(не)братские утехи

             наверное, стоило послушать изану и остаться на ночь в общаге, но ран не был бы собой, если бы так рьяно не рвался домой, где на огромной кровати крепко спал его ринни и наверняка уже десятый сон видел. потому пьянющий хайтани, на славу отпраздновавший успешную сдачу сессии, завалился в такси и поехал домой.              надо было слушать изану.              или хотя бы не пить все, что ему подсовывал санзу. говорили же ему старшие курсы, что нельзя бухать с медиками. но рану вообще много что говорили — он каждый раз на это благополучно хуй клал. а этой ночью увидел спящего поверх одеяла и в одних боксерах риндо и случайно перепутал педаль тормоза и газа. не зря не смог на права сдать с первого раза.              а теперь, пусть и понимал остатками проспиртованного мозга, что хуйню полную творит, раздеваться начал и уже нагой забрался к брату на кровать, осыпая загорелую спину смазанными поцелуями.              — слезь с меня, — послышалось сдавленное мычание, а следом риндо слабо зашевелился в попытке скинуть с себя надоедливого старшего. — да блять, ран, дай поспать.              — а ты мне не давал, — растягивая гласные и стягивая с младшего белье. — просто говорил, что сделаешь все быстренько.              — ран, — тяжелый выдох, и очередная неудачная попытка перевернуться на спину. — нас сегодня тренер гонял так, что у меня даже не встанет.              — зато у меня уже встал, — и в подтверждение своих слов проехался членом меж округлых ягодиц брата.              — ты что, блять, делать собрался? — прозвучало уже гораздо громче. и с легкой примесью страха, когда ран поймал руки младшего, фиксируя их за спиной, — пусти меня.              даже будучи пьяным, ран оставался достаточно сильным и изворотливым, чтобы удерживать младшего брата, только теперь не стеснялся использовать это. тем более сейчас, когда он наконец-то решился сделать риндо полностью своим.              — не дергайся, ринни, — широкий ремень туго обвил загорелые запястья, а тонкие губы метнулись к плечам и шее. — ты меня постоянно трахаешь, хочу я этого или нет.              — ты всегда этого хочешь! — не прекращая попыток вырваться.              а следом послышался громкий шлепок и отборная брань.              — я же попросил не дергаться, — погладив покрасневшую ягодицу, ран тут же сжал ее, вызывая у брата тихий вхслип. — и нет, я не всегда этого хочу. просто ты меня не слышишь.              — хорошо, ран, я понял свою ошибку, — голос у светловолосого хриплый и теперь гораздо тише был, плечи напряжены, в тусклом свете уличных фонарей виднелся каждый изгиб литых мышц. — а теперь слезь с меня, пожалуйста.              — зачем? — это даже как-то обиженно прозвучало, и голос рана становился все более приторным. — я же хочу тебя, ринни. — поцелуи постепенно сменялись укусами, оставляя алые метки между линиями татуировки. — ты ведь так любишь нагибать своего старшего братика, так позволь мне еще хотя бы раз это сделать, — длинные косы щекотно ласкали кожу, но словно в противовес им ладони до боли сжали связанные запястья. — тебе же так понравилось, когда мы делали это впервые, — ран давит на младшего, наваливается на него и имитирует толчки, — ты так извивался подо мной, стонал и просил быть быстрее, грубее, трахать тебя глубже и дольше.              — а потом я даже встать не смог, — звучало совсем тихо и сдавленно из-за спрятанного в подушках лица. — ран, давай ты проспишься, а мы завтра об этом поговорим.              — мы поговорим, — каждое слово сопровождалось новым укусом, а хватка на запястьях чуть ослабла, — обязательно поговорим. но сперва ты разбудишь всех наших соседей своими громкими стонами.              когда ран достал из-под подушек тюбик смазки и бросил его около себя, риндо дернулся особенно сильно и даже почти сумел сбросить с себя старшего. почти, ведь длинные пальцы сомкнулись на задней стороне шеи, сдавливая до ноющей боли, а член снова и снова скользил меж ягодиц, холодя кожу выделившимся предэякулятом.              — ран, пожалуйста, — закрывает глаза и не сразу договаривает, заранее понимая, что это все равно ни на что не повлияет, но стоило хотя бы попытаться, — ты же пьян.              — тебя это никогда не останавливало, — приходит вполне ожидаемый ответ.              и тогда младший окончательно замолкает. после нескольких долгих выдохов расслабленно обессиленно опускает голову обратно на подушки, и ран убирает руку с его шеи. гладит по спутанным волосам, словно пытаясь похвалить за смирение, скользит вдоль позвоночника и в ложбинке между упругих половинок, обводит холодными пальцами подрагивающее колечко мышц. и шепчет протяжно:              — я постараюсь осторожно.              и главное слово здесь — постараюсь.              потому что он честно старался.              целовал вновь напрягшуюся спину, когда вводил скользкий палец внутрь брата, нежно нашептывал ему всякие пошлости о том, какой же он гладкий и горячий внутри. такой тугой, что можно кончить лишь от одних мыслей об этом.              и вместе с пальцами он добавлял еще больше смазки, чтобы точно боли не причинить, старательно растягивал пульсирующие стенки. пока наконец-то не нащупал заветный бугорок, прикосновение к которому заставило риндо тихо заскулить, а дальнейшая стимуляция подушечками пальцев — и вовсе ерзать на кровати, выгибая спину и постанывая от удовольствия.              — ну вот, а говорил, что у тебя не встанет, — довольно ухмыляясь, ран обхватывает пальцами прижатый к постели постепенно твердеющий член, — маленький обманщик.              — пожалуйста… — чуть приподняв бедра, риндо толкается в ладонь старшего и едва слышно хнычет, когда внутри него становится пусто.              он и сам это любит — дразнить рана, пока тот не начнет умолять, по-шлюшьи оттопыривая бледную задницу, тем самым призывая поскорее наполнить его. поставить на колени, вжать лицом в кровать и войти одним резким движением, вырывая из горла судорожный вскрик. и при мысли, что сейчас ран может сделать это с ним, наконец-то отомстив за все издевательства, член младшего предательски стал еще тверже, увеличиваясь и уже отчасти болезненно пульсируя, от чего риндо не мог сдержать нетерпеливых всхлипов, позорно потираясь о кровать и уже почти не вспоминая, что десятком минут ранее он вроде как сбежать пытался.              почти. в комнате витал отвратный запах крепкого алкоголя и табака, что постепенно смешивался с ванильным ароматом смазки и липкими щупальцами воспоминаний касался кожи.              у них всегда все было неоднозначно. вязкий коктейль из боли, наслаждения, страха одиночества, неестественно сильной любви и рожденного ею насилия. и приправлено все было разбавленной в алкоголе кровью тех, кто умудрился раскрыть тайну их далеко не братских отношений. никто не смел говорить об этом. даже сами хайтани.              у них большинство разговоров на ментальном уровне проходили, ответы считывались по движениям, разногласия решались на полу или у стены, заканчиваясь испачканными в крови или сперме руками, а то и одновременно. наверное, по ним можно написать книгу «как делать не надо», но братьев никогда и никто не учил, что правильно, а что нет, вот они и выдумали собственную мораль. и даже ее не всегда придерживались.              порой, как сейчас, разум отключался почти полностью. и оставались лишь самые примитивные желания.       наконец-то оказаться внутри, одним движением ворваться в любимое тело и в полной мере почувствовать, насколько туго обхватывают горячие стенки. но вместе с тем рану хотелось еще немного поиздеваться над младшим. надавить пальцами на блестящий от смазки сфинктер, не проникая внутрь, а лишь подразнивая, вырывая из брата жалобный скулеж и неразборчивую брань.              — что ты там говоришь? — ран наклоняется к самому уху младшего. — просишь что-то? — покусывает хрящик, от чего риндо лишь сильнее матерится и прячет меж подушек покрытое румянцем лицо. — неужели хочешь, чтобы я тебя наказал за твою ложь? ведь тебе определенно нравится то, что сейчас происходит, — он скользит ладонью выше, поддевая ремень на чужих руках, и тянет на себя до тех пор, пока рин не поднимает голову. — или мне стоит наградить тебя за эти сладкие стоны? — целует в уголок искусанных приоткрытых губ и отстраняется, так ничего и не услышав. — такой непослушный…              внезапный шлепок порождает несдержанный всхлип и новый поток матов, которые тут же застревают в горле, когда к растянутому входу прикасается набухшая головка члена.              — почему ты так резко замолчал? — пьяно хихикает ран и чуть надавливает, медленно раскрывает риндо. — неужели тебе страшно? боишься, что сделаю тебе больно?              и ему вовсе не нужно слышать ответ: широко раскрытые глаза риндо, слепо глядящие на стену или, казалось, даже сквозь нее, были достаточно красноречивы. воспоминания об их первом — далеко не самом удачном — разе все еще были слишком яркими.       прошибающая поясницу боль липкими призрачными щупальцами будто бы вновь прикоснулась к позвоночнику младшего, скапливаясь слезами в уголках глаз.              они тогда оба пьяные были — все тот же коньяк, каким и сейчас разило от старшего. и та же поза: придавленный к постели риндо, спиной чувствующий жар чужого тела, вздрагивающий от каждого прикосновения и всхлипывающий от одновременно странных и приятных ощущений внутри. а потом ему пришлось давиться воздухом, открывая рот в немом крике, когда после совсем недолгой подготовки ран начал в него входить. слишком больно, слишком быстро, просто на слюне и самоуверенном «да все будет нормально». и так всю ночь, ведь постепенно становилось легче, терпимее, приятнее и абсолютно охуительно.              но острая боль первого проникновения навсегда осталась в памяти, настолько глубоко въевшись в подкорку сознания, что каждая следующая попытка рана вновь овладеть младшим, пресекалась максимально грубо и резко. не помогали ни долгие ласки, ни успокаивающий шепот.              а сейчас вообще ничего этого не было — лишь бесконечный поток пошлых фразочек, шлепки и укусы, чью силу пьяный ран совершенно не контролировал, и сведенные за спиной руки, что уже затекли и неприятно ныли.              но вместе с тем также присутствовало иррациональное желание, чтобы крупный член, который все это время лишь дразнил покрасневший сфинктер, наконец-то оказался внутри. и похуй, что сперва будет больно и даже захочется сдохнуть, задохнувшись собственным криком, пока острые иглы, пронзающие изнутри, не растворятся под напором удовольствия.              рано или поздно младшему хайтани все равно пришлось бы вновь это ощутить: длинноволосый уебок, которого рину не посчастливилось полюбить, никогда ведь не отстанет и любыми путями добьется своего, как бы старательно этот момент не оттягивался.              и осознание этого, как и сложившаяся ситуация, подталкивают к едва слышному шепоту, что позорно прерывался испуганными всхлипами:              — давай уже, хуль ты тянешь?              — хочу, чтобы ты попросил правильно, — ран говорил словно с маленьким ребенком, но все равно оставил новый удар на уже полностью красных ягодицах. — я должен знать, что ты тоже хочешь меня, ринни.              — хочу, — не совсем так… совершенно, блять, не так! но риндо все равно продолжал шептать, лишь бы это поскорее закончилось, — хочу тебя, ран, — закрывая глаза, произнес на грани слышимости, чтобы даже себе не признаваться, что он действительно этого желал, — вставь уже.              — какой у меня хороший братик, — поцелуй в плечо обманчиво нежный.              а проникновение неожиданно медленное. тягучее и отчего-то едва заметное. долгое, как и испускаемый рином стон. блестящие на ресницах слезы так и остаются непролитыми, высыхают от внезапно возросшей температуры, когда головка плавно проходится по простате, пробираясь глубже, постепенно раскрывая обильно смазанные лубрикантом стенки.              — блять, — хрипло тянет ран и замирает, вжавшись бедрами в ягодицы брата, — как же в тебе хорошо.              и риндо хотел бы ответить так же, смачно выматериться сквозь сжатые зубы, и наконец-то признаться, что чувствовать твердый член в собственной заднице, оказывается, просто пиздец как приятно. но он лишь давится новым громким стоном, когда ран, устав ждать хоть какую-то реакцию, начал двигаться.              медленно, словно риндо колыхался на едва заметных утренних волнах, наслаждаясь влажным соленым воздухом и ласковыми лучами солнца. он и не знал, что старший может быть настолько нежным. так плавно проникать внутрь, давая возможность прочувствовать каждый изгиб вздутых вен и привыкнуть, выравнивая рваное дыхание, пока обветренные губы касались цветных волос, невесомо целуя, собирая со спутанных прядей аромат сладкой мяты, что кружил голову не хуже алкоголя.              медленные толчки словно останавливали время, пока ран, легко качая бедрами и до скрипа сжимая простыни, терпеливо ждал хоть малейшего ответного стона. тихого и долгого, что на выдохе сорвался с искусанных губ и сопровождался слабым толчком навстречу. наверное, проще научиться летать на несуществующих крыльях, нежели сдержаться сейчас и не сорваться на бешенный ритм, вбивая младшего в кровать, пока она не сломается.              последние крупицы терпения ушли на относительно постепенное ускорение, когда каждый следующий толчок был сильнее предыдущего и приходилось до синяков сжимать чужие бедра, силой удерживая в удобной позе, пока риндо превращался в бессвязно стонущий комочек, все меньше контролирующий свое тело и хрипло вскрикивающий от особо резкого проникновения. на большее у младшего сил не хватало. лишь судорожно глотать воздух, вновь и вновь содрогаясь всем телом, и слабо дергать стянутыми ремнем руками, что лишь сильнее кожу травмировало, частично до крови разодрав, и кислотой на кончике языка напоминало, что изначально это принуждением было. и плевать, что сейчас до сладкой дрожи приятно.              — ран, — от собственного голоса, высокого и дрожащего, стыдно стало, — пожалуйста, — и словно желая еще больше поиздеваться, старший чуть сменил угол, теперь с каждым толчком по простате проезжаясь и тем самым путая мысли брата, всеми силами мешая ему говорить. — да блять, развяжи меня.              и ведь не зря мешал. сперва и вовсе хотелось проигнорировать просьбу, но когда рин снова и снова выстанывал последние два слова и гораздо более резко руками дергал, пришлось и вовсе остановиться. потянуть за торчащий конец ремня, вынуждая спину прогнуть, и как в начале вечера приблизиться, накрыть собой трепыхающегося брата и шептать сквозь собственные стоны:              — но ты же сразу сбежишь, — и только после этого грубо толкнуться внутрь, чуть ли не кожей впитывая рваный вскрик. — ты всегда сбегаешь. а я так хочу тебя, ринни…              и ран вновь срывается на быстрый темп, полностью забывшись в своих ощущениях. со всей силы вбивается в податливое тело, до крови за дрожащие плечи кусает и теперь уж точно игнорирует все просьбы и оборванные слова младшего. упивается его всхлипами и стонами, что наполнили комнату, и до последнего толчка крепко удерживает связанные запястья.              ран без малейшего сожаления кончает внутрь, целует напоследок взмокшие волосы и падает рядом, все еще улавливая яркие вспышки перед опущенными веками и наслаждаясь последними импульсами оргазма. и лишь полностью приведя дыхание в норму, старший поворачивает голову в сторону брата, наконец-то концентрируясь на чем-то кроме собственных ощущений. и с улыбкой смотрит на мигом притихшего рина, который еще секундой ранее извивался на простынях.              — так ты не кончил, — притворно грустным голосом тянет ран и лениво скользит ладонью вдоль позвоночника младшего, — как жаль, — воцарившуюся в комнате тишину поочередно прерывают звонкий шлепок и довольно отчетливое хлюпанье, с каким в риндо погружаются три пальца. — значит нам придется продолжить.