Ад тебе покажется убогим

Мама уже привыкла. Привыкла приходить поздно с работы зимой и видеть нового друга: Хаккай хрипло смеётся, катая на себе Ману и Луну, но когда видит её, то сразу затихает и сидит прочнее статуи на диване, молча смотря перед собой. Выглядел бы забавно, если бы мама первое время не вела бровью, а лицо младшего не выглядело бы таким напряжённым. — Он что, настолько невоспитанный? — спрашивает она однажды у Такаши, уже давно проводив Хаккая домой. — Он не здоровается в ответ. — Он боится женщин, мам, — отвечает Мицуя с серьёзным лицом, потому что никогда не считал это смешным. Конечно, не то чтобы Хаккай боится — Мицуя до сих пор пытается понять, в чём дело провисаний, но из друга он эту информацию клешнями тянуть не будет, а так маме проще всего объяснить, почему он только едва ли кивает головой и выглядит отстранённо. Она только вздыхает утомлённо, будто это — ещё одна странная деталь на полках её сознания, и с понимающим «ладно» продолжает нарезать картофель, никогда не выпытывая из Хаккая больше одного движения головой. Первое время он боится брать что-то с полок и редко говорит. Такаши молча смотрит на его щеку в синяках, на опущенную голову и идёт к холодильнику искать замороженный тофу — удобно приложить к следу ещё одних драк, чтобы лицо не выглядело на следующий день настолько жутким. Хаккай молчит даже так, прижимая холод к скуле, и всё боится поднять взгляда, будто сейчас Мицуя с хмуро сведёнными бровями даст пощёчину за то, что создаёт проблем — только уже с другой стороны. Но Такаши тянется широкой ладонью к бритой голове лишь с целью заботливо пригладить. Правда, замечая чужое дёрганье, он едва ли касается пальцами коротко подстриженных волос, так и не опуская руку на голову. Понял безмолвно — он его не трогает. — Будешь удон с курицей? Короткое молчание. — Буду. Когда Мана и Луна привыкли к младшему — они делали с ним всё, что могли. Висели, тянули вниз, тащили разрисовывать сломанными мелками косяки в квартире и смеялись, когда тот шутливо их подкидывал и ловил у самого пола. Хаккай наконец улыбался, утыкался носом в макушку Луны и давал Мане держать свой длинный палец, пока та была ещё маленькой. Когда Хаккай привык к ним — он притаскивал книги из «библиотеки Шиба», он отдавал свои старые карандаши или покупал целые альбомы, с улыбкой говоря, что больше не придётся использовать для рисования старые обои. Когда к нему привыкла мама — она мягко трепала бритую макушку и говорила, что он всегда может остаться на ночь. Хаккай не оставался. С синяками по лицу и на руках Хаккай почему-то виновато улыбался и уходил, обещая Мане и Луне, что точно вернётся совсем скоро. Когда он возвращался с кровью у носа — они были в детском саду. — Ты не будешь спрашивать? — задаёт вопрос из-за ватки приглушённо и смотрит перед собой, потому что Мицуя запретил задирать голову. Сидит, держит в руках игрушку Луны — Такаши всучил — и почти не двигается, пока тот утирает влажным платком места у губ и челюсти. — Я просто его ударю, когда пойду с тобой домой. Хаккай поджимает губы. — Не надо. Ты сам сказал, что насилие — для защиты семьи. Такаши проводит платком снова. Ощутимо, но безболезненно, едва ли задирая чужой подбородок, чтобы проверить — оттёр ли он все засохшие пятна брызнувшей крови. Выдох. Он кажется таким громким в тихой комнате их маленького дома. Такаши слабо улыбается. — Ты моя семья. И это Хаккай запомнит на всю жизнь. Про брата Такаши узнаёт чуть позже. Знает, что в истерике люди могут сказать правду, но опухшего лица Хаккая и напуганной Маны хватало, чтобы осторожно прижать к себе вместо ещё одной тысячи вопросов. Не сдавливать, не подавлять, не растворять насильно боль — лишь дать Хаккаю мысль и надежду, что здесь его никто не тронет. Что здесь — семья Мицуи. Молчаливая Мана, которая бывает вредной, тянется маленькими руками к большой ладони Хаккая и нелепо гладит, хмуро и серьёзно смотря в лицо. Он, сидя на полу, не может даже отвести к ней взгляд, беззвучно всхлипывая и только перехватывая её маленькую ладонь в своей, пока Такаши прижимает бритую голову к груди. — Хаккай, — зовёт чётко и строго, — брат говорит, что если плакать тихо, то всё останется тут. Хаккай отводит к ней взгляд медленно, покрасневший и зарёванный, а она, отдав ему свою наивную улыбку, прикладывает ладошку к своей груди, уверенно кивая. Точно. Оно останется здесь и разъест изнутри. — Не бойся, не бойся, — гладит чужое предплечье, потому что дальше не дотягивается, даже если Хаккай сидит на полу, — хочешь, я принесу тебе свою подушку? Мы покричим в неё вместе и неприятности не останется. Это был тот толчок. Который заставил Хаккая выть загнанным зверем. Вернувшаяся с детского сада Луна была рада младшему Шиба. Она запищала, сбрасывая рюкзачок к обуви, заставляя Такаши его поднимать, и тут же запрыгнула на диван рядом с ними, сжимая голову Хаккая в объятиях. Он низко смеётся из-за недавнего срыва, придерживает её осторожно и вызывает у Такаши улыбку, пока тот закатывает для готовки рукава. Сегодня будет рис с овощами. — Мана, Луна, сегодня Хаккай устал, — предупреждает их со спокойным лицом, пока сидит у дивана на корточках. Он так предупреждал о маме. Луна, молча кивая, крепче держит Хаккая за пальцы и внимательно смотрит на брата, чтобы ни одну мысль не упустить, — поэтому мучайте его сегодня поменьше, хорошо? — Мы посмотрим мультфильмы, — кивает уверенно старшая из сестёр и вытягивает руку, играя пальцами. Мицуя издаёт смешок, отдавая ей рюкзак в маленькую ладонь, и ещё раз смотрит на лицо Хаккая, замечая, что отёк стал уже меньше. — Я нарисовала тебя и брата, а ещё Луну и маму! Смотри, Хаккай, ну же! Они и правда его почти не мучили. — В этот раз без ста килограммов соли, — Хаккай смеётся. Жуёт, улыбаясь другу широко, и заставляет в каком-то облегчении опустить плечи. Луна хихикает, болтая ногами под столом, а Мана то и дело щурится на мигающую лампочку у потолка, озадаченно накалывая овощи на палочку и показывая брату шашлычок из моркови и помидоров. — Так нельзя делать, — мягко говорит ей Такаши и своей левой палочкой снимает овощи обратно к рису, не повышая голоса. Она вздыхает, будто её лишили единственного развлечения, и сонно трёт глаза, заставляя старшего чуть напрячься — Мана, которая хочет спать, может быть невыносима. — Почему? Тайджу за вопрос презрительно смотрел сверху-вниз и огрызался. Хаккай молча ест, опуская взгляд в тарелку, а Такаши только улыбается, помогая ей перехватить удобно палочки. Она сама их выбрала, отказавшись в этот раз от детской вилки. — Помнишь, когда тётя перестала к нам приходить? Кивок. — Мы втыкали палочки в рис, потому что она ушла из этого мира. Разве сейчас кто-нибудь уходит у нас? Она хмурится. Смотрит на палочки, выдыхает снова и опускает голову. Дуется. — Нет, Такаши. Извини. Он тянется к ней осторожно и треплет косички, оставляя поцелуй на макушке. — Ты молодец. Всё хорошо. У Хаккая сводит челюсть и пропадает аппетит. Он живёт в бесконечном сравнении постоянно: Такаши не бьёт их, не кричит на них, хрипло смеётся от рисунков на стене, терпеливо хмурит брови, когда Мана и Луна не дают их заплетать и устраивают короткие скачки на диване. Такаши не даёт пощёчину Хаккаю, когда тот начинает загоняться, он спокойно объясняет ему любую вещь в мире и улыбается. Он, чёрт возьми, настолько другой, что Хаккая сковывает неприятная тоска. — Хэй, — старший накрывает ладонью бритую голову, заставляя Хаккая медленно повернуться. Всё ещё похож на кого-то зашуганного в такие моменты, но Такаши держит спокойное и улыбчивое лицо — Хаккай даёт касаться головы, — хочешь и тебе объясню? Вызывает усмешку. — Объясни мне тоже. Они начали мерить рост Хаккая одним летним вечером. Луна и Мана потянули его за руки к ещё одному косяку у ванной, потому что он был шире остальных, и тихо хихикали, когда тот ловил их и держал на руках совсем как принцесс. Луна хлопала по плечам, и тот, опуская их на пол, озадаченно потирал затылок, высматривая бесконечные чёрточки. Где-то криво выцарапана «М», потому что Мана ещё не умела писать, а вот «Такаши» и «Луна» выглядывается чётче всего. — Ну тут я ваш рост не переплюну, — смеётся хрипло и вздыхает будто уже заведомо проигравший, расправляя с напускной понуростью плечи. Луна хмыкает, пока Такаши смеётся на это, и тут же подталкивает Хаккая к своеобразной линейке роста, выглядывая брата с карандашом. — Только смотри, — Луна грозит брату пальцем, — чтобы Хаккай не вставал на носочки! — Он уже жульничает, — с забавной строгостью замечает Такаши, пока младший расправляет плечи и смеётся от лёгкого хлопка по ним ладонями старшего Мицуи, который пообещал сёстрам честность. Хаккай тянет губы в улыбке, пока Такаши, придерживая голову, оставляет ещё одну черту и быстро подписывает линию его именем. — Э, — Луна на выдохе задирает голову и опускает собственные руки в бессилии, чуть вставая на носочки, — где чёрточка, брат?! Он стал выше тебя! Точно. Хаккай уже стал слишком высоким. И чаще улыбался. — Я могу сегодня остаться? Мицуя отрывает взгляд от игрушки, которую зашивал для Луны, с каким-то удивлением. Вечно отнекивающийся, Хаккай старался убежать до глубокого вечера как можно скорее. И если раньше это было нежелание встречаться с мамой Мицуя, то потом объяснение Такаши находил в старшем брате Шиба. Сейчас его друг выглядит таким грустным, что старший Мицуя улыбается слишком мягко, легко сжимая дружеское плечо. — Пока Тайджу не уедет вечером, — Хаккай почему-то начинает оправдываться. — Оставайся здесь столько, сколько захочешь. В воздухе повисло утешающее облегчение — они оба пропустили это чувство сквозь свою кожу. Хаккай всё чаще стал утыкаться носом. Касаться самым кончиком за ухом, у плеча, лезть под челюсть и почти не двигаться. Щекотку Такаши терпел, приглаживая бритую голову, но часто слышал нервное дыхание, будто сам Хаккай ожидал какого-то непринятия близости. Но Такаши только улыбался, когда младший поднимал лицо, чтобы проверить реакцию. Он с каждым днём открывался всё больше. Лез под одеяло, прижимал ладони к животу и шутливо дул в щеку. Без вопросов брал с полки образцы ткани, вёл бровью и рассматривал стежки с умным видом, словно разбирался в этом очень хорошо. Не спрашивал у Такаши разрешения и брал ему еду, заставлял принимать всё без попытки отдавать «долг» и закидывал руку на плечо, притягивая к себе ближе. Шутит, смеётся, утыкается носом в висок и один раз даже внезапно поднял на руки, чтобы прыгнуть в реку позорно и громко прямо в одежде, заливисто хихикая и заставляя Такаши смеяться следом, потому что за грудной клеткой разливалось щекочущее тепло, что смешивалось с кровью. Такаши гладит шрам. Повторяет кривую линию, некогда глубокую, пока Хаккай смотрит ему молча в глаза. Его не нужно утешать — Хаккай давно это принял и только улыбался, когда Мицуя напоминал о красивом лице. — Хаккай зазнайка, — бубнит Мана, пока наблюдает за тем, как Такаши плетёт косы для купленной Хаккаем куклы — они собирают эту красавицу на «собеседование». Младший Шиба готовит в этот раз карри, пока они приводят кукол в порядок. — Это почему? — хрипло смеётся, отдавая пластиковую барышню с крашенными из-за мелков волосами обратно сестре. — Болтает, какой он красивый! Это потому что ты так говоришь, ты! Такаши неловко усмехается, потирая горящую щеку. — Думаешь, это неправда? — Грхх, в этом и проб-ле-ма! Он очень, — она чуть сбавляет громкость голоса, прикладывая ладонь ко рту. Такаши понимает безмолвно и склоняется к ней, прикладываясь ухом за небольшим секретом, — красивый. Зазнайка. Такаши смеётся. Потому что на самом деле Хаккай часто тяжело смотрел в зеркало с бледным зрачком глаза. Смотрел на свой шрам. — Пусть Хаккай всегда готовит, — серьёзно заявляет Луна, пока бегло облизывается от соуса. Хаккай ненавидит готовить из-за Тайджу, но хочет порадовать свою семью чем-то большим вместо игрушек и мелков. Такаши ахает, прикладывая ладонь к груди, а она смеётся громко на всю кухню, знакомо болтая ногами под столом. Мана в этот раз не балуется, жуя молча, только взгляд к Хаккаю поднимает и облизывает ложку — настолько ей было вкусно. Эта кухня давно уже перестала быть для троих. Их здесь теперь четверо. Их семья теперь — четверо. Пока Хаккай не признаётся Такаши в любви.