хомячком еще пару дней ходить, как когда ран забыл про другую их традицию, и не поделился последним шариком данго.              сглотнув образовавшийся в горле ком пепла и слабо улыбнувшись, он приподнялся с колен и оставил легкий поцелуй на подбородке, понадеявшись, что этого будет достаточно и…              — не туда, — тихо совсем, и риндо снял очки, откладывая их на кровать. — болеть же будет.              для его возраста это звучало уж слишком наивно и по-детски. отчего рану собственные желания показались в разы грязнее и отвратительнее. его маленький рин-рин все еще таким невинным был, так мило хмурил бровки сейчас и наверняка даже не представлял, с какими демонами старшему приходится каждую ночь бороться. и сейчас эти плотоядные монстры проснулись вновь, обратив все свое внимание на карминовые губы, покрытые тонким слоем травяной мази.              он ведь сможет сдержаться?              должен. обязан.              лишь одно мимолетное касание и сразу же отстраниться. это же так просто.              вновь приподняться, чуть прикрыть глаза, не задерживаясь ни на миг, скользнуть губами по маслянистому слою и всхлипнуть от неожиданности, почувствовав чужие ладони на затылке, что не позволяли отстраниться и с силой притягивали ближе. рин просто вжимался в губы старшего своими, не особо понимая, что делать дальше. он лишь дышал, слушал барабанную дробь своего сердца и ждал, когда его оттолкнут. даже оправдание заранее придумал: девочка какая-то там понравилась постарше, вот и надо бы научиться целоваться, а в идеале еще и не получить за это по роже.              получить получилось только слабое движение чужих губ и ощущение длинных пальцев, что сжали его колени в поиске хоть какой-то опоры.              и одновременно пришедшее осознание: они оба такими оказались. неправильными. отвратительными. грязными. как там еще называют людей, которые полюбили, кого нельзя?              омерзительные.              но да и хуй с этим.              они медленно, неумело совсем двигали губами. все еще страшно было, аж руки мелко дрожали. смешно немного, когда зубами случайно столкнулись. и горько, когда язык на пробу коснулся наливающихся кровью губ, слизывая травяную мазь.              а в груди так тепло и больно было от переизбытка так долго сдерживаемых чувств, от тяжелого дыхания и ломающего ребра сердца.              когда аметистовые глаза встретились вновь, уже и говорить ничего не надо было. лишь по новой слиться в поцелуе, без слов обещая друг другу всегда рядом быть и даже самое последнее дыхание разделить на двоих. а всех, кто будет против их союза, уничтожат живущие в их душах демоны.