Жизнь со смертью

"Мысль о смерти вводит нас в заблуждение, ибо она заставляет нас забывать жизнь." Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Севилий обнаружил на тумбочке возле кровати, письмо неизвестного содержания. Кто-то по видимому решил насмехнуться над ним, потому как хоть содержание письма и было весьма ясным, вместе с тем оно вызывало сомнения. Содержание письма было следующим: "Дорогой, Севилий Чуваков. Мы в полной мере сочувствуем вам и вашему горю. Смерть близкого человека это большая утрата, но личная смерть это утрата ещё большая. И там не менее мы бы хотели видеть вас на вашей собственной похоронной процессии. Надеюсь это будет настоящее веселье. С любовью ваш убийца и все причастные к этому делу" Севилий был несколько удивлён. Это было неожиданно и как некстати. Сейчас было совершено не самое подходящее время для смерти, столько важных дел ждало Севилия - работа, работа и впрочем время проведённое за столом, в большой кипе записей приходящих и уходящих мыслей, в огромной волоките циркулирующей информации. Впрочем переменить что-то он не мог, или по крайней мере не знал каким образом. Он пожал плечами и пустым, не значащим ничего взглядом посмотрел в окно. Ему показалось что он мало что может изменить в сложившейся ситуации, если это было правдой. Если же это было ложью то и переживать не за что, разве что подумать над тем как наказать шутников, если оно того стоило. Зависело от степени безобидности о которой он мало что мог сказать. И тем не менее, чтобы убедиться что это не злая шутка или розыгрыш от коллег и знакомых, он торопясь оделся и покинул свой маленький захолустный домик. На улице было тепло и солнце ярко светило, оживляя природу. Пахло скошенной травой и опавшей листвой. Взгляд Севилия прошёлся по оживленному участку земли, но в какой-то момент приковался к соседу. Сразу же запахло дымом сигарет, причём этот запах очень сильно бил в ноздри. Сам Клавдий, с сигарой во рту и несколько странным, даже траурным видом, стоял прислонившись к дереву. По первому взгляду можно было предположить что его терзали мысли и что-то его тревожило. Он показался Севилию удручённым и даже без преувеличения - опечаленным. Его жёлтое лицо, впалые щёки и неопрятная наружность оставляли желать лучшего. Севилий вместе с размышлениями об обнаруженном письме, подошёл к забору разделявшему их участки и обратился к соседу. Сначало вежливо, подбирая наилучшие слова, но по мере того, как тот его игнорировал, не обращал на него внимания или же всего навсего не слышал, Севилий перешёл на более грубый тон, громкий голос и время от времени в его речи проскальзывала нецензурная брань. После череды нескольких неудачных попыток, Севилий махнул рукой и обернулся. Тревога не покидала его, тусклый и омраченный вид Клавдия внушал в Севилия тоску и волнение. Он не спешил уходить, не собирался торопиться, не планировал с головой рыться в гроб. Смерть пугала его, но не довела до отчаяния. - Мои новости весьма печальны - сказал Клавдий, вынув изо рта докуренную сигарету и бросив его в сторону. Голос его был не сколько печальным, сколько унылым, тихим, робким. - Я мёртв? - неожиданно спросил его Севилий. - Действительно, это так. Я совершенно без понятия как такое могло случиться и тем не менее это действительно именно так. Ты мёртв как никогда прежде - Не верю, не верю. Это я то мёртвый? Я...стою перед тобой, говорю с тобой. Это какое-то безумие - выпалил Севилий. Мельком ему показалось что Клавдий хотел сказать что-то ещё, показалось что тот не договорил или не разъяснил сказанное. Прямо перед глазами Севилия губы соседа слегка подрагивали будто с них сейчас сойдёт слово. Нет, он не мог этого допустить. Он не желал ничего слушать, ему хватало того что прочёл и услышал. - Молчи, молчи. Оставь меня в покое. Я живой, понятно? И я не посмею чтоб меня называли трупом. Тем более ты - последнее слово он сказал максимально грубо, отчётливо указав в него пальцем в качестве презрения. Потом он провёл перед ним рукой, указывая на его внешний вид. Сосед был в чёрном вычурном костюме. Вместе с брюками они выглядели так, будто были сшиты из множества лоскутков различной ткани, пригодной разве что для тряпичных кукол. Озадаченный, удрученный, и недовольный Севилий вернувшись домой первым делом перечитал письмо. Для надёжности даже сделал это несколько раз. Но сколько бы он ни перечитывал, содержание письма одним и тем же, и никак ему не нравилось. Новость показалось ему неправдоподобной, однако в этом нужно было убедиться самолично, чтобы быть твёрдо уверенным в своей неправоте, или же, как хотелось ему верить - в своей правоте. Он осмотрел себя, привёл в порядок, умылся, причесался и успел оглядеть с ног до головы. Никаких признаков смерти, никаких ран и ссадин. Сердце билось, мозг работал, все органы работали как положено. Он подошёл к столу и собственными глазами увидел свежую аппетитную буханку хлеба. Он отломил от него кусочек и ощутил его на ощупь, преподнёс его к носу и почувствовал запах, положил в рот и почувствовал вкус, а вместе с тем услышал и хруст. Он почувствовал как хлеб смягчается у него во рту, и как он прошёл через горло. Нет, слишком много признаков жизни, он никак не хотел верить в свою смерть. Всё говорило о том что он жив. Он применил к себе все представления о жизни, что убеждать его в собственной смерти казалось вопиющей дерзостью. Севилий долго думал. Непривычно долго над одной мыслью. Обычно перед его глазами пробегали тонны информации, кучу газетных статей и не было времени дотошно перебирать все сведения. Сейчас же одна единственная мысль застопорила его, а перед глазами со скоростью полградуса в секунду проходила минутная стрелка часов. Время неминуемо близилось к девяти. Рабочие часы неотступно приближались. Теперь при любом раскладе, при всех благоприятных условиях он физически не успеет на работу. Контора была в получасе пешей ходьбы и в десяти минутах на транспорте. Смысла торопиться не было, к тому же недомогание и головная боль дали о себе знать. В действительности он был не то что болен, он был мёртв. Растерянный, досадный, потерянный и горем убитый Севилий не находил себе место. Он и не знал что чувствовать, не знал к кому обратиться, не знал что делать здесь и сейчас. Одно он знал наверняка - любая новость о собственной кончине, любое упоминание о смерти вынесет его из себя, и внести его обратно будет не самым лёгким делом. Минуту другую, он сновал по дому от окна к шкафу, от шкафа к двери и снова к окну. В этом было мало проку, а то и вовсе не было, но несколько остыть и выветрить из себя чувсто раздосадованности, это ему помогло. Оставалось только оправдаться перед начальством, заявить о том что он болен и чувствует недомогание, после чего без зазрения совести остаться дома и провести время наедине с собой, чтобы собраться с мыслями и разобраться с произошедшим, а также обдумать как поступить. Приглашение на похоронную процессию было не самым заманчивым предложением, однако раз оно имело место быть, то стоит на него ответить либо согласием, либо отказом. Смущало и то, что не было ни адреса отправителя, ни каких-либо других значимых сведений. Часы продолжали настойчиво тикать. Беззвучно тикать в комнате, и нестерпимо громко прямо в голове. Он отвернулся от часов, посмотрел на телефон и вспомнил что хотел позвонить в издательство. В записной книжке, рядом с телефон он обнаружил номер издательства "Гренадёр". Книжка вместе с телефоном и другим множеством подручных вещей, среди которых были карандаш, стакан воды и лекарство, лежали на тумбочке. Не на той где лежало письмо, но на той что находилась в противоположной стороне. Он набрал номер медленно, не спеша, с каким-то трепетом, обдумывая что и как сказать. Даже после последней нажатой кнопки он не был уверен в словах которые выстроились с предложение. Ему показалось что всё это скорее похоже на нелепую отмазку, слишком детскую для взрослого мужчины и слишком живую для мёртвого трупа. От последней мысли он вздрогнул. Мурашки побежали по коже. Он сбросил с себя всё то отвращение, которое вызвала эта мысль и последней павшей мыслью отвращения, на другом конце линии раздался пушистый женский голосок. - Слушаю вас. - Это Севилий - слабым безжизненным голосом сказал мужчина. Пугающая тишина повисла на линии, глаза разбегались по столу, губы с языком перебирали тысячу слов с газетных статей, совершенно неподходящих, совершенно далёких от того, что он хотел донести. Наконец хриплым шершавым голосом Севилий, спотыкаясь о мысли, сказал: - Кажется приболел, кажется совсем дурно. Пожалуй я сегодня останусь дома. - Больны? Да вы что, разве ЭТО сейчас вас беспокоит? Разве ЭТО сейчас так важно? - спросила девушка. - Что? Что не так? Разве я не могу волноваться о своём здоровье? - тихо покашливая в кулак, сказал Севилий. - Дело не в этом. Просто... - девушка на пару секунд затихла, будто перебирала что-то в голове. В какой-то момент послышался едва слышный шелест бумаги. Севилий оглянулся по сторонам, но звук только умолк и никаких признаков движения не было видно. Он снова приподнёс телефон к уху и услышал отчётливый шелест бумаги, недолгий, длившийся чуть больше секунды. Наконец девушка продолжила: - Дело в том что... С вами случилось нечто более трагичное чем лёгкое недомогание - в голосе проглядывалась дрожь. Севилий обострил уши, затаил дыхание, прижал телефон вплотную к уху и с уст сошло тихое, но продолжительное: "таааак" - Вы ведь мертвы - сказала девушка. Было слышно как она с тяжестью выдавила из себя последнее слово. Руки вздрогнули и глаза залились краской, казалось телефон вот-вот сорвётся с рук и обрушится на пол, но перед тем как он удержал в руках телефон, Севилий услышал последнюю фразу, которая раздалась в его ушах сурово, точно приговор перед казнью: " У нас не принято работать мёртвым" Начало этой фразы повисло над головой Севилия как огромный молот, а конец его был ударом в который вложили всю силу.