Ад тебе покажется убогим

— Почему Хаккай перестал к нам приходить? Смотря в зеркало, Мана хмурится, но даёт заплетать волосы. Такаши в спокойном лице не меняется, закрепляя две косы резинкой, и смотрит ей в глаза через зеркало. Она держится серьёзно и строго, словно всё, что брат не сказал бы, будет встречать её осуждение с режущими на корню фактами. Такаши их никогда не обманывал и не скрывал правду, но сейчас ему тяжело признаться: он испугался. Ему тяжело ей рассказать о бесцветном и разочарованном лице Хаккая; ему тяжело рассказать ей о том, как он его оттолкнул. Такие мягкие и смущённые попытки девушек признаться в любви не были похожи на прямолинейное и резкое признание Хаккая. «Я люблю тебя». И у Такаши снова сводит челюсть, потому что он не нашёл ничего лучше кроме «я подумаю, но не отказываю». Так самонадеянно и мерзко, что ему сейчас хочется ударить себя по лбу, потому что Хаккай так отшатнулся, словно впервые за столько лет дружбы Мицуя дал ему пощёчину, а он никогда его не бил. Но хотелось ударить себя. За бесцветность лица Хаккая, за его поджатые губы и какую-то обиду. Это было страшнее, чем вина перед девушками, которым он отказывал прямо. «Ты издеваешься? Я столько лет бегаю за тобой как собака, а ты снова бросаешь мне косточки и хочешь убежать». Молчание. Взгляд тяжёлым уже был у Такаши. «Прости. Я должен был дать тебе право выбора». Из уст Хаккая это звучало фразой Такаши. Той самой, которую он с улыбкой пытался дать своему другу, потому что не обязательно быть как Тайджу и давить на людей. Хаккай воспринимает это серьёзно, Хаккай помнит его слова, но Хаккай хмурится и отводит взгляд, пряча ладони в карманах. Он ждёт от него решения конкретного здесь и сейчас, как, в общем-то, и всегда, но Такаши глотку сковывает страх и что-то неприятно-скользкое. Он не может дать ответ, когда буря за грудной клеткой разрывает кости изнутри, когда какие-то опасения смешиваются с кровью — он не может ответить сейчас. «Я не заставлял тебя бегать за мной, как ты говоришь, собачкой. Но мне нужно подумать. Я не кидаю тебя, но сейчас мне нужно… идти». Тайджу называет Хаккая трусом. Но тогда трусом был только Мицуя. Он моргает, улыбается Мане слабо и поправляет маленький рюкзак у неё на плечах. Она больше всех расстроена тем, что Хаккай не приходит, но ей достаточно одного «он занят», чтобы перестать хмуриться и только верить, что совсем скоро «черепашка» вернётся и они снова будут красить кукол и играть в прятки. Она дуется на Мицую, что тот не зовёт Хаккая к ним домой, и болтает с Луной о том, как скучает по нему. Мана грустно смотрит на черту роста у дверного косяка с именем «Хаккай» и шмыгает носом, потому что он был самым большим и крепким. «А если Хаккай не придёт?» «Прошло всего лишь две недели, Мана». Целых две недели. Хаккай не встречает его у клуба шитья. Хаккай не тянет его в боулинг поиграть с Юзухой. Хаккай не тянет его под крышу магазина от дождя и не зовёт к себе домой показать очередную карту созвездий, потому что он так чертовски любит космос. — Хаккай заболел, — спокойно отзывается Майки и бровью ведёт, но возвращает лицу какую-то отстранённость и снова от запечённой рыбки откусывает кусок, смотря перед собой. Собрание закончилось, а Хаккай так и не пришёл. — Странно, я думал, что он сам тебе скажет и это я услышу от тебя, бро. Мицуя протирает лицо ладонью и садится рядом, пока наблюдает за Дракеном и Баджи. Они оба чинят байк Майки и шутливо ругаются друг на друга, но все тычки слишком лёгкие, чтобы их воспринимать всерьёз — они друг другу ничего не сделают. Вон, уже заливисто смеются и снова ковыряются в железках. — Если у вас проблемы, — начинает Майки, неотрывно наблюдая за друзьями, — то реши это. Хаккай заботится о нас, хотя один из младших. Неважно, что он тебе сказал или обидел — он любит тебя. — Да что ты говоришь, — шутливо Такаши пихает его в плечо кулаком и смеётся хрипло с какой-то неловкостью, но Майки слишком громко глотает сладкий хлеб выпеченной рыбки и поворачивает голову к другу медленно, оставляя лицу какое-то внушающее спокойствие. — Я говорю о любви к друзьям, а ты? Такаши смотрит на него долго и молча. И тихо выдыхает. Они с Хаккаем всегда были про разговоры. Про слова, не скрываемые друг от друга. Про долгие беседы вместо молчанок, но теперь, встречаясь с бледным Хаккаем те редкие разы, тот только молча смотрит в лицо Мицуи и сухо разговаривает с ним, не упоминая тот школьный вечер, когда выпалил такие важные сердцу слова. У Такаши дрожат руки от мыслей, и он так тоскует по другу, что подолгу не может уснуть: у Хаккая всегда были горячие ладони и только летом холодные ступни. Хаккай почему-то вставал в шесть утра и не двигался, всё вслушивался и неловко улыбался Мицуе, мол, всё нормально, просто не могу долго спать. Хаккай открытый даже со шрамами по телу от брата. Хаккай заботливый до сладкого ощущения за грудной клеткой и Хаккай часто показывал Мане и Луне театр теней. Хаккай воровал книги из библиотеки Шиба и читал им всем сказки, хрипло смеясь, когда Луна и Мана говорили, что без Хаккая они спать не лягут. Хаккай невыносимо-невероятный со всем, что с ним происходит, и это заставляет сжимать собственные волосы в пальцах Мицуи, потому что он проебался. Он оставил его со всем этим в одиночку. Но свои проёбы Такаши исправлять нетрудно. Может быть. Поэтому он лезет к Хаккаю в окно. К Хаккаю, который сидел на краю постели явно не в лучшем духе. — Клянусь богом, Така-чан, — Хаккай смотрит немного удивлённо. Ладно, может, у него брови на лоб лезут слишком сильно, готовые слететь с лица, и он подрывается с постели слишком резко, потому что переживает, что Такаши не удержится крепкими пальцами за подоконник. А тут ничего не изменилось: у Хаккая плакаты с космосом, а у того самого окна всё ещё стоит телескоп. Одна стена завешана рисунками Маны и Луны, и Такаши, упираясь крепче носком в едва ли ощутимый выступ, поджимает губы, потому что Хаккай окружил себя их семьёй — семьей Мицуя. — Я тресну тебя, если ты не… — Прости меня, — получается на выдохе и Такаши чуть подтягивается на руках, одним коленом всё-таки забираясь на подоконник и придерживая светильник в виде Луны неожиданно, чтобы тот от толчка ноги не свалился, — что я сбежал. Это не ты трус, Хаккай. — Послушай, сначала залезь внутрь. Но Мицуя поддаётся вперёд, чтобы их лица были близки, и улыбается так вымученно и тепло, что Хаккай замирает с хриплым выдохом, дрожащими пальцами зависая над чужими плечами, почему-то пока что не сжимая их. — Ты замечательный. Такой сильный и крепкий, Хаккай, я не знаю никого сильнее духом, и я так чертовски горжусь тобой каждый раз, когда смотрю на тебя. Я хочу отдать тебе всё, что у меня есть. Пускай у тебя будет всё, — Мицуя осторожно обводит ладонью богатую комнату, даже если Хаккай следит только за его лицом, а не за движением рук, — у меня будет, что отдать тебе. Здесь. Мицуя осторожно сжимает чужую грубую и широкую ладонь, вжимая в свою грудь у самого сердца, и в знакомом жесте тёплой любви сталкивается с Хаккаем лбами, выдыхая тихо и судорожно, едва ли касаясь кончиками носов. Они так делали каждую кошмарную ночь, холодную или тёплую. — Ты можешь забрать всё это у меня, потому что тебя спасал не только я, — он шепчет это едва ли слышно, потому что все эти слова должны принадлежать только Хаккаю, — мы спасали друг друга. Всегда. Но глаза распахиваются, когда слышен подавленный всхлип. Мицуя чуть отшатывается назад, цепляясь за подоконник, чтобы не упасть, и тоже поднимает брови домиком, потому что Хаккай глотает свою обиду и боль, с силой сжимая зубы. — Я не хотел, чтобы ты ненавидел меня. Я не хотел навязываться, но я навязываюсь? Я хожу за тобой как собака, потому что ты тянешь меня к свету, — он звучит так глухо и подавленно, что у Такаши за грудной клеткой запускается обратный отсчёт разрывной, даже если пальцы на ткани футболки принадлежат Хаккаю, — мне было так… так плохо. Я не могу с этим справляться. Я не могу справляться, зная, что тебе было мерзко слышать от меня всё это. Ты можешь не любить меня в ответ, но ты оттолкнул… и я… хаах… мне… Я как придурок, который цепляется за тебя, когда ты можешь справляться без меня. Когда ты можешь жить без меня, но если я так и дальше буду сторониться — я стану как Тайджу. Без тебя я стану как мой брат, потому что ты — единственное, что может… Мицуя его никогда не затыкал. Но его разрывная запустилась. — Пожалуйста, Такаши, не плачь, — Мицуя понимает только сейчас. Он касается ладонью своей щеки медленно, пропуская ком в глотке через тело, и судорожно выдыхает вновь, ненадолго отводя глаза с влажным следом на коже. Он не назовёт Хаккая придурком. Только себя. — Хэй, хэй, хэй, — Мицуя тянется грубыми ладонями к чужим мокрым щекам, не испытывая стыда за их слёзы, — посмотри на меня, Хаккай. Прости меня. Ты поверишь мне? Оттирается носом в жесте любви. Мокро и горячо из-за слёз. — Я люблю тебя, — хрипит в губы и не жмурится только из-за того, чтобы видеть чужое лицо, — я так рад, что ты стал частью моей жизни и я обещаю тебе. Я обещаю тебе, слышишь, что я не буду убегать от эмоций. Я обещаю тебе, что, когда ты не сможешь их обуздать — я буду рядом. Я даю тебе обещание, что это последний раз, когда мы не разговаривали. Хаккай. Хаккай, ты мне веришь? Он тихо смеётся от щекочущего счастья, пока солнце на его подставленной через окно спине выжигает слова признания. — Я обещаю тебе, Такаши, — сипло шепчет Хаккай, стягивая талию родного человека руками, — что ты не останешься с этим один. Где бы мы не были и что бы с нами не стало — я не оставлю тебя одного. Толчок заставляет ткнуться носом в плечо и глухо всхлипнуть. Мицуе так больно показывать собственную горечь, но он стягивает чужую футболку на спине, он вжимается телом, толком не спрыгнув с этого подоконника, и пытается, пытается вжать Хаккая в себя впервые за долгое время, будто ещё немного и они сольются в одно существо, такое дорогое друг другу. С общей болью и тоской. С общей радостью и горечью. Они делят чувства друг на друга, пока обещания Хаккая солнце выжигает на его оголённых руках. И только здесь, когда их тепло и запах смешивается — им не нужны слова. Только сейчас, когда Хаккай ощущается руками и телом, когда Мицуя впитывает в себя чужую горечь и отдаёт свою — им недостаточно слов, чтобы всё это рассказать. Это будет их последний раз, когда они молчали, боясь собственных чувств. Потому что их связь про слова и понимание. — Хаккай, — Мана ревёт, утирая маленькими кулаками глаза, и так резво запрыгивает на чужие руки с пола, что тот хрипло смеётся, щекой прижимаясь к её макушке. Она что-то бубнит про прятки и сказки, что-то хрипло шепчет про слепленые онигири и кашу, пока Луна хмурится и держится, дрожащую губу поджимая слишком сильно, чтобы не заплакать также громко. Держится в стороне, сжимая пальцами плюшевого зайца. Только вот Хаккай, держа Ману на руках, осторожно опускается на колени, упираясь ими в пол, и протягивает ей вторую руку с мягкой улыбкой, в этой тесной и почти облезшей прихожей, где они слишком часто встречались. Луна падает на него буквально тяжело, всхлипывая, и так цепляется за чужой бок, словно тот вернулся из мёртвых. — Не ссорьтесь больше никогда, — шепчет Луна куда-то в плечо, пока Такаши молча садится рядом, наблюдая за своей маленькой семьёй. Они плачут от счастья, крепко стискивая Хаккая, будто давно потеряли его, и своими руками тот мягко обнимает всех троих, носом утыкаясь в бритую макушку. Они не будут ссориться. Потому что их любовь растягивается от Альфа-Центавра и обратно, заражая энергией людей вокруг.

Люби горячо И ад тебе покажется прохладным На плахе неосёдланное завтра Смеётся или плачет над тобой. Люби горячо И рай покажется тебе убогим На плахе дней лежат твои дороги Домой.