The Fall of House of S'chn T ‘gai

Развязка пришла намного скорее, чем я ожидал. На шестой или седьмой день после того, как мы отнесли тело Т’Принг в подземелье разразилась гроза. Старый дом ходил ходуном, до основания сотрясаемый бушующей стихией. Мы с Джимом сидели в моей спальне. Мы не разговаривали о том, что произошло в библиотеке и я вообще не знал, заметили ли они меня. Спок, однако, стал чаще запираться с тех пор, терзаемый, очевидно, своей неспособностью ответить на желания Джима, какими бы странными и неуместными в данной ситуации они не были. — Чем, ты думаешь, всё это закончится? — спросил Джим. Смертельно усталый, он сидел, прислонившись к одному из столбцов кровати. Я сидел по диагонали от него. Никто не мог спать этой ночью. — Ты знаешь, что ничем хорошим, — ответил я. — Я много раз тебе об этом говорил. — Я не верю в без… — Да-да. Ты не веришь в безвыходные ситуации, — перебил я его, потому что сил на вежливость не осталось. — Знаю. Но, Джим… Спок и этот дом… Здесь нельзя выиграть. Только проиграть с наименьшими потерями. Особенно мощный раскат грома сотряс оконные стёкла. Мы оба вздрогнули. С потолка посыпалась очередная струйка пыли. — Мы должны уехать, — продолжил я, когда мы оба смогли оторвать взгляд от трещины на потолке. — Со Споком или без него, но мы должны уехать. Иначе это место нас доконает. Джим закрыл лицо руками. Он вообще пристрастился к этому жесту в последнее время. Этой жуткой ночью, снедаемый мучительной, необъяснимой тревогой, я, однако, чувствовал некоторое подобие той связи, что мы разделяли с Джимом прежде, и которая ослабла в этих стенах. Я был почти благодарен за это. — Иди сюда, Джимми-бой, — позвал я, раскрыв руки для объятий. — Все мы натерпелись за последнее время. Немного дружеского тепла не помешает. Джим убрал руки от лица и улыбнулся, уже сдвинулся с места, чтобы воспользоваться моим приглашением, но в этот момент дверь в мою комнату распахнулась и внутрь ворвался Спок. Он был взвинчен даже больше обычного, хотя я не представлял, что такое возможно. В глазах его сверкало странное безумное веселье. На какое-то мгновение я испугался, что он окончательно помешался, но нет, это был ещё не конец. — Вы здесь, — отрывисто произнёс он. — Вы оба здесь. Он ещё раз осмотрел комнату, оглядел наши потрясённые лица, а потом спросил: — Вы не видели? Вы ещё не видели? Ну, сейчас увидите! С этими словами, предусмотрительно заслонив фонарь, он бросился к одному из окон и распахнул его навстречу буре. В комнату немедленно ворвался яростный порыв ветра, едва не сбив его с ног, разметав полы его сюртука, растрепав волосы. Дождь хлестал в открытое окно, но все мы на мгновение замерли, потому что картина, представшая нашим глазам, была действительно грандиозна. Полумёртвые деревья в саду гнулись под порывами ураганного ветра. В небе клубились густые, тяжёлые тучи, сталкивающиеся и сливающиеся друг с другом, но никуда не двигающиеся благодаря тому, что ветер постоянно менял направление. Тучи заволакивали небо, не оставляя ни единого просвета, не давая проглянуть ни луне, ни единой звезде, и ни единая молния не сверкнула за этот краткий период, однако, мы ясно видели всё буйство стихии из-за неестественного, почти мистического сияния, освещавшего эти тяжёлые массы пара. Жутко сверкала в том же самом свечении беспокойная, истерзанная волнами, поверхность озера. Первым опомнился Джим. Он вскочил с кровати, закрыл окно и обнял Спока за плечи. — Хватит, — сказал он, увлекая Спока в небольшую смежную комнатку, служившую мне гостиной. — Не нужно тебе на это смотреть. Он усадил Спока в одно из кресел и оглянулся по сторонам. — Это бурная ночь, — сказал Джим, заметив на небольшом столике книгу, которую я недавно пытался читать, — но здесь нет ничего такого, чего нельзя объяснить научным подходом. Спок горько улыбнулся, зажмурившись, и я не берусь сказать, что за мысль посетила его в тот момент. — Вот одна из твоих любимых книг, — продолжал Джим, схватив томик сэра Ланселота Каннинга с моего стола. «Безумная печаль», многословная, лишённая истинного вдохновения, вещь, не могла быть любимой книгой Спока, однако её монотонный ритм, вполне мог его успокоить, как это не раз случалось прежде, когда Джим ему читал. Я присоединился к ним, заняв последнее оставшееся кресло, находившееся ближе к ведущим в коридор дверям. Джим читал. И Спок, кажется, его слушал. Во, всяком случае, так я тогда думал. Он отчаянно прислушивался к чему-то, и, кажется, ловил каждый звук речи Кирка. Наконец, Джим дошёл до того места, где Этелред, герой романа, после тщетных попыток войти в убежище пустынника с согласия хозяина, врывается туда силой. — И вот Этелред, чью природную доблесть утроило выпитое вино, не стал долее тратить время на препирательства с пустынником, который поистине нрава был упрямого и злобного, но, уже ощущая, как по плечам его хлещет дождь, и опасаясь, что разразится буря, поднял палицу и могучими ударами быстро пробил в дощатой двери отверстие, куда прошла его рука в латной перчатке, и с такою силой он бил, тянул, рвал и крошил дверь, что треск и грохот ломающихся досок разнесся по всему лесу, — Джим внезапно споткнулся. Спок содрогнулся в своём кресле, и даже мне показалось, что я что-то слышал. Это безусловно была игра воображения, помноженная на звуки бушевавшей за окном стихии, но мне показалось, что я слышал тот самый треск и грохот, раздавшийся, однако, в глубине дома. — Когда же победоносный Этелред переступил порог, — продолжил читать Джим, — он был изумлён и жестоко разгневан, ибо злобный пустынник не явился его взору; а взамен того пред рыцарем, весь в чешуе, предстал огромный и грозный дракон, изрыгающий пламя; чудище сие сторожило золотой дворец, где пол был серебряный, а на стене висел щит из сверкающей меди, на щите же виднелась надпись: «О ты, сюда вступивший, ты победитель будешь, Дракона поразивший, сей щит себе добудешь». И Этелред взмахнул палицею и ударил дракона по голове, и дракон пал пред ним, испустив свой зловонный дух вместе с воплем страшным и раздирающим, таким невыносимо пронзительным, что Этелред поневоле зажал уши, ибо никто еще не слыхал звука столь ужасного. Джим снова замолк, и даже в слабом свете, едва разгонявших тьму, свечей, было заметно, как он побледнел. Дело было в том, что и я сам услышал вопль. Приглушенный, но отчётливый, вопль боли, безумия и ярости. Никто из нас ничего не сказал. Слишком страшно было признавать второе странное совпадение. Спок, всё это время, незаметно подвигавший своё кресло, теперь сидел лицом к двери, и прежняя весёлость сменилась на его лице чем-то другим. Глаза его были широко раскрыты, губы шевелились, словно он что-то шептал, взгляд застыл. Он, кажется, готовился встретить что-то. Что-то ужасное. Сглотнув и собравшись с духом, Джим продолжил читать: — Едва храбрец избегнул ярости грозного чудища, как мысль его обратилась к медному щиту, с коего были теперь сняты чары, и, отбросив с дороги убитого дракона, твёрдо ступая по серебряным плитам, он приблизился к стене, где сверкал щит; а расколдованный щит, не дожидаясь, пока герой подойдёт ближе, сам с грозным, оглушительным звоном пал на серебряный пол к его ногам. Едва он произнёс последние слова, как где-то в доме, там же, откуда донёсся исступленный крик, раздался явственный звон металла. Джим захлопнул книгу, а я вскочил на ноги. Никто больше не мог отрицать, что в доме что-то происходило. Только Спок оставался неподвижным, шепча под нос таинственные молитвы или признания, и сжимая побелевшими пальцами подлокотники кресла. И вот тут мне в голову пришла ужасная мысль. — Мистер Спок, — осторожно начал я. — Ваша невеста страдала кататоническими припадками, не так ли? Случалось ли ей прежде впадать в оцепенение, которое можно перепутать со смертью? — Что ты хочешь сказать? — спросил Джим. — Ты сам признал её мёртвой. — Я мог ошибиться! — ответил я. — С кататониками никогда нельзя быть уверенным в таких вещах. Мы смотрели друг на друга во время этой короткой перепалки, но теперь оба повернулись на Спока. Он трясся от смеха. До сих пор мурашки идут у меня по спине, когда я вспоминаю этот звук. Спок смеялся. И смеялся всё громче. Наконец, он почти хохотал. — Что случилось с леди Т’Принг?! — уже яснее повторил я свой вопрос. — Вы оставили её тело в доме. Хоть раз кто-нибудь озаботился проверить не очнулась ли она?! Хоть раз кто-нибудь поинтересовался этим?! — Мне не нужно спускаться в подвалы доктор, чтобы сказать вам, жива ли она, — Спок, наконец, справился со своей истерикой. Впрочем, он всё ещё улыбался отчаянной улыбкой обречённого на смерть человека. — Так что же вы скажете? — я уже знал, что он ответит, господи помилуй, я знал, что он ответит. Он прикрыл глаза и откинул голову на спинку кресла, всё ещё улыбаясь этой жуткой, больше походящей на гримасу, улыбкой. — Вы ведь знаете, как у меня со слухом, — сказал он. — Я слышу всё, что происходит в замке. И я слышал её. Слышал, как она, сначала едва заметно, пошевелилась в гробу. Я услышал это. Услышал и всё же не сказал. Я слышал, как Джим, поражённый признанием, судорожно втянул воздух. — Я слышал, как она пришла в себя, — продолжал Спок. — Как она начала кричать. Как просила выпустить её, — он свёл брови, словно от боли. — Слышал, как она теряла рассудок, билась в гробу, царапала его крышку. В доме снова раздался грохот, словно скрежет металла о металл, Спок содрогнулся всем телом. Я отчётливо вспомнил тяжёлую дверь, запиравшую вход в подземелье склепа. — Но почему, Спок?.. — потрясённо выдохнул Джим. — Потому что я думал, что так будет лучше. Безумие С’чан Т’гай должно умереть и почему бы не ускорить его конец? — Спок открыл глаза, окинул взглядом сначала меня, а потом Джима. — Да, я слышал, — продолжил он. — А сегодня… Сегодня… Этелред взломал дверь, и дракон испустил предсмертный вопль, и со звоном упал щит... Скажите лучше, ломались доски ее гроба, и скрежетала на петлях железная дверь ее темницы, и она билась о медные стены подземелья! — по его лицу пробежала судорога и он на мгновение умолк. — Господи… — прошептал я, весь ужас ситуации медленно доходил до меня. Мы похоронили невесту Спока заживо. Мы похоронили её заживо. — Несчастный безумец, — пробормотал Спок, который, кажется больше не обращал на нас внимания. Его глаза были прикованы к двери. — Я слышу, как она спешит сюда с укором — зачем я поторопился? Я слышу, как тяжко и страшно стучит её сердце. Он наконец вскочил с кресла, ужас и вина победили то судорожное оцепенение, за которым он привык прятаться. — Я слышу, как она поднимается по лестнице, — сказал он, и голос его звучал гулко и страшно, и глаза его сверкали. — Говорю вам, она стоит за дверью! — вскричал он, указав длинным, дрожащим пальцем на дверь. Не знаю, имели ли его слова некую магическую силу, или то было роковое стечение обстоятельств, но только ветер в этот момент распахнул дверь и на пороге действительно стояла она. Леди Т’Принг. Высокая, укутанная в запятнанный кровью саван. Её длинные чёрные волосы разметались, глаза горели безумной яростью. Исхудавшая и измученная, израненная, покрытая синяками, с сорванными ногтями и запёкшимися губами. Она стояла на пороге, вперив в Спока взгляд пылающих ненавистью глаз. Мгновение она стояла там, вся дрожа и шатаясь, и мы, трое мужчин, тоже не смели двинуться с места, объятые ужасом при виде кошмарной картины. А потом, с нечленораздельным воплем, она бросилась на Спока. Безумная, разъярённая, она сбила его с ног. Они сцепились в предсмертной схватке. — Джим! — крикнул я, потому что, чёрт возьми, помешанный ублюдок заслужил свою участь, а мы всё ещё могли спастись. Джим, однако, был совершенно парализован происходящим. Он так и стоял подле своего кресла, переводя взгляд с дерущихся на полу Спока и Т’Принг на меня. — Идём же! — махнул рукой в сторону двери я. Т’Принг тем временем оседлала Спока и с рычанием сжимала его шею руками. Он цеплялся за её запястья, но, по-видимому, не делал попыток освободиться. Он был решительно настроен покончить с родом С’чан Т’гай. За окном сверкнула молния, в мучительных деталях осветив всю ужасающую сцену. Спок или Т’Принг, не имеет значения, сбили ногой стол, на котором стоял канделябр. Зажжённые свечи посыпались на пол и в комнате начал быстро заниматься пожар. Чудовищный раскат грома, кажется, сотряс дом до самого основания. Дым и огонь быстро заполняли комнату, старые стены содрогались под ударами стихии, и решение нужно было принимать прямо сейчас. — Джим, идём! — воззвал я к нему в последний раз, но в глазах его была написана твёрдая решимость разделить судьбу человека, которого он так отчаянно и неуместно полюбил. Я никогда не смогу понять его самоотверженной страсти и никогда не смогу простить себя за то, что отступился, но поняв это, я бросился прочь. Один. Я бежал изо всех сил. Так, словно от этого зависела моя жизнь, и так оно, наверное, и было. Огонь, стремительно распространялся, гнался за мной по сухому дереву и ветхим драпировкам, лестницы скрипели под моими ногами, и я боялся, что сверну шею на очередном пролёте, или, может быть, меня подведут перила. Наконец, я оказался на крыльце дома. Едва переведя дух, я бросился дальше. Прочь, прочь от этого места и обитавшего в нём безумия. Внезапно, путь мой озарился ярким светом, и я обернулся, не понимая, откуда исходит этот необычайный блеск, ведь за моей спиной оставался лишь огромный дом, заслонявший меня и сад от ночного светила. Но то действительно был свет луны. Яркая, багрово красная, она сияла сквозь трещину, о которой я упоминал раньше, когда впервые приехал сюда. По моему приезду, трещина была едва различима, теперь же она быстро расширялась. Чудовищные порывы урагана налетали на дом, сама земля, казалось, ходила под ногами, и трещина стремительно расширялась. Внезапно, высокие древние стены сдались. Раздался дикий грохот, перекрывающий даже оглушительный рёв бури, и слепящий лик луны полностью явился передо мной. Цитадель безумия пала. Глубокие воды зловещего озера безмолвно и угрюмо сомкнулись над обломками дома С’чан Т’гай.