(не)братские утехи

             рин уже по меньшей мере десять минут смотрел на гребаную черную — а хуй там плавал, темно-фиолетовую — орхидею. он, конечно, знал, что любил рана далеко не как брата и частенько дрочил с мыслями о нем, но это… блять… просто ебаный пиздец. и вот что ему теперь делать?              полюбить кого-то другого? хуйня, он уже пытался и не раз.              наконец-то собрать яйца в кулак и признаться? а что это изменит? ну, к разбитому сердцу прибавится разбитое ебало, а дальше? доживать последние дни со знанием, что ты омерзителен даже самому близкому и любимому человеку. тоже хуйня какая-то получается.              уж лучше просто молчать до последнего — так ран хотя бы рядом будет, обнимет из жалости, по головке погладит, ромашковый чай в замерзшие ладони всунет и, гляди, даже поцелует в макушку.              окружит заботой со всех сторон и все продолжит свои надоедливые попытки выведать имя того, из-за кого его единственный брат медленно погибает.              свое имя.              потому рин по-прежнему будет упорно молчать и отводить взгляд, пока очередная череда бесполезных вопросов не прекратится. после этого всегда шли долгие успокаивающие объятия, ведь все эти расспросы порой доводили младшего до несдержанных криков и слез.              и риндо все чаще засыпал от ласковых прикосновений к волосам и спине. если бы ран знал правду, прикасался бы он так к нему? конечно же нет. скорее всего выгнал бы из дома или уехал бы сам. рин, в общем-то, и не против такого расклада, даже как-то подумывал о том, чтобы по-тихому смыться в какой-нибудь затхлый городок, да там и подохнуть, задохнувшись этими ебаными орхидеями. но он так и не смог решиться.              потому теперь не мог сдержать слез, безостановочно стекающих по лицу.              ран уже в который раз среди ночи вскочил с кровати и заперся в ванной. а риндо неподвижно сидел под дверью и слушал, как брат откашливает блядские цветы, как роняет шампуни и едва слышно матерится. наверняка думает, что младший крепко спит и ни о чем не догадывается.              вот и пугается, когда налетает прямо на него, отворив дверь.              — ну и почему ты ничего мне не рассказывал?              — тебе и без этого достаточно хуево.              — тогда почему ты с этим, — кивает в сторону окровавленных ладоней, что прятали от чужого взора цветы, — ничего не делаешь?              — потому что никакого смысла нет.              — и это говорит тот, кто ежедневно пристает ко мне с «ты не узнаешь наверняка, пока не признаешься» и «шанс есть всегда», — и внезапно заходится кашлем. отчаянно пытается подавить его, не дает цветку вырваться из легких, ведь ран ни за что не должен увидеть. особенно теперь, когда и сам в ком-то намертво погряз.              — не сдерживай это, ты ведь знаешь, что…              — знаю, — резко прерывает тихий и взволнованный голос старшего.              снова кашляет, отталкивается от стены и пытается пробраться в ванную, спрятаться за темной дверью от пронзительного лилового взгляда, но длинноволосый загораживает собой путь:              — дай пройти, — кое-как хрипит, прикрывая рот уже окровавленной ладонью.              — покажи мне. чего ты так боишься? тебе же остался всего…              — месяц, — сдавленно говорит то, что старший не решается произнести вслух.              ему и самому, видимо, недолго осталось. да и взгляд такой… разбитый и измученный, как никогда прежде, что рин наконец-то сдается.              хватается за чужие плечи, вслед за братом опускается на колени и давится слезами, когда орхидея застревает в горле, хрипит, отплевываясь кровью, и наконец-то поднимает взгляд. тут же испуганно отстраняется, когда ран на пол смотрит, где около разбитых очков лежит его имя, покрытое слюной и кровью.              густую тишину настолько неожиданно разрезает хриплый смех старшего, что риндо оседает на пол, отползает подальше, оставляя на светлом паркете кровавые отпечатки ладоней, вновь спрятаться хочет, убежать. потому что больно от этого надрывного смеха. в голове лишь один вопрос вертится.              «почему?»              мог ведь просто ударить, с силой толкнуть в грудь, пачкая измятую рубашку собственной кровью и рассыпая по полу чужое цветочное отражение.              и оно действительно вскоре рассыпается, когда ран зарывается руками в распущенные волосы, нервно оттягивая спутанные пряди и срываясь на еще более громкий смех.              отражение риндо опадает на пол небольшими синими колокольчиками, и все становится на свои места. так неожиданно удачно складывается, словно они в детскую сказку попали, какие ран часто младшему на ночь читал.              — а теперь представь, — все еще рвано посмеиваясь, — что мы сдохли, так и не узнав об этом.              — про нас обязательно написали бы книгу, — шепчет в ответ, завороженно наблюдая, как мертвые цветы отлетают в сторону, пока старший подбирается ближе.              кровавые слезы медленно подсыхают на их лицах, смешиваются и неприятно стягивают кожу, когда братья все же сливаются в спасительном для обоих поцелуе.