when Life and Death embrace🥀

      На полгода Феликс ушёл из Подземного Царства. Но ведь и Чанбину не возбранялось подниматься на поверхность.       Деревянный храм ютился на вершине горы и сиял огнём в закатных лучах. Украсили его, как могли: резьбой и росписью. У Феликса были и другие. Из мрамора, с фресками, мозаикой, украшенные золотом. Там для вознесения молитв выстраивались в очередь, а жрецы только и успевали смешивать вино с мёдом и отмывать алтарь от жертвенной крови. Посему Чанбин и выбрал другой храм.       Внутри ещё не развеялся запах дымящих благовоний, а нагретые стены отдавали сосновой смолой. Грудь заполнилась благодатным ароматом. Никого.       Люди не пожалели камня на самое дорогое: алтарь и статую бога. Феликс в цветочной короне просыпал из рога природные богатства. Он не выглядел ни устрашающим, ни легкомысленным. И в этом удивительно походил на себя настоящего. В сердце щемило.       «За такое не жаль и печень отдать» – Чанбин обвёл пальцем каменные завитки. Он методично переставил подношения на пол, каждую тарелку и сосуд, преклонил колени перед алтарём. Прокашлялся.       – О Феликс, сын Зевса, бог весны и плодородия, Владыка Подземного Царства… Я три месяца не видел своего мужа. Не могу думать ни о чём, кроме встречи с ним, потерял всякий покой, – Чанбин глубоко вдохнул, уголки рта сами поднимались вверх. – Милейший из богов, помоги нам скорее воссоединиться…       Тишину нарушал лишь стук веток снаружи. Чанбин ждал. Колени ныли всё сильнее. Подъемы стоп вдавливало в пол. Бёдра затекли. Ветер поцеловал в затылок, принося сладкий цветочно-фруктовый шлейф. Улыбка тронула губы. Чанбин обернулся.       Феликс весь лучился своей божественностью, невероятным внутренним теплом. Он еле удержался от бега. Обнял лицо мужа маленькими ладонями.       – Встань. Это не тот случай, когда тебе стоит преклонять передо мной колени.       – Ну почему же… – горячо прошептал Чанбин, поднимаясь.       Кожа горела от одной близости Феликса. От его запаха, его солнечности и проснувшейся воли. Бог смерти наклонился ближе. Отрывистыми вдохами через приоткрытый рот напитал лёгкие ароматом величия.       – А где подношение? – промурлыкал Феликс.       Глаза распахнулись, Чанбин застыл.       – Богу полагается подношение.       Феликс зарылся в складки чёрной ткани, будто ища сокрытое. А сам сжимал накачанное тело, теснил к алтарю, пока Чанбин не упёрся в него. Но и тогда шаловливые руки Феликса не остановились. Отогнули край хитона, легли на тазовую косточку, большим пальцем проходясь по тонкой коже на сгибе. Щекотно. Нутро затрепетало. Нечто треснуло, как ледяная корка, и по телу заструился жар чистом виде. Он поднимался от ладони Феликса, от того места, где она теперь лежала.       Чанбин вскинул подбородок и ухмыльнулся.       – Ты можешь взять всё, что захочешь.       Феликс опёрся по бокам. Его взгляд замер на губах и подёрнулся поволокой. Между ними – слои ткани, и никакого пространства. Бог весны потянулся за поцелуем, не в силах больше ни секунды противостоять желанию. Он коснулся нежно, почти целомудренно, словно забыл, каково это.       Чанбин напомнил ему, запустил пальцы в светлые волосы. Что начиналось нежно и трепетно – умерло под лавиной страсти. Они терзали губы друг друга, сплетались языками, смешивались дыханиями. Они оба сдерживались слишком долго, и любили друг друга слишком сильно, и скучали безумно…       – Тебя, – бредил Феликс, выдыхая слова в раскрытый рот, – Из всех сокровищ я хочу только тебя.       Он мягко оттолкнул Чанбина, укладывая спиной на алтарь.       – Какое богохульство.       Он лёг, устроился поудобнее. Феликс хитро улыбнулся. Лозы, поскрипывая, оплели лодыжки и запястья, не туго, но ощутимо. Искры азарта всколыхнулись, пронеслись по коже. Феликс обошёл алтарь. Поцелуй, как пожелание сладких снов, теплел в уголке рта.       Бог весны точными движениями расстегнул на Чанбине пояс, развязал концы полотнищ, не поднимая глаз от дела и напевая. Распахнул ткань. Она устлала алтарь чёрным. Мурашки выступили по беломраморной коже, соски затвердели на раскачанной груди. Чанбин поджал пальцы ног. Беззащитный.       – Божественное подношение, – прошептал Феликс и довольно улыбнулся.       Он наклонился. Поцеловал косточку на плече, основание шеи; туда, где сходятся рёбра; в кубики пресса, там и здесь, под коленом... Тепло гуляло над телом, и холод припадал к нему, как только Феликс перемещался. Сердце замирало в ожидании следующего поцелуя. Загустевшая слюна еле проглатывалась. Наконец, Феликс остановился у талии.       Гладил живот ниже пупка, едва касаясь, будто проводил пёрышками. Раздумывал. Вскочил на алтарь. Уселся на голые бёдра Чанбина. Слои багряных одежд укрывали ноги, но не его естество. Чего наверняка и хотел Феликс.       Он проводил рукой в предельной близости, но не касался там, где Чанбин жаждал прикосновений больше всего. Затвердевшая плоть то и дело против воли поднималась над его животом и ложилась обратно под разочарованный вздох.       От возбуждения некуда было спрятаться. Оно распирало изнутри, ломало, Чанбин извивался, связанный по рукам и ногам, в надежде получить хоть немного ласки. Он мучался не один. Под всеми складками нельзя было не заметить, как Феликс его желал. Он облизнулся, замерев языком в уголке.       Потянулся к узлу на плече. Развязал его изящно-небрежно, придерживал спадающую ткань, будто царевна в брачную ночь. Дыхание спёрло. Чанбин пожирал это представление глазами. Загорелое плечо, другое, узкая грудь, рёбра, обтянутые косыми мышцами, тонкая мальчишеская талия… Кольца ткани одно за другим свалились на пол. Румянец залёг под веснушки.       От Феликса шло тепло тысячи солнц. Пушистые ресницы оттенили взгляд, что блуждал по крепкому и уже такому готовому телу Чанбина. А бог весны словно потерялся от доступного ему великолепия. Только на покрасневшей головке блеснули капельки смазки.       – Феликс, – прохрипел Чанбин, – сделай же что-нибудь.       Озорные искорки играли в подсвеченных закатом глазах.       – А ты попроси…       Чанбин сжал кулаки, лозы впились в запястья. Чтобы он и умолял? Но внизу живота тянуло так невыносимо, и Феликс выглядел столь соблазнительно, и они не виделись так долго... Бог смерти рыкнул, принимая условия. Цедил из себя по слову:       – Оседлай меня. Пожалуйста.       Произнести это было для него тринадцатым подвигом. И Феликс подтянулся ближе, чтобы выдать промежуточную награду из поцелуя.       – Поможешь мне?       Как только он повернулся кругленьким задом и перекинул ногу, Чанбин понял, что от него требуется.       – Конечно, любовь моя, – прошептал он под нос.       Приподнял голову и размашисто прошёлся языком между разведённых ягодиц. Феликс ахнул. Сжал половинки до белых следов. Чанбин поцеловал его. Обвёл кольцо мышц, проходился по нему, чуть надавливая, пока кончик не скользнул внутрь. Он входил языком всё глубже, чем приносил несравнимое удовольствие.       Феликс покачивал бёдрами, пытаясь насадиться, протолкнуть язык в себя максимально. Сесть на лицо. Чанбин бы ему позволил. Он был совсем не против не отрываться от него. Но Феликс захотел большего.       «Лучше бы это был храм с фресками». Тогда бы Чанбин мог рассматривать потолок вместо того, что открывалось его взгляду.       Тонкие пальцы Феликса методично погружались в розовое отверстие. Он разводил их внутри себя, постанывая и шумно выдыхая. Всё между его ног влажно блестело от масла, оно стекало по промежности, по внутренней стороне бедра, попало даже Чанбину на грудь. И у него не было сил отвернуться.       Феликс завис над до одури твёрдым членом Чанбина. Приставил головку к растянутому входу и поднял взгляд. Феликс был словно уже не здесь. Опустился, закатив глаза со сладким вздохом. Такой узкий, что темнело в глазах.       – Я… Я отвык от тебя, – прошептал Феликс.       Поставил ладошки на рельефную грудь и приподнялся, кусая губу. Складка залегла меж бровей. Он то и дело посматривал на Чанбина, будто извиняясь. Будто говоря: «Подожди ещё немного».       – Ничего страшного, нам некуда торопиться.       На лице Феликса засияла широкая улыбка, когда он принял Чанбина до конца. Самодовольно глядел ему в лицо, двигая тазом. Каждое его движение – ещё один сноп искр, взметнувшийся под кожей. Грудь дрожала от биения сердца, Чанбин жадно втягивал воздух, но всё было мало. Веки опускались сами. Будто зрение отключалось в угоду осязанию.       Зато слух улавливал каждый оттенок в стонах Феликса, влажное скольжение, шумные вдохи. Древесные стены гасили эхо. Но с закрытыми глазами всё казалось запредельно громким. Собственный рык и дыхание Чанбин слышал будто со стороны.       Ноготки Феликса пытались уцепиться за рёбра, путы крапивой тёрли кожу, вязкие капли натекли на живот. Во рту пересохло. Чанбин подавался навстречу любимому насколько мог, до предела напрягая мышцы. Внутри всё прело, заточенное под кожу в росе испарины. Сладкий аромат Феликса щекотал ноздри.       – Развяжи меня, – Чанбин открыл глаза. – Дай тебе помочь.       Бог весны лишь помотал головой. Он не мог больше говорить – только стонать, опускаясь до упора каждый раз. От виска до виска лицо Феликса покрылось румянцем. Он запрокинул голову. По шее стекала капелька пота. Вдруг движения измельчали, но ускорились, Чанбин царапал края алтаря.       Глаза Феликса закатились, дрожь прошла по всему телу. Он вскрикнул. Миг – и на пресс упали белёсые брызги. Натяжение спало с запястий и щиколоток. Чанбин подхватил размякшего Феликса под бёдра. Он вбивался в ослабшее тело, пока жар внутри не достиг предела, не переполнил, не выплеснулся наружу. Глаза закрылись в блаженстве.       Феликс обессиленно распластался по груди. Приятная тяжесть. Чанбин обнял его рукой, а другой перебирал кудрявые волосы. Обрывки лозы упали с конечностей. Богов не волновала влага между их телами, или та, что по капельке вытекала из Феликса. Этот момент был слишком счастливым и ценным, чтобы нарушать его даже щелчком пальцев. Что-то почти невесомое приземлилось на нос.       Чанбин разлепил веки. На их тела падали, кружась, розоватые лепестки. С потолка вниз проросла яблоня и тоже, казалось, готова была упасть на богов, но почему-то не падала. Магия чистой воды. «Не повезёт же бедолаге, что решится зайти сюда».       Вряд ли в любом другом храме можно увидеть сразу двух богов на алтаре под свисающей яблоней в цвету, осыпанных лепестками и увлечённых друг другом.